И даже Смерть нас не разлучит
30 марта 2025 г., 12:35
— Чтоб тебя оглушили адские псалмы! — выругивается Смерть под нос.
Она отшатывается от беспилотника-доставщика, едва не запутавшегося в ее длинных растрепанных волосах, и смотрит бездушной машине вслед, обдумывая то, как было бы прекрасно, если бы механизмы от ее легкого прикосновения затихали так же, как человеческое сердцебиение. Она суетливо поправляет черные пряди, в которые зарывается дикий ветер середины третьего тысячелетия, давно вышедший из-под контроля из-за технического прогресса. Люди, «преисполнившиеся» настолько, что умудрились наладить сообщение-такси с другими планетами и выстроить города до самого неба, вместе с тем как-то упустили из вида тему защиты природы. И вот теперь солнце стало редким явлением, особенно на нижних уровнях человейников, где высотки перекрывают путь лучам ультрафиолета.
До земли просачиваются лишь резкие порывы сквозняков из-за узких коридоров улочек да водопады затяжных ливней — через один кислотных.
Расправившись с прической, Смерть мечет взгляд в Жизнь, ее непроницаемая склера бликует синими всполохами ярости. В ответ на молчаливое негодование ее прародитель, что постоянно в диалогах наедине требует называть его «папочкой», лишь улыбку на пухлые губы цепляет. Он перехватывает ее за локоть и дергает назад ровно за секунду до того, как она успевает ступить на дорожное полотно, над которым на бешеной скорости парит мерцающий неоновыми линиями черный массивный байк.
— Да чтоб я еще хоть раз согласилась выйти в мир живых не в тени! — Смерть отшатывается от Жизни и руками всплескивает, «крича» шепотом: — Никакого порядка!
Она с удовольствием повысила бы голос до громоподобного, да вот незадача: вокруг сотни живых, которым совсем не обязательно знать о том, что двое персон в толпе — выходцы из загробия. Еще повезло, что двадцать четвертый век богат на новшества, призванные «украсить» внешность человека, и они на пару с Жизнью со своими странными переливами радужки не особо выделяются. Скорее, даже выглядят ближе к оригинальному облику людей, ведь ни бриллиантовых зубов — прости господи, пусть ты и из другой религии, — ни металлических протезов вместо конечностей у обоих не имеется.
Жизнь вот даже вырядился в тряпки, соответствующие урбанистической эпохе: блестящие джинсы со вставками голографических нитей, аляпистая майка и дутая куртка неоново-синего оттенка, прекрасно подчеркивающего золотые всполохи по краям его радужки. Смерть на его фоне в привычной черной мантии, таком же темном приталенном платье и на высоченных лабутенах, стащенных прямиком из двадцать первого века, даже кажется какой-то невзрачной.
Признаться, Смерть скучает по годам, ознаменовавшим начало нового тысячелетия из тех пятидесяти, что она уже пашет на грешной земле. Классика миллениалов была очень впечатляющей.
— Не будь такой букой, — вмешивается в ее воспоминания голос Жизни. — Побольше оптимизма. Только посмотри, как занятно они развиваются.
Когда Смерть старается вскрыть его злобным взором, он широко улыбается, ослепляя белейшими зубами, и смахивает светлую челку со лба. Проверив дорогу на наличие очередной летящей тачки, которых над их головами аж несколько уровней, однако и у земли имеются, он хватает Смерть за ладонь-скелет, чьи кости спрятаны под плотными перчатками — вот такое бы даже в этом веке живые не оценили. Он тянет хрупкий высокий силуэт за собой на другую сторону, где маячит синевато-красная вывеска нужного им бара — и снова в неоне, Сиван прокляни бич двадцать четвертого века, полосующего яркостью по зрачкам.
Когда они переступают порог бара — Жизнь косит под джентльмена, открывая перед спутницей дверь, — их приветствует амбал-вышибала. Тот тут же скалится, демонстрируя сапфировые клыки, чем вызывает брезгливую гримасу Смерти — ну никак она не понимает этот сомнительный «девайс» человечества. Она поставила бы на то, что так они пытались уничтожить дантистов, которых три века назад из-за цен приравнивали почти к детям Дьявола, вот только драгоценные зубы — тоже так себе экономия.
Даже в мире, где тяжелые металлы стали на порядок более редкими.
Вышибала что-то пытается провякать о том, что им здесь не место — контингент очень выборочный, оттого и посещение весьма эксклюзивно, — однако Жизни хватает тронуть украдкой его татуированное запястье, чтобы грузный мужчина расплылся в мечтательной улыбке. Он сразу же забывает о лишних посетителях и жмет кончиком указательного пальца на висок, похоже, активируя чип связи, чтобы дозвониться до семьи.
— Всегда работает, — радостно улыбается Жизнь, потирая ладони друг о друга и направляясь к барной стойке.
Смерть молчаливо цокает вслед за ним каблуками, что в этом веке признаны практически рудиментом, и смотрит на собственные руки, черные брови к переносице сдвинув. Все же Жизнь поступил очень несправедливо, изуродовав эту часть ее тела при создании. Но приходится смириться — ее пальцы существуют только для того, чтобы выдирать души из почивших тел, такие вещи всегда выглядят отвратно.
Стоит им усесться у барной стойки в дальнем темном углу, как к ним сразу же подлетает молодой человек, которого оба узнают сразу же. Смерть очень хочется языком цокнуть на стечение обстоятельств, но она сдерживается.
— Добро пожаловать в бар «Жизнь и Смерть», — приветствует их юноша, закидывая белое полотенце на плечо поверх лямки блестящей майки и следом салютуя двумя пальцами, отчего тонкие браслеты на его запястье ласкают слух перезвоном. Он широко улыбается, обнажая зубы, что — на радость Смерти — не украшены ни единым драгоценным камнем. — Могу ли я вам что-то порекомендовать, или вы определились заранее?
— Сейчас-сейчас, — воодушевленно заявляет Жизнь, скользя пальцем по барной карте, выжженной светящимися лазерными буквами на мраморной стойке. — Гнев Тосана, будьте добры.
— Отличный выбор, — будто бы искренне радуется парень, касаясь кончиком указательного пальца виска, где вживлен датчик памяти — записывает заказ. — А ваша прекрасная спутница?
Он взгляд переводит на Смерть, на ободе его радужки бликуют красные мерцающие вкрапления — еще одно усовершенствование, — и вот оттенок даже не удивляет. Этот человек и в загробии был падок на яркие цвета, чем постоянно приковывал к себе внимание.
Неудивительно, что какие-то предпочтения он унес с собой в новый смертный путь.
— Она будет то же самое, — отвечает за Смерть Жизнь, избавляя от необходимости произносить слова в лицо живому — все же ее дыхание для них неприятно даже тогда, когда она не собирается прибирать их души к рукам, а просто мимо проходит. — Спасибо, Тэхен.
Жизнь лукаво улыбается. Упомянутый моментально настораживается, медленно взор переводит на мужчину, что выглядит на тридцать с натяжкой при своем реальном возрасте в несколько десятков тысячелетий, и бровь густую в непонимании вздергивает.
Раздается заливистый смех, напоминающий перелив маленьких колокольчиков.
— Расслабься, мы всего лишь слышали обращение твоих друзей, — поясняет Жизнь свою осведомленность, указывая ладонью парню за спину.
Там громко хохочут представители молодежи, которые, насколько известно потусторонним «боссам», учатся с Тэхеном вместе в Академии правопорядка — современном аналоге тому университету полиции, где этот человек получал профессию в прошлой жизни.
— Оу, — сразу же расслабляется бармен и, широко улыбнувшись, смахивает со лба вьющуюся челку, остро контрастирующую натуральным темным оттенком с радужным ужасом, пользующимся в этом веке особой популярностью.
И выглядит Тэхен таким наивным, что у Смерти новый образ с привычным никак не вяжется. Она исподтишка наблюдает за мальчишкой, что поганил ее существование почти три века подряд, пытаясь обнаружить хоть что-то знакомое, однако на нем и налета белого проводника не заметно. Впрочем, даже отсутствие вызывающей наглости относиться к Тэхену несколько предвзято не мешает.
Этот поганец превратил ее лучшего последователя в сентиментального упрямца!
Смерть с содроганием вспоминает то, чем обернулся союз Тэхена и Чонгука для Департамента. И нет, они не превратились в оружие массового поражения или вроде того, но все равно умудрились создать тысячи проблем на пустом месте. Из-за их выходок фигурально вешались не только Жизнь со Смертью на пару, но и Намджун с Сокджином, несущие ответственность за подчиненных, и еще куча душ на службе у Судьбы, которым время от времени приходилось очень сильно переписывать историю, потому что двое проводников, полюбивших друг друга, внезапно отказались от перерождения, стоило наступить их часу.
В первый «сверхурочный» век их службы все даже происходило весьма невинно. Тэхен почти без усилий доказал, что их пребывание на грешной земле в виде смертных тел не так уж обязательно, и, поддавшись натиску Жизни, ожидаемо вставшего на сторону фаворита, администрация Департамента пошла навстречу, ведь уготованный Судьбой путь для Чонгука, носящего метку лидера еще с первой жизни, мог и подождать.
Однако по прошествии двухсот лет запросы двух проводников перестали попахивать хоть чем-то адекватным. Хосок и Юнги успели переродиться дважды, Сокджин с Намджуном, которые долго оттягивали момент «воскрешения», тоже ушли в мир живых. Они даже успели вернуться через восемьдесят с лишним лет каждый и вновь занять свои посты — после смерти им сделали исключение ввиду того, что достойных замен для отделов «Последней надежды» и «Последнего пути» найти так и не удалось.
Но Чонгук с Тэхеном все никак не уставали пропагандировать вечность вдвоем.
Смерть, признаться, много лет винила в простое планов Судьбы именно белого проводника.
Ее лучший сотрудник и, если оставаться честной хотя бы с собой, горячо любимый «сын» из-за нежданно грянувшей на него любви, что застучала в груди больше-не-мертвым сердцем, совсем забыл о мечте, которую вынашивал тысячу лет. Чонгук наотрез отказывался возвращаться и полностью растерял все уважение к той, кого зовут с подобострастием Матушкой. И нет, он не бросал пренебрежение ей в лицо, но позволял это делать Тэхену, а сам стоял за его спиной нерушимой стеной и так сильно обжигал потемневшим взором, что порой даже Смерти становилось жутковато.
Когда прозвучал запрет на дальнейшее пребывание в загробии, два слетевших с катушек проводника перешли все границы. Запомнив то, как заработали несколько десятилетий наказания, они с завидной регулярностью начали проворачивать то же самое — вмешиваться в мир живых.
Один раз. Второй. Третий. Десятый. Они не делали чего-то особо отчаянного и неудобного — ни разу последствия не стали катастрофическими, — однако бюрократических проволочек и работы Судьбе они наваливали каждым проступком много. Последней каплей стала попытка Тэхена организовать местечковую революцию заблудших. Та тоже не стала чем-то из ряда вон, ведь привлек он всего троих и идею им подкинул пустяковую — шугать смертных. Подобная выходка не рушила порядок вещей в загробии серьезно, однако могла выдать на блюдце еще с десяток лет «наказания» для них с Чонгуком.
Тогда стало понятно, что пора прекращать. Как бы и Жизнь, и Смерть ни были лояльны к сотрудникам, что, вопреки неподобающему поведению, все еще оставались лучшими, терпеть бесконечно они не могли. Выкрутасы Тэхена подрывали порядок — медленно, очень незаметно, однако их систематичность, подобно тонкой струйке воды по камню, все же оставляла нестираемые следы.
Когда заблудших нейтрализовали, обоих проводников вызвали на ковер и дали пятнадцать минут на прощание, не оставив ни единого пути для компромисса.
С еще большим содроганием Смерть вспоминает те жалкие четверть часа, ведь уже тогда она знала точно, что Чонгук и Тэхен больше никогда не встретятся: первому Судьба все еще готовила роль лидера масс, а второму… ему пророчили тихую жизнь в урбанизированном Сеуле уже после того, как его любимая душа, отжив следующий отрезок смертного пути, вновь отправится в загробие.
Чонгуку романтики не обещали, у него на судьбе была написана роль революционера, да и Тэхену не собирались дарить великих чувств подобных тем, которые оба испытали в загробии, потому что…
Все великие истории любви когда-то заканчиваются, верно?
Нашедшие друг друга в смуте загробия светлый и темный проводник и так насладились своей дольше, чем большинство — они провели вместе почти три века.
Ни Чонгук, ни Тэхен в те пятнадцать минут на прощание не высказали ни единого возражения — похоже, заранее готовились к тому, что все конечно. Они не рыдали, не обнимались, не проклинали несправедливость мироздания, а просто забились в углу кабинета Смерти и смотрели друг другу в глаза, крепко держась за руки. А когда секунды прощания оттикали, оба мужчины приняли свою участь с достоинством, твердо посмотрев на «палачей».
После того, как на месте двух проводников не осталось ни единого следа их пребывания, истерика последовала… нет, совсем не от того, от кого было ожидаемо. Жизнь показал себя со всей присущей высшему существу стойкостью.
А вот Смерть впервые за пару тысяч лет расплакалась, как сопливая девчонка из дорам, которые смотрела украдкой, когда у нее выдавались жалкие минуты отдыха — одна растягивалась на несколько лет из-за нехватки выходных, но это детали. Она сама от себя подобного не ожидала, оттого и успокоиться не могла долго.
Ей казалось, что не просто чье-то пребывание в загробии кончилось. Ощущалось так, будто рухнула целая эпоха.
И тогда Жизнь, скрепя сердце, все же вновь нарушил порядок вещей. Он пошел прямиком к Судьбе и потратил вместе с ней несколько недель на то, чтобы переписать историю на ближайшие сотни лет, передав выделенную Чонгуку роль кому-то другому — признаться, Смерть даже имени того счастливчика, чья семья сейчас правит их страной в мире живых, не запомнила.
Когда Жизнь огорошил ее изменениями, она лишь слабо улыбнулась. Не стала вслух произносить, что гордится своим «папочкой», но тот, кажется, и так все понял. Они оба считали, что Тэхен, вопреки всем поступкам, будоражащим экосистему Департамента веками, заслужил право на счастье. Ведь он…
…он стал одним из немногих, кто не побоялся бросить вызов высшим существам ради своей любви.
— Чтобы было не так неловко, могу тоже представиться, — между делом выдает Жизнь и, протянув ладонь Тэхену, озвучивает имя, которым козыряет даже в загробии, скрывая принадлежность к божественной касте от коллег: — Чимин.
— Приятно познакомиться, — Тэхен вновь светит радостной улыбкой, пожимая «божественную» руку, и, посмотрев на Смерть, с любопытством склоняет голову к плечу, отчего длинная цепочка сережки с сигилом Бафомета на конце прилегает к коже над ключицей.
Но та лишь взгляд отводит, чтобы рассмотреть посетителей бара, ведь у нее фальшивых имен в наличии не имеется. Да и общаться со смертными она все еще не горит желанием, даже если смертный тот, кого она несколько веков шпыняла за нарушения субординации.
Она же не Жизнь, чтобы тянуться ко всему, что дышит. Ее среда та, где дыхание вот-вот оборвется.
— Моя малышка стеснительна, не обращай внимания, — подает голос Жизнь.
Смерть на прозвище скрипит зубами, но помалкивает, пытаясь не в первый раз за многотысячелетнее существование найти объяснение: почему она фальшивого Чимина уважает даже вопреки тому, что тот слишком уж много панибратства впускает в свою жизнь — вот такая занятная тавтология.
Тэхен кивает, будто хоть что-то понял, и быстро наливает им заказанного пойла на пару стопок. Однако Жизнь тут же показывает ему четыре пальца, что вынуждает бармена организовать еще две. Поставив алкоголь перед посетителями, он вновь одаривает их широкой улыбкой и, удалившись к своим гогочущим друзьям, сразу же включается в разговор, принимаясь активно жестикулировать.
Легкость во взаимоотношениях с кем угодно он тоже утащил в новый смертный путь.
— Заценила название бара? — со смешком выдает Жизнь, склонившись к уху своей спутницы. — Живые неподражаемы в том, как пытаются связать себя с потусторонним.
— А потом визжат от страха, когда этот мир им открывается, — кривится Смерть.
Ей ли не знать реакцию живых — она главный свидетель всех девяносто с девятью процентов неадекватных истерик при том, что с душами особо не контактирует, сваливая самую тяжелую ношу на своих проводников.
— Тебе не кажется это занятным? — продолжает фонтанировать жизнерадостностью Жизнь — и снова та тавтология, которую в отношении этой персоны избежать физически невозможно.
— Что? — уточняет Смерть, потому что не может даже предположить, о чем в очередной раз ее прародитель вещает — тот скачет с темы на тему усерднее саранчи в годы нашествий.
Уперевшись локтем в барную стойку и опустившись щекой на ладонь, она чуть кривится, ощущая кожей лица острость обнаженных от мышц костлявых фаланг, которой даже перчатки плохая преграда.
— Тэхен вновь пошел учиться на полицейского… — начинает Жизнь.
— Сейчас они называются стражами, — перебивает его Смерть назидательным тоном.
— Да разница-то, — отмахивается тот легкомысленно. — А Чонгук вновь к коням тянется, пусть и металлическим.
Жизнь мечтательно улыбается, возможно, припоминая, как почти полтора тысячелетия назад упомянутый суетился в своих конюшнях. Смерть тоже не может сдержаться, тянет уголки губ вверх, ведь лицезреть Чонгука за работой в той жизни, что в древности происходила, ей удалось — всего один раз, но впечатлений с лихвой.
В этой эпохе она еще не видела Чонгука — все же у нее не так много свободного времени, чтобы шататься по городам в поисках «любимчиков». Но она наслышана о том, что он еще юным подростком увлекся воздушными гонками на парящих мотоциклах и к двадцати трем годам достиг огромного успеха — в Сеуле его знает почти каждый из живых, кто «в теме». Сейчас, насколько Смерти известно, он уже отошел от дел, ведь на последних соревнованиях остался без руки, и с тех пор больше тренирует чем ездит сам.
Не самая плохая жизнь, пусть и тоже с несчастиями.
— Летающие мотоциклы — это пегасы? — внезапно спрашивает Жизнь, двигая к Смерти одну из стопок.
— Генератор идиотских вопросов — твоя вторая должность? — парирует та, с сомнением смотря на переливающуюся радужными бликами жидкость.
Когда человечество решило, что адекватный алкоголь — для слабаков?
— Душнила ты, Смерть, — возмущается Жизнь будто бы искренне, однако широкая улыбка, венчающая фразу, выглядит вполне доброжелательно.
— Так больше не говорят, — делает Смерть именно то, что обозначили — душнит.
— Я не успеваю следить за тем, как меняется лексикон человечества, — Жизнь вновь отмахивается, пробегаясь взглядом по посетителям бара. — Вечно торопятся куда-то…
И это действительно так. На фоне высших существ обычные смертные излишне суетятся. Если бы они находились в кадре кинофильма, контраст Жизни и Смерти со всеми остальными выглядел бы как слабый слоумо — они медленнее двигаются, разговаривают более размеренно, тратят время на то, чтобы оценить окружающих.
Двадцать четвертый век — век скорых решений. Тут все экономят секунды, даже если отдыхают в баре: пьют быстрее, тараторят в разговорах. Наблюдая за хаосом скоростей, сейчас Смерть видит в обстановке больше от себя, чем от Жизни — это ведь она вечно спешит, потому что люди умирают сотнями в секунду, а ей нужно успеть наведаться к каждому.
— Твоими стараниями у них не так много лет в запасе, — пожимает плечами Смерть, напоминая, кто из-за перенаселения с век назад решил сократить среднюю продолжительность на девять процентов, ведь планета все меньше вывозила.
Только сейчас Смерть ловит себя на мысли о том, что для живых, похоже, такое решение высших существ оказалось очень заметным. Они с Жизнью никогда не оценивали нововведение с такой позиции — у них много других забот. Плюс-минус десять лет для них — сущая мелочь.
Однако, может, все же стоило понаблюдать за теми, для кого десять лет — целая жизнь.
Ведь время течет иначе, когда ты бессмертен. Эпохи сменяются, а ты этого даже не замечаешь. Годы текут секундами, а столетия замирают на месте. Но однажды факт развития лупит обухом по голове — тебя едва не сбивает на дороге летающий мотоцикл, а еще вчера, кажется, ты шарахалась от лошадей.
Смерть хмыкает. Опрокидывает стопку, что толкнул ей по барной стойке Жизнь для попробовать — жидкость, что отливами напоминает разводы бензина на мартовских лужах, неприятно саднит костлявое горло.
— Двести лет назад пойло было лучше, скажи? — щелкнув пальцами, с задорной улыбкой спрашивает Жизнь, все сильнее с каждым мгновением раздражая нестихаемой жизнерадостностью.
Честное костлявое, не завись от его существования весь мир в их части планеты, Смерть саданула бы его по горлу своей косой. Если бы, Ад раздери, у нее таковая имелась.
Она не успевает ляпнуть что-нибудь, чтобы хоть немного радость Жизни заглушить, ведь краем слуха улавливает сердцебиение второго из той пары, ради которой они сегодня вышли из тени. Она мечет взор к выходу ровно в ту секунду, когда порог переступает Чонгук со своими друзьями.
Смерть не успевает проконтролировать — на ее губах оседает радость. Увидеть еще одного мальчишку, ставшего близким мертвому сердцу, спустя столько лет приятно. Правда ее брови быстро съезжаются к переносице, ведь она не готова к тому, что Чонгук категорично отличается от привычного образа.
Кажется, Смерть ни разу не видела, чтобы он так улыбался — широко, наивно, задорно. Сколько она его знала, ее лучший проводник всегда был крайне серьезен, мрачен, прямо-таки олицетворение того места, где занимал не последнюю должность.
Сейчас перед ней тот Чонгук, которому термин «живой» ближе, чем когда-либо был излишне экстравертному Тэхену. И даже рука-протез, чей металлический скелет выдает мерцание искусственных синеватых вен по смуглой коже, его не уродует — искусственная конечность поразительно подходит темному образу, что, кстати, единственное из традиционного, ведь Чонгук остался предан черным оттенкам. Да и, на радость Смерти, он, как и Тэхен, не ушел в крайности с внешними усовершенствованиями — те же натуральные волосы, разве что длиннее на порядок и в хвост завязанные; те же татуировки и пирсинг на лице, не омраченные неоновым свечением и больше отдающие духом начала третьего тысячелетия.
— Момент истины, — опрокинув стопку, воодушевленно шепчет Жизнь, потирая ладони в предвкушении.
Смерть глаза закатывает, но не перестает наблюдать за обоими парнями, которые, по воле Судьбы, именно сегодня должны встретиться снова. И это происходит быстро и совсем не так, как предсказывала Смерть, пару часов назад поставившая на то, что и в этот раз первым великую любовь заметит Тэхен.
Но в этот раз раньше сердце с ровного темпа сбивается у Чонгука. Тот, объясняя что-то одной из своих подруг с вырвиглазным зеленым оттенком волос, замечает за барной стойкой Тэхена. Он застывает, обрывая реплику на середине, чуть рот приоткрывает и глазами своими огромными хлопает часто-часто, как если бы старался понять, реально ли увиденное.
— Я выиграл, малышка, — шепчет Жизнь и, узко сощурившись, переводит взор на Смерть. — Говорил же, что в этот раз придется побегать уже нашему малышу Гуки…
— Подговорил Карму? — с подозрением предполагает Смерть.
Ее сегодняшний спутник сладко тянет уголки пухлых губ вверх, но тут же пытается спрятать улыбку, приближая ко рту вторую стопку.
Но Смерть не обманешь — многие пытались, еще ни у кого не вышло.
— Это жульничество, — возмущается она, и у нее даже выходит почти натурально выразить негодование, что для нее, как для главного образца отсутствия эмоций в Департаменте, нонсенс.
— Совсем немного, — счастливо заявляет Жизнь.
Он показывает сколько, сжав большой и указательный пальцы так, что между ними едва пролезет пластиковая подставка под бокал.
И, склонившись к «подруге», шепчет ей в ухо, заставляя черные пряди колыхаться своим дыханием:
— Мне показалось символичным сменить их роли, — и шлифует реплику заговорщицким смешком.
Он ведет подбородком вбок, они оба вновь пялятся на то, как жизнь двух парней преодолевает романтический Рубикон. Вид подошедшего к стойке Чонгука, смотрящего в глаза откликнувшегося на призыв нового посетителя Тэхена так, будто перед ним минимум божество, заставляет Смерть вспомнить лихие деньки, когда весь Департамент стоял на ушах.
Три года подряд, в которые новенький белый проводник обхаживал темного так «скрытно», что об этом был наслышан весь коллектив, им приходилось наблюдать исключительный цирк. Каждый мало-мальски причастный к этим двоим строил теории о том, когда же Чонгук сдастся перед обаянием не отчаивающегося Тэхена. Тогда все души верили, что пусть у темного проводника и не бьется сердце, он все равно не сможет устоять пред широкой, немного ассиметричной улыбкой и пристальным голодным взором проводника светлого.
Наверное, на общих настроениях сказалось то, что роль главных «шипперов» взяли на себя Жизнь и лучший друг того самого «бессердечного» — Хосок аж организовал целый тотализатор, настолько его воодушевила идея. Смерть до сих пор помнит, как тот заявился на порог ее кабинета с предложением позволить душам ставить годы до перерождения на кон этого сюра, за что был оштрафован еще одним десятилетием службы и выгнан взашей.
Чонгук, кстати, так и не узнал о том, что куш в виде нескольких слитков золота — которые бессмертным без надобности, но это детали — сорвал в итоге Юнги и чуть не подрался с Хосоком, когда тот воспротивился его отдавать. Иначе, кто знает, возможно Хосок не переродился бы в кинозвезду, а был стерт кнутом коллеги-друга, в то время на пустые угрозы не разменивающимся.
За своими мыслями Смерть пропускает момент, когда Чонгук пытается завести разговор с Тэхеном, но в ответ получает лишь бокал ярко-салатового пойла и стервозную улыбку, с которой его отшивают.
Отшивает! Тэхен! Чонгука!
Смерть сразу понимает, что тут не могло обойтись без Кармы, чья сучья натура порой рушит не просто жизни людей, а целые государства.
— Тебе все еще обидно за Тэхена? — с подозрением спрашивает Смерть, осознавая и то, кто принципиального духа подговорил на вот это вот безобразие.
— Три года дрочил без взаимности! — всплескивает руками Жизнь, тут же осекается и по сторонам смотрит, проверяя, не стал ли кто свидетелем его экспрессивности. Убедившись, что на него никто внимания не обратил за общим гомоном, он опускает тон до шепота, к Смерти склонившись: — Чонгуку будет полезно потратить немного нервов и времени, чтобы получить приз.
И бровями играет, намекая на какую-то похабщину, которую его спутница стойко игнорирует — привыкла к характеру «папочки» за столько тысячелетий.
— Ты уверен, что Чонгук не забьет? — с сомнением говорит Смерть, наблюдая за тем, как расстроившийся Чонгук возвращается к друзьям, занявшим дальний от барной стойки столик.
— Куда он денется с подводной лодки, — Жизнь беззаботно рукой машет, вновь козыряя шутками не из этого века.
— Судьбу подговорил, — делает вывод Смерть.
— Немного, — он вновь пальцы сводит, отмеряя количество, но теперь такое, что там и волосок не протиснется. — Судьба будет их сталкивать, пока Тэхен не оттает.
Смерть кидает взгляд на упомянутого и успевает заметить, как тот украдкой смотрит в сторону Чонгука. Тот уже сидит рядом с «зеленой» подружкой и отбивается от издевательств двух парней на тему того, как ему дал от ворот поворот красавчик-бармен. И та легкая улыбка, что на губах Тэхена мелькает лишь на секунду, слишком Смерти знакома — она видела ее тысячи раз. Да и слухом чутким она улавливает перебор количества ударов в секунду в груди мальчишки — еще один признак.
— Уже оттаял, — заключает она и расслабляется.
Этим двоим суждено.
— Естественно, — приторно тянет Жизнь и солнечное сплетение потирает ровно там, где у смертных бьется сердце, которого, в силу потусторонней природы, у самого создателя всего ныне существующего в наличие не имеется. — Он еще молод, у него ветер в голове и сучья натура, поэтому он потреплет Чонгуку нервы, — с его губ смешок срывается заговорщицкий. — Но через пять лет Тэхен такую брачную клятву забабахает… Знаешь, что ляпнет? — Жизнь будто бы спрашивает, но ответ ему не требуется совершенно. Скосившись на свою спутницу, он тянет одухотворенно: — «И даже Смерть нас не разлучит». О как, прикинь?
И смехом громким заливается.
— Самонадеянно, — цокает языком Смерть.
Она взор к Чонгуку уводит и, заметив, как тот обращает в сторону Тэхена твердый уверенный взгляд, хмыкает удовлетворенно. Вот это ее мальчик.
— А еще через десять, когда суррогатная мать родит им дочку, они договорятся напиздеть ей о том, что это была любовь с первого взгляда, — продолжает рассказывать Жизнь то, что просто так даже ему знать не положено. — Впрочем, не такое уж вранье. Слышишь, как сердца бьются?
— Немного говоришь у Судьбы подсмотрел? — замечает Смерть, не осуждая ни капли.
Если по-честному, она и сама с удовольствием прочитала бы свиток, посвященный смертному пути этих двоих.
— Совсем кроху, — Жизнь уже привычно пальцами обозначает меру; теперь те плотно прижимаются подушечками друг к другу.
— В этой жизни им повезет? — Смерть подхватывает последнюю стопку, в которой еще плещется «бензиновый» алкоголь, и опустошает ее наполовину.
— Все же прониклась своим лучшим сотрудником? — спрашивает Жизнь.
Он признательно склоняет голову немного, когда ему остатки их жидкого «ужина» щедро жертвуют, ставя перед ним заляпанное разводами стекло. Смерть ответом его не удостаивает, но тот снова и не требуется.
Сглотнув последние капли и со стуком вернув стопку на барную стойку, Жизнь шепотом вскрикивает:
— А орала как на них в последний день, мама дорогая! Все жнецы под себя сходили!
— Не называй моих проводников так, — чуть грубее заявляет Смерть.
На что Жизнь со смехом выдает:
— Боюсь-боюсь, — и ладони в примирительном жесте поднимает. — Признай, что скучаешь по ним.
Жизнь улыбается так заразительно, что Смерть невольно позволяет и своим губам искривиться в слабой ностальгической эмоции. Пусть Тэхен творил полный кошмар в последние два века, пользуясь прорехами в системе, чтобы подольше греть постель любимому темному проводнику, все же…
Если забыть о том, какими утомительными становились разбирательства и попытки подстроить течение жизни под постоянные огрехи, то останется много приятного.
Такую любовь нечасто увидишь и среди смертных, не то что среди жителей загробия.
— Работать пора, — вместо очевидного ответа сообщает Смерть и, поднявшись, смотрит на Жизнь сверху вниз.
— Зануда, — негодует тот, но спорить не начинает, ведь они действительно потратили много минут на «отдых», а там люди все еще мрут и рождаются.
Он тоже встает, смотрит на Чонгука, затем на Тэхена и щурится, замечая, как те переглядываются, пока не пытаясь вновь пойти на прямой контакт. Но Смерть догадывается, что Судьба уже выстроила все так, чтобы снова их столкнуть нос к носу очень скоро.
Подхватив Смерть под локоть и потянув ее к выходу, Жизнь спрашивает тихо:
— А помнишь, как Тэхен подговорил трех заблудших на местечковую революцию, чтобы заработать наказание?
— Слава Сивану, он переродился.
Жизнь хрюкает на то, что упоминать всуе может позволить себе разве что кто-то вроде их двоих.
— Какая ж все-таки любовь… — мечтательно тянет Жизнь, в очередной раз включая то состояние, которое Смерть раздражает больше всего — наивного идиота. Он делает вид, что смахивает слезы со светлых ресниц, и продолжает после наигранного всхлипа: — Сколько раз рисковал быть стертым, лишь бы с ним остаться…
— Он всегда знал, что ты его не сотрешь, — выдает Смерть ровно в тот момент, когда они переступают порог бара, оставляя двух больше-не-проводников проживать смертный путь без их тщательного контроля.
Ведь самое прекрасное, что есть у живых — свобода воли. Пусть Судьба порой в нее и вмешивается, чтобы показать те пути, предназначение которых — подарить счастье.
Подобное лишь на благо, верно?
— Да, всегда знал, — бормочет Жизнь и напоследок позволяет себе к бару обернуться.
Смерть дает ему еще пару секунд, прежде чем щелкает пальцами, опуская на плечи обоих тень.
Однажды они с Чонгуком и Тэхеном встретятся за границей мира живых, но прежде…
…прежде, чем Департамент вновь пожелает Чонгуку и Тэхену доброго дня, они вкусят лучшие дни своих смертных жизней на полную.
В этом даже циничная Смерть не сомневается.
