Департамент Жизни и Смерти приветствует и желает доброго дня

Кофе горчит вязко, стягивает язык излишней крепостью, но Чонгук упорно его глотает, посматривая в окно — люди за стеклом суетятся, торопятся по делам, выглядя по-настоящему живыми. Однако сегодня это не тлеет глухим завистливым раздражением в груди. До слуха вместе с уличным шумом доносится копошение из спальни, и это впервые, когда в квартире находится кто-то еще, что не раздражает тоже. Кажется правильным, уместным и обыденным. До ужаса странным, но все равно комфортным. Чонгук понятия не имеет, как реагировать, поэтому заведомо гасит внутренние истерики, стараясь воспринимать все, как должное. В его кровати спал Тэхен, по его квартире ходит Тэхен, в его шкафу копается Тэхен. Ничего необычного, верно? Пиздеж. Необычное в этом, нахрен, все. — Если бы по чернухе делали конкурсы, они бы один хрен не состоялись; все организаторы вздернулись бы из-за твоей угнетающей ауры, — возмущается Тэхен, появляясь в проходе спальни. — У тебя даже серого нет? У вас в отделе какая-то особая религия, которая кроме черного все запрещает или что? — Ты клялся, что не натянешь мои траурные шмотки, — игнорируя вопрос, говорит Чонгук, вздергивая бровь. Он окидывает пристальным взглядом мужчину, одетого в его черную – естественно — футболку, и подмечает, что та пусть и просторна в талии, все же немного стесняет: Тэхен сам по себе выглядит изящнее, он более жилистый, однако в плечах все же шире. А так и не скажешь. — Предлагаешь пойти топлес? — интересуется тот иронично, ведя себя с самого утра свободнее, чем раньше, словно прошедшая ночь, наконец, позволила ему расслабиться. Пусть говорить о том, что между ними, до сих пор преждевременно, все же он будто отпустил ручник любой скованности. — Или посветить спермой на рукавах? Не думаешь, что начнутся пересуды? — Стиральную машинку изобрели больше ста лет назад, — журит Чонгук несерьезно. — Даже у такого старпера, как я, это чудо прогресса есть. — Я был слишком занят, чтобы о ней вспомнить, — Тэхен играет бровями, намекая, что им явно было не до того, чтобы решать что-то с вещами, которые тот испоганил, соображая предлог для остаться. Они поспали-то всего два часа — Ким согласился на это, когда его взяли на банальное слабо. — Или я должен был между тобой и стиркой выбрать стирку? Он подходит, беспардонно забирает кружку, пригубляет кофе и красноречиво морщится, отплевываясь. Вручает ту обратно, прихватывает пачку сигарет с полки рядом — там последняя, которую Чонгук благородно оставил приводящему себя в порядок ночному гостю, — и, подпалив кончик, выпускает несколько колец в открытое окно. — Разговоры и так пойдут, — Чонгук подцепляет футболку на гибком теле, приподнимая подол над поясом джинсов, на что Тэхен улыбается и жмурится, стоит прохладному пальцу провести по подтянувшемуся в миг животу. — У тебя на лице все написано. — И что там написано? — сладко тянет тот, подаваясь вперед, однако Чонгук тут же отстраняется, за что получает разочарованный взгляд. — Довольный ты больно, — отвечает уклончиво. — А, как известно, загробие для грустных. — Кому известно? — Всем, кроме тебя? Тэхен тихо смеется. Он делает еще одну глубокую затяжку и передает сигарету, тоже проявляя благородство — да, Чонгук, это именно так и называется, тешь себя этим дальше. Тэхен обходит его, прижимается тесно со спины и, проникнув под ткань футболки, укладывает ладони на чужой груди. Подбородок умащивает на плечо, обжигая щеку дыханием, и радостно лыбится. — Не дергайся, дай мне послушать, — просит таким тоном, будто на самом деле думает, что его сейчас оттолкнут. Вина когда-нибудь станет привычной? Чонгуку хочется, чтобы нет. Чтобы она вообще не появлялась. Убогое чувство. Он молчит, не нудя о том, что в ладонях Тэхена ушей анатомически — даже в загробии — не предусмотрено. Стоит смирно, подчиняется без возражений, подносит сигарету к чужим губам, которые, обхватывая фильтр, задевают пальцы Чонгука. Выдыхая дым, Тэхен усмехается, прочувствовав, что от такой невинной ласки сердце бьется быстрее. Обнимает крепче, оставляя на шее легкий, пропахший табаком и почти бессонной ночью поцелуй. Чонгук в очередной раз мучается вопросом, как ему свезло оказаться в этой точке сюжета, и мрачнеет, вспоминая причину. Перед глазами вновь маячит гадкой картинкой выражение лица погибшей девочки и оскал лощеного ублюдка, что поглаживал хрупкую — похожую на стеклянную — фигурку. Тэхен тут же замечает, что атмосфера потяжелела — волшебник херов — и тихо спрашивает: — Думаешь о ней? — Чонгук лишь вздыхает, дергая подбородком вниз. — Жаль, что мы ничего не можем сделать, — не получив ответа и на это, Тэхен напрягается. Наваливается сильнее, чуть выдвигает лицо вперед, поворачивается и пристально смотрит на почерневший негативом профиль. — Не можем же, да? Чонгук пожимает плечами, не желая озвучивать ложные убеждения вслух. Ведь, на самом деле, возможность навредить ублюдку есть. Вот только… чревато это все. Тэхен не донимает больше вопросами, молча ластится, успокаивает одним присутствием и отгоняет лишние мысли навязчивой нежностью, как шипованным кнутом. Вновь становится комфортно, и это помогает опасным думам забиться на задворки сознания на какое-то время. Это ощущение не покидает долго. Чонгук зацикливается на нем, пока они идут вместе на работу, никак не соприкасаясь, но говоря друг с другом вполне оживленно. Не забывает, пока они стоят, тесно прижатые толпой в лифте департамента, когда Тэхен позволяет себе больше, поглаживая чужое тело сквозь ткань так, чтобы не заметили их невольные соседи по подъему. Не выбрасывает из головы на планерке, на которой взгляды одного конкретного ангелка очень очевидны. Из комфортной неги удается выбраться только под конец совещания, и это происходит довольно резко: Чонгуку будто на голову льют ушат ледяной воды со стружкой колючего льда, когда Сокджин просит его задержаться для приватного разговора. Тэхен тоже напрягается, они переглядываются, и в радужках напротив все так же очень очевидно плещется паника; Чону кажется, что сейчас их взоры идентичны до каждого нюанса. Тэхен выходит из кабинета последним и делает это демонстративно неохотно. Он оборачивается через плечо, вцепляясь в ручку двери так сильно, что даже странно отсутствие хруста. Чонгуку становится гораздо теплее внутри, но приходится все же с нажимом кивнуть, чтобы тот сдвинулся с места, не провоцируя появления у Сокджина лишних вопросов, и, хлопнув напоследок дверью недовольно, погрузил помещение в тишину. Чонгук не двигается с места, наблюдая исподлобья за начальником. Тот сидит в глубоком кресле, отвечает прямым взглядом, но почему-то нервничает — теребит манжеты черной рубашки. Они не роняют слов с пару минут, будто каждый стремится гробовым молчанием проверить на прочность оппонента, а после Сокджин начинает говорить совсем не то, чего от него ждут: — Мне жаль, Чонгук, — его тон звучит обеспокоенно, что ему редко свойственно — он в этой богадельне самый уравновешенный нечеловек. Перед следующей репликой Сокджин отводит взгляд и сглатывает громко, его кадык над воротом рубашки дергается. — Я не хотел, чтобы она досталась тебе. Отдел планирования повесил девочку на Хосока, Чимин что-то напутал. Чонгук недоуменно хмурится, не улавливая причины чужой вины, которая отчетливо дрожит на голосовых связках. Пусть Сокджин прекрасно знает истории гибели подчиненных, все же… Раньше он на подобные извинения — а это ведь они, верно? — не разменивался. Чонгук уже встречал на своем пути педофилов, он работает тут тысячу лет, детей в первые несколько сотен погибало похожим образом довольно много. То, что его задело сейчас, связано лишь с тем, что один навязчивый ангелок умудрился как-то сломать отработанный веками организм бессердечного жнеца. Сокджин в курсе? — Не понимаю, о чем ты, — он старается не выдать страха, говоря максимально ровно. Получается не очень, за тысячу безэмоциональных лет он разучился прятать переживания, но попытку себе засчитывает, накидывая лишний балл за старание. — О твоем сердце, конечно, — Сокджин резко переводит на него хлесткий взгляд, и тот тяжел настолько, что Чонгук ощущает его буквально плечами. Их приходится расправить, чтобы те позорно не опустились под гнетом опасений, что в эту самую секунду тянут его в крепкие объятия и кислят на кончике языка. — Тэхен знает, верно? Чонгук молчит, стискивает челюсти, боясь, что сорвется либо на нервный смех, либо на жалкое заикание, потому что очередной момент истины. Он вжимается спиной в стул, каждая его мышца напрягается, будто ему вот-вот предстоит сделать опасный для жизни — какое ироничное сравнение — прыжок, а сердце трепещет за ребрами так сильно, что вот-вот разломает их в гребаное крошево. Сокджин хмурится, смотря пристально: он мечется, изучая позу проводника, а потом буквально — буквально, вашу мать — фейспалмит, досадливо качая головой. В следующий раз, когда он обращает на Чонгука взор, тот становится гораздо мягче, очень похожим на отеческий. — Прости, я забыл, насколько ты мнительный. Я должен был догадаться, что ты напугаешься и забьешься в угол своего очень загруженного мозга, пытаясь решить проблему самостоятельно, — бормочет он сбивчиво. — Как последний дурак ждал, что ты придешь ко мне за ответами сам. А? Чонгук ошарашенно пялится на начальство, часто-часто моргая. Чужие слова не обрабатываются, он проматывает их снова и снова в воображении, и в какой-то момент у него даже начинает кружиться голова, да так сильно, что, не сиди он на стуле, скорее всего, грохнулся бы навзничь. Сокджин улыбается снисходительно. — Сердце — один из предвестников, — говорит он тихо, но ровно, если бы у букв была кардиограмма, та оказалась бы настолько прямой, словно ее чертили по линейке производства лучших мастеров. — Предвестников? — Чонгук мысленно благодарит Ханимим за то, что тон не звучит так визгливо, как он себя ощущает — как позорный чихуахуа перед стаей волков. — Предвестник искупления, — все с той же улыбкой поясняет Сокджин, прищелкивая пальцами. — Твой срок скоро кончится. И вот именно в этот момент на Чонгука снисходит облегчение. После нескольких недель напряжения, бесконечных потоков мыслей, которые настолько отвратительны, что причиняли физическую боль, дурацких косяков на работе; после бури эмоций, что бросила сразу в водоворот Бермудского треугольника, ему говорят о причине, и та совсем не отвратительная. Она тоже грозит тем, что загробный мир придется покинуть, но вовсе не указывает на стирание, а ровно наоборот — сулит перерождение, которого он ждал гребаную тысячу лет. Ему хочется переспросить, чтобы убедиться, что все это не сон. Он уже открывает было рот, но после осекается, когда вспоминает сегодняшнее утро. В груди начинает ныть совсем не так, как должно у того, кого обрадовали скорейшим исполнением мечты. На лицо Чонгука падает тень осознания масштаба ситуации, в которую он загнал себя всего за пару дней, но Сокджин расценивает танец эмоций в его чертах как-то по-своему и тут же торопится пояснить: — Мы не рассказываем об этом заранее, чтобы не облегчать процесс. Все же наша работа, в первую очередь, наказание, — звучит оправданием. — Это жестоко, но и ты знаешь, кто мы такие. Какие бы причины ни были, мы убивали. Мы должны заплатить. Сокджин говорит последнюю фразу как-то отстраненно, его взгляд стекленеет. Чонгук догадывается, что вспоминает начальник, и не задает наводящих вопросов. Он не очень хорошо знает прошлое верховного темного проводника: ему известно лишь то, что тот умер в Когуре, прежде потеряв в войне с Суй всю семью, а после отправившись в подпольную армию. Погиб Сокджин небыстро, успев убить много человек, а в Ад его не пустили, скорее всего, по той причине, что в те времена почти каждый наскребал грехов на долгое искупление, и нужно было не так уж и много для помилования. Чонгук разбираться не хочет, он лишь считает, что лучшего главы «Последнего пути», которым Сокджин является уже как шестьсот с небольшим лет, не найти. — Собственно, для чего я попросил тебя остаться, — переходит Ким к сути. Он наклоняется вперед, упирается локтями в колени и, сцепив пальцы обеих рук, укладывает на них подбородок. Смотрит пристально, серьезно, поджимая губы тонкой полосой. — Я догадываюсь, что сейчас крутится в твоей голове. Ты должен отпустить ситуацию так же, как делал все годы до. Это не твоя история и не твоя проблема. Чонгуку подивиться бы чужой прозорливости, ведь Сокджин не предполагает, не пытается добиться информации намеками, он утверждает. Напрашивается вывод, что прецендент за полтора тысячелетия службы мужчины в ЖиС далеко не первый. Чонгуку согласиться бы с чужими словами, но они вызывают обратный эффект — в груди разгорается огонь неприятия на почве тлеющих углей застарелой ненависти к тому мудаку, кто очень давно превратил его смертную жизнь в ад, позже став пропуском в реальный Ад буквально. Чонгуку не выдавать бы, что предостережения не действуют, но он перестает быть хозяином языку, с которого срывается грубый, очень очевидный вопрос: — Его найдут? — Найдут, — отвечает явно успевший заглянуть в отдел Судьбы Сокджин. — Быстро? Он отводит взгляд, и этого достаточно, чтобы понять — прежде чем мужчину накажут по заслугам, пострадает кто-то еще. Чонгук жмурится, под веками вновь воскресают облики двух окровавленных девочек, так поразительно похожих друг на друга, что они могли бы оказаться сестрами, не будь между датами их рождения тысячи лет. Становится до ужаса страшно, когда приходит мысль о том, что Соен могла переродиться в следующую жертву непойманного педофила. — Это все? — спрашивает Чонгук напряженно — ему не хочется препарировать все это дерьмо дальше. — Я могу идти? У меня много работы. Сокджин сомневается пару секунд, а потом кивает — в этом тоже столько тяжелого напряжения, что оно, окажись материальным, продавило бы пол департамента до самого первого этажа. Чонгук поднимается, склоняет голову вежливо и идет к двери, ощущая вес чужого взгляда на плечах. — Не делай глупостей, — доносится в спину, когда он хватает ручку. Он замирает, и Сокджин продолжает: — Отпусти, и ты скоро переродишься. Пальцы на металле сжимаются сильнее, и Чонгук сцепляет зубы, чтобы не сказать грубость. Он лихорадочно перебирает все, что знает, и находит вопрос, призванный отвлечь. — Сердце Хосока бьется? — спрашивает он, оборачиваясь через плечо. — Нет, у него еще полвека в запасе, — Сокджин ведется. Или делает вид. — Он просто умело притворяется. — А твое? Сначала вопросу вторит лишь тишина. Чонгук недоуменно хмурится и крутится на пятках, успевая заметить, как его начальник прижимает руку к солнечному сплетению. Их взгляды пересекаются, и взор Сокджина настолько говорящий, что ответ удается получить до того, как он звучит вслух. — Уже четыреста двадцать семь лет, — чеканит тот, произнося слова так медленно, будто хочет просмаковать на языке каждую букву. Чонгук прижимается спиной к двери и скрещивает руки на груди. Работа подождет. — Почему ты все еще здесь? — тихо интересуется он, растеряв весь негатив к начальнику в одну секунду. — Отказался от перерождения, — жмет плечами Сокджин, а после озирается по сторонам, рассматривая стены помещения любовно. — Мне здесь нравится. Я могу в любой момент уйти, но пока мне не хочется. Чонгук впервые видит, как его начальник демонстрирует что-то, отличное от выточенного будто из камня красивого лица, и это удивляет сильно. День шоковой терапии какой-то. — Пожалуйста, Чонгук, — Сокджин вновь смотрит на подчиненного, и сейчас в его речи сквозит мольба. — Он не стоит твоего перерождения. Чонгук безмолвно кивает, зная, что чужую просьбу — а последняя реплика была именно ей — выполнит очень вряд ли, и уходит. Он отрабатывает смену на автомате, не в силах выбросить из головы то, что появилось там украдкой и стало навязчивым только тогда, когда Сокджин озвучил вслух. Стоило бы хохотнуть над тем, как начальник, стараясь предотвратить, сделал все намного хуже, вот только смеяться не хочется. Он думает и думает, мысли крутятся в голове зацикленной пластинкой, и с каждым новым оборотом все больше убеждают: Смириться не выйдет. Вечером Тэхен перехватывает Чонгука на выходе из департамента. Он ждет его у ставшего внезапно вечным местом встречи поребрика, а после ступает рядом, моментально подстраиваясь под спешный шаг, и выдает, не размениваясь на прелюдии: — Я иду с тобой, — заявляет, как само собой разумеющееся. Будто мысли читать умеет. Чонгук уже упоминал, что он херов волшебник? — И не пизди, я знаю, что ты задумал, — подтверждает, да, моментально. — Нет, — отрезает Чонгук. — Я тебя не спрашивал, — парирует Тэхен будто бы беззаботно совершенно, но в его ровной спине читается напряжение. — Я залез в отчеты Намджуна и напряг пару душ из отдела Судьбы, завтра мне сольют имя ублюдка. Я знаю, кому передать инфу, чтобы его повязали. — Я думал только о перспективе убийства, — бормочет Чонгук, размышляя, что пора бы перестать удивляться тому, насколько Тэхен за ничтожный отрезок времени прижился в департаменте, раз мог все это провернуть за один день. Он сам похвастаться подобным не может. Ему потребовалось бы приложить больше усилий. Да и он не продумывал пока что-то дальше самой идеи, рефлексируя на протяжении всей смены и определившись лишь с тем, что сделать стоит хоть что-то. И успел немного обмозговать возможный способ, да. Кнут жнеца универсальная вещь. Способен не только сковывать души, но и вредить, причем как потусторонним существам, так и живым. Последним — особо мучительно. Поговаривают, что ощущения напоминают горение заживо, для Чонгука это понятное сравнение, испытанное прямо-таки на себе. Ему такая перспектива нравится. — Слишком просто, — фыркает Тэхен презрительно, немного отставая. — Поверь мне, тюрьма для педофила гораздо страшнее Ада. С ними там творят такие вещи, что все адские духи слюной захлебнутся. Чонгук протяжно выдыхает. Он мастерски огибает прохожих, когда те обступают двух проводников, стоит им оказаться на центральной аллее в паре сотен метров от департамента. — Это вмешательство, — говорит Чонгук предельно честно и серьезно. — Тебя сотрут. Он с удивлением понимает, что это его волнует тоже. Сейчас его волнует дохрена чего нового, и это снова шокирует, однако не ощущается инородно. Чувствуется ровно так же, как Тэхен в его квартире — на своем месте. Странно. — Как жаль, что мне похуй, — саркастично отмахивается Тэхен, следуя за ним по пятам. Чонгук замирает на месте, отчего Тэхен тут же врезается ему в спину. На них обрушиваются тихие ругательства окружающих, потому что застывают они четко посреди толпы, и, идентично тяжело вздохнув и повернувшись друг к другу, они одновременно щелкают пальцами, пропадая из видимости живых. Загробная аура подчищает воспоминания об их присутствии у случайных свидетелей. — Как ты не понимаешь… — пытается Чонгук. — Не спорь, — прерывает Тэхен. Он удерживает лицо Чонгука обеими ладонями, приближаясь вплотную. — Я хочу пойти с тобой, — шепчет он тихо, бегая взглядом по чертам напротив. Поглаживая кончиками пальцев, он дергает уголками губ, а после прижимается на жалкую секунду в ласковом, невинном поцелуе: — Я хочу с тобой всего. Чонгук не может отказать. Язык не в силах воспроизвести три жалкие буквы, когда смотрят так. Он опускает голову и, когда Тэхен его обнимает, прижимается лбом к чужому плечу, которое сквозь тысячи нелепых разговоров и сотни раздражающих «отвали» внезапно стало единственным стержнем. Единственным, на что сердце благодарно стучит: тук-тук-тук. — Сокджин говорил о нем? — спрашивает Тэхен, протискивая руку между ними и прижимаясь ладонью к чужой груди. Чонгук поднимает голову, вновь попадая в плен обеспокоенного взгляда. — Ничего аномального, — отвечает он тихо. — Предвестник перерождения. Тэхен замирает. Его пальцы стискивают черную футболку, и для него новости явно не лучшие, пусть он и растягивает губы в улыбку, которая должна показаться искренней. Но та выходит больше похожей на болезненную гримасу. Сердце бьется аритмично. Они больше не говорят об этом, а, одновременно отстранившись, уславливаются о встрече на следующий день, обсудив нужный адрес, — у них оказывается общий выходной, и Чонгук не уверен, что Тэхен это не подстроил. До самого утра он не показывает носа из дома и снова не спит: беспрерывно пялится в окно, заранее прощаясь с привычной жизнью-смертью, потому что точно знает — спланированный поступок станет последним, его не пощадят, о чем Сокджин сказал прямо и без обиняков. И может, он рассчитывал бы забить однажды, но громкое на эмоции сердце сегодня живет даже без присутствия за спиной одного настойчивого ангелка, что позволяет запомнить, выгравировав на подкорке: Чонгук не дослужит спокойно отмеренный срок, если не вмешается. Одна незнакомая девчонка будет возникать под веками каждый вечер, как это до сих пор делает Соен. Забыть просто не получится. Каждый день Чонгук будет себя спрашивать: А что, если? И шифер его психики треснет точно так, как это происходило у жнецов тысячелетия назад. Когда в следующий полдень он появляется по нужному адресу, Тэхен уже ждет. На красивом лице отпечатана мрачная решимость, за которой кроется столько уязвимости, что и за непроницаемой стеной не спрячешь, и это становится первым звоночком. Он выглядит отлично от обычного: на нем широкие светлые джинсы и невзрачная — темно-серая, кто бы мог подумать, что в его гардеробе такие вещи вообще водятся — толстовка, а волосы подвязаны алой налобной повязкой, которая единственное яркое пятно. Никакой свойственной ему утонченности. Он курит как-то суетливо, смотря в одну точку, и присутствие Чонгука замечает не сразу, что мигает вторым красным флагом. Когда его приветствуют, он лишь отстраненно салютует и, резко крутанувшись на пятках — на его ногах неприметные и местами драные кеды, — движется в сторону высокого полицейского участка — центрального в их городе. Они идут в тени, так что их никто не замечает. Стражи правопорядка снуют туда-сюда, не имея представления о том, что в хорошо охраняемое здание проникли посторонние. Когда они заходят внутрь, Тэхен достает из большого единого кармана на животе лист бумаги и протягивает Чонгуку. Тот видит там только полное имя, пару адресов — жилой и рабочий, — а также несколько нацарапанных предложений о преступлениях мужчины. Он уже хочет задать вопрос, но его опережают: — Этот офицер очень дотошный и умудренный опытом, расследовал самые поганые преступления нашего гнилого города. Он всегда проверяет доносы, даже дебильные, да и к сильным мира сего относится с подозрением. Он начнет копать, не сомневайся. Тэхен ориентируется в коридорах слишком хорошо, чтобы даже на секунду подумать о том, что он тут впервые. Чонгук быстро складывает разрозненные кусочки пазла в новый факт, но не лезет раньше времени с вопросами, пусть ему, конечно, любопытно очень. На четвертом этаже они заходят в отдел насильственных преступлений, и Тэхен замирает на пороге, озираясь по сторонам. Это помещение не самое большое, оно площадью плюс-минус с квартиру Чонгука. Судя по количеству строгих рабочих мест, которые стоят в два ряда у правой стены — сотрудников всего пятеро. На каждом из столов гудят включенные компьютеры, разбросана в беспорядке канцелярия. Ближе к левому углу кабинета разместилась прозрачная доска, на которой развешены фотографии, какие-то бумаги с короткими и не очень надписями, на свободном пластике начертаны черным и красным маркерами странные символы. По краям помещения расставлены металлические стеллажи, доверху наполненные папками с документами. Атмосфера, прямо скажем, рабочая, однако сами полицейские отсутствуют. Тэхен бросает взгляд на висящие на стене часы, кивает и идет дальше — перед ними оказывается длинный коридор, который обнаруживается не сразу, перекрытый одним из стеллажей. Они проходят несколько кабинетов и останавливаются у стекла в половину стены, которое прикрыто изнутри жалюзи. — Они там. Совещание по материалам дела, — поясняет Тэхен, беззвучно постучав костяшками пальцев по окну, и, не дожидаясь ответа, идет дальше. Они заворачивают за угол и, сделав еще два шага, оказываются у светлой двери в самом конце, на которой красуется: «Начальник отдела насильственных преступлений». Внутри слышны звуки шагов. — Он должен присоединиться к брифингу. Дождись, когда он уйдет. А я поброжу тут. Он вновь разворачивается на пятках и уже хочет вернуться обратно, когда его окликают: — Тэхен, — зовет Чонгук. Тот вопросительно вздергивает бровь. — Ты здесь работал? — Он ничего не отвечает, лишь уголки его губ дергаются в подобие горькой улыбки. — Он может узнать твой почерк? — Однозначно узнает, — отвечает Тэхен; его взгляд мрачнеет. — И это наш гарант. Он точно не пропустит донос. Во всякие бредни про загробный мир верит, как младенец. Чонгук вновь хочет возразить, попытаться как-то сгладить ситуацию, сделать хоть что-то, чтобы Тэхен не рисковал своим положением настолько, но тот не дает ему и шанса. Тряхнув волнами прядей, он идет дальше; его силуэт через секунду пропадает за первым же углом. Проходит несколько минут, прежде чем дверь нужного кабинета открывается. Жравший себя под гнетом совести Чонгук тут же изучает внимательно появившегося мужчину. Тот выглядит солидно: ему под пятьдесят, он в выглаженной тщательно полицейской форме, а на его лице очки в тонкой узкой оправе. Виски припорошены щедрой проседью, остальные волосы — темные — зачесаны назад, открывая высокий лоб, расчерченный поперек двумя не самого приятного вида шрамами, которые, вопреки любой логике, придают образу еще большего шарма. Первое впечатление выходит целиком положительным: полицейский кажется серьезным и ответственным, а еще очень — и когда Чонгук думает «очень», это, и правда, очень — располагающим к честности. Он видел за тысячу лет многих людей, научился различать среди них самых гадких ублюдков, и этот индивидуум точно к данной категории не относится. Чонгук согласен с Тэхеном — такому можно рискнуть довериться. Оказавшись в кабинете начальника, он выходит из тени, чтобы материализовать и лист бумаги, и оставляет тот прямо посередине стола, прижав его сверху печатью для документов. Он оглядывается лишь мельком, стараясь не задерживаться, но задержаться приходится: на полке слева от стола стоит несколько фотографий, и на одной из них Чонгук различает… Догадаетесь кого? Тэхен на снимке гораздо моложе — ему, может, лет пятнадцать-шестнадцать, он еще не настолько благородно красив, скорее, даже немного несуразен угловатостью и посредственной наивностью, что светится в совсем невинных глазах. Он широко улыбается, обнимаясь с девушкой примерно того же возраста, и, обнаружив миловидное женское лицо на других изображениях, Чонгук делает вывод, что это дочь начальника отдела. Выходит, Тэхен знаком с мужчиной очень близко. Чонгук больше не задерживается, щелкает пальцами и покидает кабинет. Он проверяет центральное помещение, но своего спутника не обнаруживает. Однако не сомневается, что тот еще в отделе, поэтому изучает другие кабинеты. Заглянув в три из них, он находит Тэхена в последнем, что служит, видимо, комнатой отдыха — тут несколько кожаных диванов, между которыми низкий столик, вокруг того сидят трое мужчин — видимо, их присутствие на планерке не требуется, они наслаждаются перекусом, переговариваясь весело. Тэхен стоит у стены слева от большого окна, на той вывешены десятки фотографий в строгих черных рамках. Он пристально смотрит на один из снимков, будто бы не замечая полицейских, которые то и дело смеются, размеренно попивая кофе — запах в помещении стоит кумаром. Но то, как вздрагивают его плечи на каждый громкий смешок, подсказывает, что этих людей он тоже знает лично. Чонгук замирает сзади и получает подтверждение этого предположения — на фотографии, которую пристально изучает Тэхен, изображены все трое, а также начальник отдела и сам Тэхен — уже взрослее, едва ли младше тех лет, в которые погиб. Непривычный прикид белого проводника объясняется тоже — он точно так же одет на изображении: там все полицейские в гражданском, судя по обстановке, на каком-то отдыхе. Широко улыбающегося Тэхена обнимает за плечи тот самый мужчина, на столе которого оставлено свидетельство чужой вины в надежде получить возмездие. — Он был моим наставником, — тихо вещает Тэхен, когда Чонгук подходит вплотную, едва ощутимо прижимаясь грудью к крепкой спине. Он касается кончиками пальцев острых черт лица упомянутого мужчины, поглаживая. — Хороший полицейский. Честный и принципиальный. Сделает все, как надо. — Ты им восхищаешься, — констатирует Чонгук, улавливая в чужом тоне нужные ноты. Тэхен говорит так, будто начальник посещенного ими сегодня отдела был если не самым важным человеком в его еще-смертной-жизни, то точно одним из. — Он заменил мне отца, — горько поясняет. — Они были друзьями, вместе пошли в полицию, работали бок о бок десятки лет. Я попал к нему под крыло сразу после университета, служил здесь три года. Потом ушел в наркоконтроль. — Почему ты стал сотрудничать с мафией? — спрашивает Чонгук то, что не дает ему покоя все минуты, которые они провели в этом отделе. Тэхен не выглядит тем, кто мечтал использовать систему в угоду преступности города. Тот хмурится, прикидываясь, что не понимает вопроса. — Брось, в ЖиС не попадают просто так. Хосок убил двадцать шесть человек, но все они были из бандитов, которые сжигали деревню за деревней во время очередной войны, он защищал свой народ. Сокджин прикончил сорок военных из китайской армии, которые на его земле убивали и насиловали всех, кто попадался на пути. Юнги помогал в гонениях христиан, потому что фанатики угрожали его семье. Никто и никогда не попадает в департамент, если грешил без веской мотивации. Он не говорит о себе, потому что это тот единственный факт, который в общую закономерность не вписывается — Чонгук оказался в ЖиС, по его мнению, по ошибке. Ведь месть не может считаться тем, что помогает наскрести оправданий на помилование. Месть — то, за что продлевают время в Аду на еще пару сотен лет. Тэхен сомневается с минуту, в которую рассматривает другие фотографии на стене. Потом тяжело вздыхает, ерошит волосы пальцами и, поведя плечами, подходит к окну. Чонгук встает рядом, выглядывая на улицу — вид не то чтобы прямо прекрасный, но тоже стоящий внимания: прямо под окнами высажено несколько деревьев, что летом должны завораживающе цвести. Газон, несмотря на осенние веяния, все еще зеленеет, а тропинки ухожены настолько, словно тут выставку ландшафтные дизайнеры временами проводят. Не такое уж и мрачное место этот участок. — Мой отец был отличным полицейским, настоящим примером, — начинает рассказ Тэхен едва слышно. — Я с детства хотел пойти по его стопам. Обсуждать прошлое вот так, в присутствии других людей, которые понятия не имеют об их существовании, кажется немного криповым. Чонгук слушает внимательно, посматривая на переговаривающихся рядом с ними мужчин через плечо, — те беззаботны, веселы, наслаждаются перерывом, пока рядом бьются осколки мертвого сердца их погибшего коллеги. Крипово, не то слово. — Папу убили при исполнении, когда мне было пятнадцать, — тем временем говорит Тэхен горько. — Мама тащила все на себе, пока я учился, смогла немного расслабиться, когда я устроился в полицию, — он делает паузу, повернувшись к Чонгуку, и тот сразу же перехватывает его взгляд. — Через десять лет после того, как мы остались одни, у нее нашли лейкемию. — Тебе нужны были деньги? — догадывается Чонгук. В груди скребется оглушительное сочувствие. — Мне нравилась моя работа, но она никогда не оплачивалась хорошо, — Тэхен кивает, улыбаясь тоскливо. — Нужная операция стоила столько, сколько я бы за всю жизнь не заработал, — он прикрывает глаза, переводит дыхание, а когда распахивает веки, на его ресницах заметна влага. — Но это не помогло. Три операции не помогли. Мама все равно умерла. — Ты пытался соскочить? — предполагает Чонгук, складывая картинку чужой личности, которая с каждым словом обрастает новыми и новыми деталями. Тэхен пожимает плечами, но жест выглядит утвердительно. Чонгук ни на секунду не сомневается в том, что этот нечеловек, пока еще был человеком, не стал бы предавать самого себя дальше, когда пропала веская причина. Он и нечеловеком, судя по тому, что сделал сегодня, не опустился бы до подобного. — Мне жаль, — говорит искренне. Тэхен тихо усмехается и, отойдя от окна, приближается к забившемуся в угол стальному столу. На нем дутый чайник, несколько пустых кружек, заветренное печенье и с пару плиток шоколада. Он присаживается на краешек, и Чонгук встает рядом, упираясь бедрами в узкий металл. Он внимательно наблюдает за сменой эмоций на чужом лице, впервые на его памяти настолько разбитом — даже в прошлом деле Тэхен не казался морально уничтоженным полностью. — Я ненавидел свою жизнь, Чонгук. Когда к моему лбу приставили пистолет, я даже не дернулся. Мне было настолько хреново в последние годы, что смерть уже не пугала, — бормочет едва различимо. — А потом загробный мир оказался реальным, и меня тут встретили. Встретил ты. Сердце делает кульбит, потому что то, как звучит последняя реплика, кажется до абсурда неправильным. В каждом слове столько благодарности, сколько жнец, который неоднократно оскорблял сидящего рядом ангелка, точно не заслуживает. Ни в этой вселенной, ни в какой-либо другой. — Я знаю, что слишком навязчивый и успел тебя достать, но… — Тэхен заминается на слове, но после, видимо, все же решает говорить честно до последнего, поэтому продолжает: — На меня в последние десять лет жизни очень сильно давили. Мама отрицала мою ориентацию, я признался ей почти сразу после смерти отца, и она думала, что я так на утрату реагирую, особый такой вид траура. Она просила перебеситься и найти уже себе хорошую девушку для создания семьи, а меня женский пол никогда не привлекал. Я бы хотел быть нормальным по меркам матери, но увы… — он тяжело вздыхает, словно, и правда, несет ответственность за то, что никогда и никому не было подвластно. — Да и быть геем в полиции… — Тэхен смотрит на переговаривающихся мужчин и, стоит его взгляду зацепиться крепко за одного из них, кривится, — сложно. Не лучший опыт. Он пялится и пялится на этого человека, и Чонгуку очень хочется спросить, что между ними случилось, но он этого не делает, опасаясь, что тема еще неприятнее той, что они уже ведут. Однако почему-то уверен до абсолюта, что смазливый мужчина, который выглядит чуть старше замершего в старении Тэхена — видимо, они ровесники, плюс-минус, — либо третировал его за личную жизнь, в которую не имел права лезть без разрешения, либо просто высказывал гомофобные убеждения, не зная о чужих предпочтениях. Неприязнь Тэхена заметна. Он вообще, оказывается, достаточно очевиден, если на него смотреть внимательно. — Пойдем отсюда, — Тэхен встряхивается и спрыгивает со стола. Стоит им выйти в коридор, он продолжает: — Я общительный, у меня всегда было много знакомых и приятелей, но я нигде не приживался по-настоящему. Слишком шумный, слишком странный, слишком назойливый… — он бросает на Чонгука взгляд, и в его радужках столько застарелой боли, что от нее становится трудно дышать. — Во мне всегда было всего слишком. Так что моя жизнь была так себе. Он смотрит украдкой на один из столов в общем помещении — свой бывший, похоже — и, мотнув головой, первым выходит из отдела. Они спускаются по лестницам молча, Чонгук не торопит, пусть его и жжет изнутри любопытством. Но он уверен, что Тэхен продолжит сам. — Я умер, и меня встретил ты такой весь из себя красивый, — не разочаровывает ожидания, стоит им оказаться на улице под палящими солнечными лучами, которые решили их сегодня порадовать, но, к сожалению, не могут согреть полноценно. Его лицо красит улыбка, в которой ощущается легкий флер ностальгии. Чонгук плохо помнит их первую встречу — у него таких, как Тэхен, по тридцать душ шесть дней в неделю, — и сейчас ему даже немного жаль, что этот фрагмент бесследно стерся из перечня богатых на «знакомства» будней. — Тут никакого давления со стороны общества, никакой вины за то, что не такой, как надо, — продолжает тот вдохновенно. Он щелкает пальцами, выходя из тени сразу, как они оказываются за пределами запрещенной для простых смертных территории. Чонгук делает то же самое и безропотно идет туда, куда его ведут, внимательно слушая исповедь. — В загробии ты можешь быть, каким угодно, и тебя никто за это не осудит и не принизит. Ты можешь хотеть, кого угодно, и никто не назовет тебя бракованным. — Я тебя принижал, — несмело вклинивается Чонгук. Пусть признавать это под гулкое сердцебиение не хочется от фразы пиздец как, однако врать не хочется тем более. Так было. Это нужно признать фактом и жить — не жить — с этим как-то дальше. — Ты меня не принижал, ты от меня защищался. Это совершенно другое, Чонгук, — поправляет Тэхен, ни на секунду не останавливаясь. Они заходят за угол ограждения участка, и он машет рукой вперед, указывая на небольшой павильон. — Там лучший кофе в городе. Чонгук не успевает уведомить его о том, что деньги смертных не то, что он носит с собой ежедневно — он не то чтобы часто затаривается в магазинах, — когда Тэхен первым походит к крохотной постройке и с широкой улыбкой приветствует ухоженную женщину средних лет, доставая бумажник. Он не дает вставить ни слова, заказывая «самый лютый кофе, который у вас есть, для этого прекрасного молодого человека; напишите ему на стакане, что ему стоит больше улыбаться». Для себя он скромно просит малиновый чай покислее и притоптывает ногой в нетерпении, не продолжая речь там, где их могут подслушать. Через пару минут они прощаются, отходя от невзрачной кофейни с картонными стаканами в руках — милая дама и правда написала запрос на стакане, на что Чонгук не смог не улыбнуться, хоть и старался выглядеть недовольным тем, что за него тут все порешали. Он попытался возмутиться для галочки, но Тэхен осадил его тем, что жнец вообще-то давно не смертный и точно ни разу не женщина, чтобы размениваться на устои феминизма и запрещать кому-то и что-то покупать. И лишь получив скупую благодарность вместе с далеко не скупым смирением, Тэхен продолжает: — Прости, но ты не так загадочен, как тебе кажется, — говорит он, глотает чай и блаженно прикрывает глаза. Чонгук делает то же самое и довольно хмыкает, но вслух о том, что кофе, и правда, отличный, не озвучивает. — На первый взгляд, возможно, но если посмотреть внимательнее, то в тебе не так уж и много тайн. Я тебе не нравился не потому, что я неправильный, а потому, что способен на то, на что ты до недавнего времени не был, но очень хотел. Это очевидно. Он жмет плечами и сворачивает на узкую, усыпанную гравием дорожку. Чонгук послушно идет следом, ощущая себя привязанным на поводок псом, но сквозь скрип упрямства смиряется, что в этом районе ориентируется явно хуже. — Я не доставал бы тебя, не сложись обстоятельства так, как сложились наши, — продолжает Тэхен раскрывать изнанку их «отношений», которые со стороны Чонгука оцениваются гораздо примитивнее. — Я бы спокойно пережил то, что меня отшивает очередной красавчик, но ты оставил неизгладимое впечатление с самой первой встречи, попавшись мне на глаза тогда, когда я с простреленной головой был очень внушаемым, — он прикладывает палец к виску и, издав тихое «пфф», отдергивает; уголки его губ вздрагивают, он едва сдерживается от смеха, иронизируя над своей смертью. — Сначала мне стало интересно, а потом ты задел мое эго. Я с таким никогда смириться не мог. Чонгук глотает кофе и хмурится, пытаясь припомнить, чем именно мог впервые задеть. Но в его воспоминаниях будто вакуум, настоящая черная дыра. Ему кажется, что он общался с Тэхеном плюс-минус одинаково на всем протяжении их знакомства. Тот видит его замешательство и поясняет: — Меня задело то, что ты вообще меня не замечал, — когда он это озвучивает, от него снова веет ностальгией, но не тоскливой. На ум приходит то, что так обычно родители рассказывают детям о том, как бесили друг друга до переломного момента сплетения двух судеб в одну. — Я же только-только умер, нюансы не понимал совершенно. При жизни меня могли сторониться из-за того, что я шебутной, но меня замечали всегда. Люди были падки на мою внешность, это сделало меня достаточно самовлюбленным для того, чтобы мне не нравилось, когда кто-то интересный смотрит не на меня, а сквозь. Его черты искажает веселье, когда они заходят глубже в зелень, оказываясь в парке. Он оглядывается по сторонам, улыбаясь открывшемуся виду. Чонгук делает то же самое, стараясь прочувствовать — раз теперь может — атмосферу максимально. Завидев прогуливающиеся молодые парочки и престарелые семьи с внуками, что медленно вышагивают по ухоженным тропкам, чертящим абстрактную картину сквозь причесанный газон, он даже удивляется тому, что сам никогда не бывал здесь ранее — все же именно такие места ему по душе. Но он предпочитал обычно посещать несколько открытых очень давно пространств, где точно нашел бы то, чего просило мертвое сердце. Поиск чего-то нового до недавнего времени его не привлекал. — Это потом я уже узнал, что вам эмоции подрезали. Признаюсь, это заинтересовало меня еще больше, — Тэхен покачивает стаканом, размешивая осевшую кислинку в чае. — А после я заметил то, что почему-то никто другой в моем отделе в упор не видит. Они все постоянно говорят о том, что ты злобный, жестокий и совершенно беспринципный. Почти как Смерть. Но ты не показался мне таким, когда забирал мою душу, а я потомственный следователь, причем, смею надеяться, не самый плохой. У меня в крови интерес к истине. — Изучал меня? — О да, — кивает Тэхен, растягиваясь в широкой улыбке. — Я следил за тобой. Долго. Когда они проходят мимо первой на их пути пустой скамьи, он кивает в ее сторону и, получив согласие, усаживается. Чонгук опускается следом, и Тэхен тут же придвигается ближе, не позволяя воцариться между ними ни сантиметра лишнего пространства. Но на большее не решается — они все еще видны для живых и все еще в той стране, что слишком консервативна не там, где надо. — Я часто ходил за тобой после работы, — Тэхен задирает голову, укладывается макушкой на спинку скамьи и смотрит вверх, где солнечные лучи играются с листьями деревьев, переливаясь бликами. — Так забавно. Ты никогда не идешь домой сразу. Всегда крутишься в толпе. Я никак не мог понять зачем, ты не просто любую свободную минуту находишься среди живых, ты для этого выходишь из тени. Ты пользуешься транспортом живых, чистишь зубы, спишь, наконец, — последнее он произносит саркастично. — Когда понял, твой игнор почти перестал меня цеплять. — И что понял? — интересуется Чонгук, рассматривая точеный профиль, черты которого становятся выразительнее под таким углом светотени. — Ты прячешься среди живых от одиночества и самого себя, — озвучивает тише, сквозит легкий налет тоски, который тает в щедром понимании. — Мертвые не дают тебе нужного эффекта погружения в социум. Каждый, мертвый он или нет, всегда стремится к тому, чтобы не оставаться одному, банальный инстинкт выживания. Когда это не удается получить, становишься глубоко несчастным. И знаешь… Он замолкает на долгий десяток секунд, словно ему нужно время, чтобы подобрать верные слова. Потом поворачивает голову, прижимаясь щекой к дереву скамьи, и смотрит так проникновенно, что будто в самое нутро. — Ты напомнил мне меня в последние годы жизни. Я так же пытался крутиться в толпе в поиске хоть чего-то, что даст мне почувствовать свое место. Но постоянно разочаровывался. Мне знакомо поганое ощущение, когда кричишь, но никто не слышит. Знакомо сильнее, чем я хотел бы, — с его губ срывается тоскливый выдох, но после те опять растягиваются в улыбку. Он, оказывается, любит так открыто улыбаться, если ему отвечаешь тем же. — Это стало контрольным выстрелом. Я увидел в тебе свое место, даже если понимал, что ты нихрена не чувствуешь и это гребаная утопия. Ты и шанса мне не оставил. Тэхен забивает на окружающих, протягивает руку и касается щеки Чонгука. Надавливает большим пальцев на скулу, с нажимом ведет ниже, будто стремится впитать ощущение кожей, а в глазах закручивается воронкой буря понимания. И, наверное, такое понимание — убогая штука. Траурная, схожая с тихим: «Соболезную» в коморке колумбария, когда стоишь напротив соседствующих друг с другом урн с прахом людей, что при жизни не были знакомы. Что-то про горечь и отчаяние. Однако все равно становится теплее. Особенно когда Тэхен завершает вкрадчивым: — Я чертовски, чертовски сильно увлечен тобой, Чонгук. Вряд ли ты это за два блядских года не заметил, конечно, но, думаю, ты должен услышать это от меня. И, щелкнув пальцами, затягивает в поцелуй так быстро, что Чонгук едва успевает скрыться в загробной тени следом. Прогулка-дело заканчивается быстро, и в этот раз проводники пересекают порог квартиры Тэхена, с которой пусть началось не все, но многое. Та значительно меньше жилища Чонгука, однако при этом гораздо уютнее — в небольшой студии преобладают пастельные оттенки, в ней не так много мебели, но она изящная, декоративно примечательная. Вся атмосфера не выглядит так безжизненно — в ней чувствуется присутствие хозяина, в каждой мелочи. Тут множество знаковых вещей, которые Тэхен тащит сюда без устали, и пусть сейчас впечатанный лопатками в стену Чонгук не рассматривает убранство, он уверен, что за те месяцы, которые он тут не был, арсенал безделушек на полках увеличился. Он оставляет мысленную галочку не забыть потом вновь изучить чужой дом — внимательнее, чем в прошлый раз, — и проваливается в глубокий поцелуй, в который его вовлекает Тэхен, который накидывается с такой жаждой, словно едва дотерпел до того, как дверь за ними с громким писком закроется. Он всегда загорается так быстро. В кусачих поцелуях чувствуется отчаяние. В том, как они держатся друг за друга, как трещит ткань под сильной хваткой, слышится плач последних дней, потому что как бы они ни замалчивали, что каждый совершенный ими сегодня поступок и каждое слово уже отпечаталось в свитке Судьбы, этот факт не перестает быть решеным. Но они предпочитают о нем на время забыть, оставив ждать за прочными стенами и толстыми стеклопакетами крохотной квартиры. Вокруг пахнет чем-то приятным, пряным, но ненавязчивым, что хочется вдохнуть носом голодно, разбавляя мягкими оттенками ароматы безнадеги. Тэхен сдергивает мантию Чонгука резко, та впивается в сгибы локтей швами так сильно, что, будь тот смертным, на коже, скорее всего, остались ядовитой болью глубокие царапины. Тэхен стискивает пальцы на покрытой татуировками руке, следит подушечками за каждым изгибом шипастого кнута, который от переизбытка накативших эмоций бьется током сильнее обычного, пуская по каждому нервному окончанию новые и новые разряды, которые усугубляют хлынувшее изо всех углов возбуждение. Жадные обмены слюной, борьба языков отодвигают реальный мир куда-то далеко, прячут будущее за покрытым инеем стеклом — можно заметить, только если приглядеться. Приглядываться ни один из них не собирается. Не сейчас. Серая толстовка Тэхена слетает на пол куда-то вслед за черной тканью мантии жнеца, и под ней оказывается любимого им ляпистого оттенка майка — что-то про настоящее, спрятанное за тусклой иллюзией. Она обнажает изящные ключицы, которые хочется без устали облизывать, покрывая переливающейся в солнечных лучах бликами слюной. Чонгук не отказывает себе в удовольствии, опускаясь ртом и скользя языком по загоревшей коже. Ладони Тэхена сползают по его талии ниже и цепляют за пояс джинсов, он тянет Чона на себя, вынуждая чуть отстраниться от стены, а после вдавливает бедрами обратно — так, что до тупой боли. Чонгук шипит, кусается сильно — остались бы пятна, если бы на них обоих не было росписи Смерти. Тэхен шипит тоже, хватает пряди на чужом затылке, заставляет вновь поднять голову и впивается в рот остервенело. Он толкает Чонгука спиной вглубь квартиры, отлично ориентируясь даже вслепую, однако по пути они все равно цепляют полку — Тэхен тихо матерится от удара плечом, — с нее что-то валится, по квартире разносится перезвон битого стекла, но они настолько увлечены, что реагируют на это лишь тихим смехом, не отрываясь от губ друг друга. Сейчас весь мир может сгинуть в адском огне, а каждый человек может быть разорван стаями адских гончих, и туда им всем и дорога, спасибо-пожалуйста. Черная футболка и цветастая майка теряются где-то по дороге к дивану, на который Тэхен усаживает Чонгука, нажимая на плечи — дойти до кровати в дальнем углу большой комнаты терпения ему, похоже, не хватает. Он тут же опускается коленями на темно-бежевый паркет между раздвинутых крепких бедер, торопливо пробегается пальцами по напряженному прессу, не переставая целовать ноющие от грубости губы, хватается за врезающуюся в кожу ниже пупка пуговицу и дергает ее, расстегивая. Но после смягчается, мажет языком по губам, оглаживая широко раздвинутые бедра. Перехватывает наблюдающий за ним потемневший взгляд, и под его весом склоняется, грея языком кожу на шее. Обводит изгибы ключицы, касается легонько штанги в левом соске, усмехаясь на очередной тихий шик, следит за рельефом пресса и опускается от пупка ниже. Ныряет влажно в зазор пояса джинсов, цепляет нежной слизистой звенья посеребренной молнии, а после оставляет след слюны на ширинке, надавливая сквозь ткань. Ощущения из-за плотной преграды притупляются сильнее обычного, но развязный вид завораживает настолько, что мурашки бесятся, расползаясь по загривку Чонгука ниже к плечам. Тэхен ведет ладонями по коленям с напором, задевает кожу через просветы сквозных дыр, прощупывает бедра и тазовые кости, медленно тянет за слайдер молнии; ткань на паху расходится под давлением напрягшегося члена очень быстро. Приходится приподняться, чтобы было легче избавиться от лишней одежды, и Тэхен, вновь забывая об осторожности, резко сдергивая мешающие тряпки вместе с бельем до лодыжек. С обувью приходится повозиться обоим, и когда Чонгук остается полностью нагим, Тэхен выглядит настолько нетерпеливо обделенным, что даже странно, как он все еще держится, ни разу не прикоснувшись к себе. Чонгук сдавленно стонет и жмурится, прижимаясь макушкой с спинке дивана, когда влажный язык облизывает член. Пальцы тут же вплетаются в мягкие волны волос, стоит головки коснуться жаркого выдоха, а потом Тэхен опускается ртом, сжимая колени Чона и вынуждая раздвинуть бедра шире. Сначала он качает головой медленно, заглатывает немного, прерываясь на жаркие мазки языком по набухшим венам, но постепенно позволяет себе больше, словно кропотливо прокладывает путь сквозь препятствия. Фоновый гул с улицы, проникающий сквозь приоткрытые на проветривание окна, глохнет за грязными влажными звуками и ускоряющимся дыханием, Чонгук сжимает волосы в кулаке сильнее, но не давит, даже когда амплитуда становится запредельной. Он теряется в пространстве с каждой секундой сильнее и не сразу ориентируется, когда его дергают за бедра, заставляя сползти по дивану ниже. От неожиданности он задирает обе руки, ухватываясь за спинку, — равновесие держать сложновато, когда зад теряет точку опоры, наполовину нависая над полом. Возбуждение протестующе голосит, когда перестает чувствоваться мокрое давление в низу живота, Чонгук смотрит вперед, из-под полуопущенных ресниц наблюдая за тем, как отстранившийся Тэхен рыскает на столике рядом, перебирая хлам одной рукой и второй стирая слюну со рта. — У тебя годовой запас после той неудачи везде теперь распихан? — бормочет Чонгук, заметив флакон со смазкой — не тот, который Тэхен притащил с собой в его квартиру позавчера. Он снова стонет, захлебываясь удовольствием и прогибаясь в спине, когда чувствует стимуляцию со всех сторон сразу. Оставив дурацкие вопросы без ответов, Тэхен опять опускается ртом на член — теперь гораздо резче — и проталкивает меж ягодиц сразу два смазанных пальца до костяшек — с позапрошлой ночи прошло не так уж и много часов, чтобы ощущения стали слишком неприятными. Даже самый легкий дискомфорт стирается, стоит горлу сократиться, когда Тэхен сглатывает, что искрит тугим удовольствием по сухожилиям. Ритмичные удары сбивают мысли, выдвигают на первое место голые инстинкты, обнажают похоть до костей. Он еще пару раз глубоко толкается фалангами, а после замедляется, давит иначе, загибая пальцы. А ртом, напротив, насаживается ниже, отрывистее, с громкими влажными звуками пропуская член глубоко в глотку. Ощущений становится слишком много. Чонгук запрокидывает голову, жмурится, цепляясь пальцами за обивку дивана. Удовольствие концентрируется, закручивается воронкой ниже пупка, под веками мерцают разноцветные огни, будто разжиженный мозг включил светомузыку, кайфуя. Он вскидывает бедра инстинктивно, упираясь пятками в пол, хрипло стонет и, грешным делом, думает даже свечку поставить в благодарность мирозданию за то, что творит Тэхен. С такими умениями и тем, как вызывающе сексуально смотрится его лицо с членом во рту, ему бы в порно сниматься прямая дорога, а вовсе не в ЖиС за перемещениями душ следить. Хватает не так уж много синхронных движений, чтобы позорно быстро кончить, и Чонгук, быть может, расстроился бы даже, если бы не поразительно короткий рефрактерный период и довольная моська, с которой Тэхен облизывает губы, проглатывая последствия чужого удовольствия. — Почему они все говорят о твоей холодности? — интересуется с улыбкой; его радужки блестят набежавшими от глубокого проникновения слезами. — Тобой можно города отапливать. Чонгук сдвигает ноги, позволяя ему забраться сверху, и ласково стирает влажные дорожки, которые совершенно не портят покрасневшее лицо и смотрящие лукаво глаза. — Пригласим еще кого-то понаблюдать, чтобы слухи развеять? — шутит он; его голос все еще немного подрагивает хрипло от гулких стонов и пересохшей в удовольствии глотки. — Нет, я так не думаю, — качает головой Тэхен, ерзая на бедрах Чона. Он тихо шипит. Когда Чонгук смотрит вниз, замечает, как сильно натянуты джинсы на паху — наверное, это мучительно. Но Тэхен отвлекает его от созерцания, цепляя ногтем правый сосок и вдавливая штангу в рельеф — тень от двух шариков темнеет от сближения с кожей. — Это ощущение тоже кажется притупленным? — он спрашивает с любопытством исследователя, вновь поддевая сережку сильнее, отчего грудь колет легким разрядом тока. — Мне не с чем сравнивать, — Чонгук ведет ладонями по обнаженному животу, оглаживая пальцами каждое углубление и каждую выпуклость. Все еще блядская эстетика в чистом виде. — Сочувствую тебе. Тэхен обнимает его за шею, дышит жарко ему в щеку, едва заметно задевая губами. Он подается тазом вперед, когда руки Чонгука опускаются ниже, и приподнимается на коленях, помогая расстегнуть пуговицу с молнией и спустить одежду до середины бедра. — Я по подростковой дурости проколол соски, — сообщает он с громким выдохом, стоит пальцам Чонгука провести по его члену — сначала легонько, а после с нажимом, полным хватом; его тон ломается, звучит выше. — Мне нравилось при жизни, интересное ощущение. Подумываю здесь вернуться к привычному образу. Поделишься со мной контактами. Если успеем, конечно. Он громко выдыхает сквозь зубы, запрокинув голову и прикрыв глаза. Он подается бедрами вперед вслед за движениями кулака, который инстинктивно сжимается от упоминания ненужной им сейчас совершенно темы. Чонгук быстро себя одергивает, немного ослабляет хватку, не позволяя будущему вмешаться в настоящее. Он щурится, следя за чужими реакциями, которые подстегивают, вновь впрыскивают в кровь опьяняющее вожделение. Он скользит по всей длине, жмет на головку подушечкой большого пальца чуть сильнее, замечая, как от нехитрого действия мышцы пресса Тэхена напрягаются. Склоняет голову набок, ощупывая взглядом каждый участок тела, каждый сантиметр, который отзывается на ласку. Занимательная картина. Тэхен теряет терпение, приоткрывает веки, наблюдает недолго сверху вниз за тем, как наблюдают за ним. А после тихо усмехается: — Тебе любопытно? И тут же стонет, когда пальцы у основания сжимаются и дергаются с оттягом. — Замолкни, — говорит Чонгук строго. Его собственное возбуждение все еще дремлет, лишь начиная приоткрывать схлопнутые ярким оргазмом веки, и чужие метания не выглядят как то, что нужно тут же голодно сожрать. Хочется смаковать секунда за секундой. Наслаждаться процессом. — Блядство, — тянет Тэхен, цепляясь за плечо Чона; не обиженные маникюром ногти глубоко впиваются в плоть. — Таким ты нравишься мне больше. — Каким? — интересуется Чонгук немного издевательски, замирая. Он несильно шевелит рукой, лишь стимулируя, но не позволяя получить нужного давления. — Включенным, — абстрактно заявляет Тэхен. — И таким всем из себя бескомпромиссным господином, — он будто не уверен, что правильно подобрал формулировку. — Мне называть тебя деткой? — шепчет с усмешкой Чонгук, ослабляя хват полностью и щедро даря небольшую передышку словесной глупостью. Тэхен несколько раз моргает, освобожденный от пут наслаждения, а после в голос хохочет, снижая температуру накала между ними на пару градусов сразу. — Ты где этой похабщины набрался? — спрашивает он, но следом тихо стонет, стоит пальцам сжаться снова. — Читал современную литературу. — Фанфики? — Тэхена вновь ведет, его тело на инерции дергается вперед в жажде продлить приятные касания. Свободной рукой Чонгук проводит по внутренней стороне бедра, огибает нежную кожу ниже основания члена, ведет дальше к ягодицам и надавливает на промежность с резкой поступательностью кулака. Тэхен стонет громче, вздрагивает, а после бормочет сбивчиво: — Дашь почитать, где вот этому научился? Я даже могу тебя за это папочкой назвать. — Если планируешь вместо всего вот этого старческий чаек пить до конца нашего существования, то пожалуйста. Ляпнешь что-то похожее, и у меня больше никогда не встанет. Чонгук показательно кривится, на что получает хриплый смешок. Они больше не говорят. Чонгук находит смазку, стягивает джинсы Тэхена еще ниже, на мгновение задумываясь о том, что стоило бы снять, чтобы не заляпать, но потерянное лицо напротив ярко намекает, что тот сейчас не позволит прерваться, даже если на него наставят ствол, поэтому Чонгук перестает париться тоже. Он возвращает ладонь на член, поглаживает, проникая негрубо сзади. Следит за чужими эмоциями, не усердствует, он двигает пальцами медленно, его толчки скудные на резкость — игривость, что подпитывается степенно нарастающим возбуждением, навязывает правила. Чонгук точно помнит, что Тэхен любит иначе — он успел сообщить еще в их первый раз, что существование мертвых привлекает его очень тем, что реализовать идущие еще из жизни предпочтения в теле-иллюзии гораздо проще, не несет в себе резкой боли, которую ярко они чувствовать просто не умеют, и не чревато всякими неприятными травмами и отвратительными визитами к самому гадкому врачу смертных. В растяжке нет особой необходимости, скорее, банальная привычка и застарелое убеждение в том, что сразу и насухую — не то, что должно быть между двумя, но Чонгук все равно медлит, растягивает степенно, так же неторопливо оглаживая напряженный член, и с хитрой ухмылкой следит за тем, как Тэхен все больше теряет терпение, не получая нужной ему резкости стимуляции. Он уверен, что позже ему отомстят — Тэхен, каким бы временами милым ни казался, в постели звереет, стоит ему достигнуть какой-то одному ему известной грани возбуждения, на которой все его предохранители срывает напрочь. Это не беспокоит. Его в целом отсутствием нежности напугать сложно, а конкретно в данную секунду, когда возбуждение вновь накачивает тело, а сердце постепенно переходит на бласт-бит, до ужаса хочется увидеть этот момент — щелчок, по которому карие глаза окончательно темнеют похотью. Его размазывает лужей по дивану, когда это, наконец, происходит. — Хватит издеваться. Моя очередь когда-нибудь настанет, и ты пожалеешь, — шепчет Тэхен и целует остервенело, подкрепляя угрозу. Он оттягивает нижнюю губу Чонгука, прикусывая, вновь подается вперед, проникая языком глубоко в рот, вылизывает, обжигая горячими стонами, и насаживается сам, спуская себя с поводка. Чонгук отстраняет влажную от смазки руку и, ухватившись обеими ладонями за чужие бедра, вскидывает свои; в ответ на развязную решительность тут же звучит благодарный стон. — Не здесь, — Тэхен отрывается от его губ с таким страдальческим выражением лица, словно его минимум ведут на плаху. Он поднимается, немного пошатывается от крутящего сознание возбуждения, сам сдергивает джинсы и тащит Чонгука к постели, наконец. Он снова перехватывает инициативу, толкая его спиной на мягкие простыни, которые обдают прохладой раскаленную кожу. Наваливается сверху, сразу же глубоко целуя. Это происходит снова: Чонгук на кровати Тэхена, под Тэхеном, в плену жарких ненасытных губ, а после бешеного взгляда, блуждающего по рельефу подтянутого тела. Но ощущается все иначе, чем в прошлый раз: никаких условностей, никаких отстраненных мыслей, никаких «отвлечься от будней и уйти в темную ночь». — Косплеишь мой дом? — шепчет Чонгук в приоткрытый рот, ощущая, как на живот над пупком давит ладонь. Он стискивает черные простыни пальцами — в прошлый раз они были светлее гораздо, именно на это он намекает последней фразой, — когда чужая рука опускается ниже, проводя по успевшей напрячься после оргазма плоти. — Создаю эффект присутствия, — голос Тэхена подрагивает так, будто по струнам голосовых связок пытается попасть кто-то пьяный в стельку — он на пределе, кажется. Он мажет губами по губам Чонгука, рвано надрачивая чужой член. — С нашего первого раза я каждую ночь думал о тебе. Фантазировал. — Что представлял? — Чонгук запрокидывает голову, жмурится, когда толчки кулаком становятся острее. — Как ты скулишь, — шепчет Тэхен заполошно; Чонгук чувствует кожей, как пристально тот рассматривает его лицо, творя чудеса своими руками. — Как просишь трахнуть тебя жестче. — Воображение на десяточку. — Заткнись, — в тоне проскальзывают стальные нотки, на которых оседает возбуждающая хриплость. Он сгибает ногу в колене и давит тем на промежность несильно, лишь немного обостряя ощущения. А после, оставив скупой поцелуй в уголке губ, не просит, нет, требует: — На колени. Он не ограничивается банальной коленно-локтевой, вынуждает Чонгука забраться выше по кровати и опереться ладонями на металлическое резное изножье — в отличие от современной постели в квартире жнеца, которая будто сошла с каталога для состоятельных семей, та, что стоит в квартире ангелка, словно пришла из прошлого века, она изящна узорами бронзовых украшений. Щелкает крышка смазки — Чонгук снова бы ляпнул что-то о волшебнике, но влага ниже поясницы, а после несколько пальцев внутри отвлекают от любых отстраненных мыслей. Тэхен не уделяет много внимания растяжке тоже, лишь удостоверяется, что точно не навредит. Он поднимает ладонь на шею Чонгука сзади, сжимает несильно, проводя членом меж ягодиц и размазывая лубрикант, а после надавливает, тихо шипя. Он проникает в него медленно, аккуратно, в этом есть доля бережности, но Чонгук знает, что чужого смирения надолго не хватит — Тэхен переменчив, как погода в межсезонье, ему требуется полсекунды, чтобы настроение сменилось на полярное. Чонгук прогибается в спине, облегчая скольжение, и ластится к руке, которая больше не впивается в кожу, а нежно поглаживает меж лопаток, как бы прося: «Расслабься». Он это и делает — старается максимально расслабиться физически. Когда тела полностью соприкасаются, Тэхен протяжно выдыхает, прижимаясь носом к макушке Чонгука. Он отводит бедра назад немного, вновь толкается коротко и тихо стонет. Слизывает языком мурашки с загривка — следствие приглушенного хриплого звука — и сжимает пальцы на талии, шепча что-то неразборчивое совершенно, что долетает до слуха лишь набором бессвязных звуков. Тэхен делает еще нескольких слабых движений, а затем подается вперед совсем не размеренно, переставая размениваться на прелюдии. Металл изножья впивается в грудь Чонгука легкой болью. Чонгук держится за местами острые витки, позволяя тем врезаться в пальцы, и даже не старается удержать равновесие. Тэхен давит на талию правой рукой сильно, дергает на себя, насаживая отрывисто, и упирается кулаком левой перед чужим бедром в простыни. Он хрипло прерывисто дышит, оставляя влажные поцелуи на взмокшей шее, и грубо и глубоко толкается. Отыгрывается. Чонгук ощущает жар чужого тела спиной — кожа пылает, по ней дорожками стекает смешанный пот, который только усугубляет ощущение живости. Тэхен встряхивает головой, его взмокшие пряди липнут ко лбу и шее, он шипит сквозь зубы, поднимается ладонью по крепкому телу, сжимает пальцы на чужом плече и привлекает к себе, избавляя от ударов металлом. Чонгук опускается ладонью на член, ощущая, как по костям шипит напряжение, предвкушая второй оргазм, но его руку тут же отдергивают. Тэхен укладывает ее на изножье, накрывает своей и сильно сжимает, дергая тазом с оттяжкой. — Не так, — реплика выходит крайне смазанной, будто по непросохшей краске провели ладонью, грязно смешивая цвета. — Ты кончишь позже. Так, как я скажу. Тэхен касается носом чужого виска, ловит кончиком капли с подкрутившихся влагой волос и толкается отрывисто, выступая на финишную прямую в гонке с оргазмом — это чувствуется в том, как удары бедер перестают быть ритмичными. Чонгук хватает ртом воздух, ощущает, как металл впивается в пальцы, но его держат крепко — точно не выберешься. Не то чтобы ему захотелось хоть на секунду, конечно. Тэхен делает еще с пару грубых толчков, прикусывает кожу на шее под ухом и вытаскивает; на пояснице ощущается горячий жар спермы. Чонгук громко фыркает, когда тот, излившись, мажет ладонью по спине и ягодицам, рисуя узоры белесой жидкости кончиками пальцев. — У тебя точно какой-то фетиш, — комментирует хрипловато — его возбуждение все еще клубится в низу живота, требуя немедленного выхода. Тэхен отстраняется, освобождает удерживаемую на изножье руку из плена и валится на спину. Чонгук разминает затекшие пальцы, на внутренней стороне которых остались глубокие покраснения от врезающегося металла, укладывается рядом, ощущая, как липкая влага с поясницы впитывается в черноту простыней — точно останутся непотребные следы. — Это как доказательство, — говорит Тэхен, поворачиваясь на бок и проводя рукой по его торсу; остатки телесных жидкостей оседают на коже и здесь. — Подтверждение того, что мы правда происходим. Он поднимается на локте, обхватывает чужое лицо руками, смотрит в пьяные похотью радужки своими протрезвевшими пристально, и Чонгук старается не морщиться, зная, чем только что занимались эти самые ладони, которые касаются щек крепко, без возможности увернуться. Тэхен в восторге. Чонгуку нравится. — Мы же происходим? — спрашивает Тэхен без доли легкомыслия, даже загнанное дыхание не мешает реплике сквозить крайней серьезностью. — Скажи, что все это по-настоящему. Что мне не снится. Что ты не решил меня так проучить. — Проучить тут пока пытаешься только ты, — выходит немного грубовато, потому что сквозь зубы — в низу живота давит неразорвавшаяся пружина возбуждения нещадно. — Не ной. Тэхен привстает, усаживается на напрягшиеся бедра, упираясь влажными ладонями в мышцы груди. Цепляет соски одновременно, ерзая промежностью по чужому члену, и ловит губами несчастный стон. А после в его руках мелькает смазка, и через пару мгновений он насаживается медленно, но с огромным энтузиазмом — у него будто нескончаемый аккумулятор где-то в груди. Чонгук рассчитывал на что-то другое, но не спорит, ведь ему сообщили, что хочется чего-то конкретного, и кто он такой, чтобы спорить, когда хорошо обоим. Чонгук вскидывает голову, вжимаясь макушкой в постель, и приоткрывает рот от удовольствия — член обволакивает влажным жаром плотно. Он несколько раз глубоко вдыхает, прежде чем осознает, что это, собственно, все — Тэхен опускается лишь немного, впускает в себя только головку, замерев в неудобной позе. Когда их взгляды пересекаются — один вопросительный, второй изучающий, — Тэхен склоняет голову к плечу, растягиваясь в ухмылке, и едва заметно ведет бедрами, вырывая новый сдавленный стон с чужих губ. — Не наигрался? — интересуется Чонгук, на что ему отвечают еще более широким оскалом — с налетом паскудства. Он вскидывает бедра, пытаясь усилить трение, однако на его ноги тут же опускаются заведенные за спину ладони, пригвождая к кровати. Тэхен цокает языком и лишь несильно раскачивается, не позволяя вкусить весь спектр ощущений. Издевается. Ему позволяют. Жгучее возбуждение отсчитывает секунды до того, как сработает детонатор блаженного удовольствия, но Чонгук держит себя в руках. Он наблюдает за тем, как Тэхен прикрывает глаза, выдыхая через приоткрытый рот синхронно с неглубокими толчками. Он не хочет даже представлять, сколько самоконтроля требуется вот на это вот безобразие — ощущения после разрядки перестают быть особо приятными, да и дрожь чужих бедер выдает, с каким напряжением даются скованные фрикции. А после Тэхен все же снисходит до помилования резким рывком вниз, который отдает очередью удовольствия по вискам. Он грациозен в каждом толчке — упирается ладонями в бедра позади себя, изгибается изящной волной, когда медленно поднимается, а после — гораздо быстрее — опускается до основания, и Чонгук даже благодарен притупленным ощущениям за то, что может насладиться видом, не окунувшись в удовольствие бездумно сразу. Это искусство — каждое гребаное движение. Именно в такие моменты понимаешь озабоченных обнаженными фигурами художников — Чонгук с удовольствием запечатлел бы моменты сегодняшнего вечера какими-нибудь дорогущими масляными красками, только выставлять на весь свет не стал бы. Это осталось бы навечно единственной живой декорацией в его стерильной квартире, пожалуй. От вида ведет сильнее, чем от горячих волн удовольствия. Облизывающий губы Тэхен, который наслаждается каждым толчком, извиваясь, выглядит откровенно по-блядски, что вынуждает шипеть сквозь стоны, толкаться навстречу — еще глубже. Чонгук не выдерживает, резко садится и, привлекая Тэхена за шею к себе, целует. Другой рукой он упирается позади себя, сгибает ноги, вдавливая пятки в постель, и вскидывает бедра жестче. Тэхен тут же обнимает его лицо ладонями, всасывает язык Чона, царапая зубами, и обмякает, передавая инициативу. Он замирает на полусогнутых ногах, переставая двигаться, вздрагивает от каждого удара бедер, и загнанно стонет, подгоняя чужое удовольствие потрясающе хриплыми звуками. Хватает нескольких глубоких толчков, чтобы громко тикающая бомба удовольствия сдетонировала шипящим по каждому сухожилию оргазмом. Тэхен не позволяет отстраниться, вновь возвращает себе бразды правления и опускается в последний раз с грубым шлепком, пока внутри него хлюпающая смазка смешивается с горячей спермой. Точно, фетиш на «доказательства». Они недолго сидят, тесно прижавшись друг к другу и обжигая губы горячими выдохами. Их тела липнут иллюзорным потом, вокруг витает такой же иллюзорный запах секса, но почему-то все это ощущается самым что ни есть настоящим. Живым. — Десять минут, — Тэхен кивает вниз, где его физиология уже успела дать о себе знать легким намеком на второй стояк. Он соскальзывает с чужих бедер, морщась от не самых приятных ощущений, валится слева от Чонгука, который тоже опускается на спину. Они несколько минут молчат, лежа рядом, все перемазанные, влажные, утомленные. Черные простыни безбожно испорчены, как и часть вещей, которые они опорочили еще на диване, и, возможно, все это придется выбросить — если они успеют этим озаботиться до того, как начальство ЖиС расквитается с ними за проступок, — но Тэхен светится ярче рождественской ели, и вместе с приятно ноющими мышцами это расслабляет не хуже пары бутылок загробной текилы. — Вот вроде физически ощущается, будто подрочил даже без порнухи на фоне, а эмоционально лучший секс в жизни, — озвучивает Тэхен, когда дыхание нормализуется, и, перевернувшись на бок, подпирает голову ладонью, с улыбкой рассматривая лежащего рядом мужчину. — Это странно, да? — Тебя все еще возможно удивить? — хмыкает Чонгук. Он тянется к взбитой страстью подушке, укладывает на нее голову, заводит между тканью и влажными волосами руки, бросая в сторону говорящего лукавый взгляд. — Естественно, — тянет Тэхен утвердительно. — Меня три года назад пристрелили, я вынужден служить в ЖиС без права отказаться, у меня не осталось ничего, я даже секс физически не чувствую так же приятно, как до смерти, а уже завтра меня могут и вовсе стереть из бытия… — перечисляет он, не размениваясь на смягчающие слова; он говорит все так, как это есть на самом деле — печально, обречено на безрадостный конец. Но звучит при этом так, будто рассказывает лучшую историю в мире. — Но я никогда не был настолько счастлив. Он придвигается ближе, нависает над Чонгуком и проводит большим пальцем по его нижней губе, сминая. Следит за малейшими эмоциями на чужом лице с каким-то маниакальным восторгом. Будто никак не может свыкнуться с происходящим. Будто все же думает, что ему все это снится. Затем резко отстраняется, на секунду отворачивается к прикроватной тумбе и хватает с нее пачку мерзопакостных тонких сигарет — по мнению Чона, те слишком слабые и не стоят внимания. Какая-то беспонтовая имитация. — Ты влюблялся когда-нибудь? — спрашивает Тэхен задумчиво, вытянув сигарету зубами и зажав ее уголком губ. — Смерть его знает, — пожимает плечами Чонгук, отвечая честно. — Я был влюблен в свою работу. С ней никто не мог сравниться, чтобы говорить прямо о любви. — Был кто-то постоянный? — интересуется, протягивая ему пачку. Чонгук отказывается, потому что курить там, где спит, не любит, и пусть они вроде как не в его квартире, привычки просто так не пропьешь. Тот жмет плечами, отбрасывает сигареты на прикроватную тумбу и, приподнявшись на локте правой руки, левой чиркает колесиком простенькой дешманской зажигалки; Чонгук ничего не говорит — хозяин не он, да и лезть в чужой монастырь не в его правилах. — Двое, — говорит Чонгук, наблюдая за тем, как втягиваются чужие щеки. Затем Тэхен отводит сигарету от губ и выдыхает, задрав голову к потолку; в низу живота тяжелеет снова, даже такое простое действие тот делает изящно. — Парень из дворцовой стражи. Мы выросли вместе, близко дружили, а потом вышли за рамки. Но секс тогда для нас был чем-то, помогающим выпустить пар. Чонгук морщится, припоминая лихие деньки. Его первый опыт пришелся на упомянутого парня, последний, собственно, тоже. Это никогда не ощущалось чем-то про сближение. Грязно, дико, простой выплеск эмоций и злости, которая тогда — в воюющей стране — царила на каждом углу. Тем более среди стражи императора, все время ожидающей, как на порог заявятся враги и всех их к чертям перемелют в трупные куски мяса. — И девушка из гарема сына императора, — уточняет Чонгук личность второго «близкого» человека, который, впрочем, в отличие от первого не вызывает и намека на негатив. С Юми тоже было не то чтобы прямо прекрасно, но по крайней мере с ней они не прятались друг в друге от ужаса вокруг. Прятались от других вещей, но все же не настолько отвратительных. — Постой, — тормозит его Тэхен, резко подскакивая. Он усаживается, скрещивает ноги по-турецки, не смущаясь наготы, и хочется поинтересоваться, был ли он таким же при жизни, или это загробие его модернизировало, стерев любые намеки на скромность. Но Чонгук молчит, лишь залипает на длинные пальцы, подносящие ко рту сигарету. До того, как сделать затяжку, Тэхен интересуется удивленно: — Ты трахал девку наследника? — Это был младший сын, не наследник, — поправляет, демонстративно махая рукой перед лицом, когда Тэхен выдыхает дым в его сторону — не то чтобы его драконит, просто из принципа, — и тот чуть разворачивается, смещая прицельность. — Ему на момент моей казни едва стукнуло семь. — А ей? Чонгук пытается припомнить, его лоб расчерчивают задумчивые морщины. — Шестнадцать вроде, — жмет он плечами, не в силах вычленить из всех хранящихся на жестком диске памяти дат год рождения не самой примечательной девчонки. — Может, немногим больше. — Срань, — фыркает Тэхен, морща нос в отвращении. — Тогда срань была повсеместно. — Что у вас было? — цепляется Тэхен почему-то именно за упомянутую девушку, а не за парня вовсе, что немного странно, учитывая, что у всех присутствующих между ног далеко не женские половые признаки. Хотя, возможно, интересно ему как раз по этой причине. Снова тяга к тому, с чем он лично знаком плохо. — Ничего особого, она постоянно шлялась в мои конюшни, работать мешала, — Чонгук прикрывает глаза и потягивается, прогибаясь в спине и наслаждаясь тем, как ломит некоторые мышцы. Это напоминание о человеческом существовании ему всегда нравилось. — Она за тобой бегала? — любопытствует Тэхен, перегибаясь через бортик кровати. Он извлекает из-под постели пустую пепельницу и, поставив ее ровно перед собой на смятые простыни, стряхивает пепел. — Я бы не назвал это бегала, — Чонгук покачивает головой. — Она была милой, одинокой. Ее подарили императорскому сыну на его рождение, их в его гареме было всего пятеро, она самая старшая. Ей было скучно, она наткнулась на меня, когда ей одиннадцать только исполнилось. Ее привлекали лошади, да и компания кого-то, кроме готовящихся к жизни наложниц девчонок, ей импонировала. Она хвостом за мной ходила, а потом выросла и решила залезть мне в штаны. — Она была в тебя влюблена, — не спрашивает, утверждает. Чонгук тихо смеется, потому что то, как Тэхен романтизирует его прошлую жизнь, забывая, что тогда шла война, мило в своей наивности. На самом деле в его давнишнем существовании не было и капли прекрасного: постоянные предательства, кровь, вой овдовевших женщин и оседающий на землю пепел сгоревших деревень. Современные дорамы дают молодому поколению совсем не то понимание прошлого, каким оно было когда-то. И Чонгук даже рад этому — та грязь, что окружала его при жизни, так и должна остаться лишь в веках. В этом нет ничего потрясающего, чтобы помнить. — В мое время люди иначе относились к чувствам, особенно те, у кого был долг перед императорской семьей. С позиции восприятия однополых связей может показаться, что мы были свободнее, но мы никогда не были свободными, Тэхен. Я жил в военное время, не забывай об этом, — не особо вдаваясь в подробности, все же немного открывает историческую завесу Чон, смотря на затягивающегося мужчину полуприкрытыми глазами. — Все было дико, грязно и грубо. Юми в девять лет купили на рынке, как скот, она была экзотикой, из чистокровных кидани, поэтому очень ценилась. По факту она была рабыней, пусть и жила лучше многих, наложниц окружали роскошью и заботой. Ей сказали сразу, что она будет всегда подле отпрыска императора, даже если он не выберет ее себе в ложе. Она принимала это, как должное, зная, что никогда не сможет уйти. Она не думала о чувствах, но гормоны и пубертат даже закон отменить не в силах. Я просто подвернулся под руку, когда она выросла. Вот и все. Тэхен вдавливает окурок в стекло пепельницы, туша, отставляет ту под кровать снова и валится рядом с Чонгуком на живот. Укладывает руки перед собой, опускает на них голову и чуть поворачивается, чтобы держать лежащее рядом тело в поле зрения. — Черствый сухарь, — поддевает он беззлобно. — Тебя за нее не наказали бы? — Вряд ли. Редкие наложницы спали со своими господами. Таких насчитывалось по две-три всего, остальные служили картинкой-прислугой с особыми привилегиями. Юми, скорее всего, оказалась бы слишком старой, чтобы стать настоящей фавориткой. Да и она не официальная жена, чтобы ее проверяли на девственность. Чонгук хмурится, пытаясь припомнить, волновали ли его тогда подобные вещи. Нет, скорее всего: он был молод, в нем теплилась доля безрассудной ебанцы, порядки во дворце не то чтобы считались прямо-таки строгими. Да, его казнили откровенно жестоко, но и проступок все оправдывал — убить сына императора это надо догадаться, конечно. А остальное… Он не врал, когда говорил, что император был сносным мужиком. На фоне других представителей правящей касты он выделялся сильно: отличался какой-никакой лояльностью, с прислугой общался напрямую, не одобрял расправы без причины. — Ты относился к ней несерьезно, да? — спрашивает Тэхен вкрадчиво. — Даже если бы это была не наложница, на которую претендовать смысла никакого, я в любом случае не собирался связывать себя узами брака. Не в то десятилетие, — жмет плечами Чонгук, снова отвечая честно. — Помимо работы и того, что где-то идет война, я вообще мало что воспринимал серьезно. — Ты убил из-за сестры двадцать человек. — Я был для нее не только братом, но и родителем, — говорит Чон; на его лицо украдкой опускается улыбка. — Она была единственным дорогим для меня человеком. И она была ребенком. Не сказал ни единого фальшивого слова — они с Соен никогда не были простыми сиблингами. На нем, как на единственном живом родственнике, висела огромная ответственность, которую он с радостью нес. Его малышка прибегала к нему по любому поводу, видя в нем того, кто может ответить на всякий, даже самый дурацкий вопрос. Он старался соответствовать, хоть иногда и выходила откровенная лажа. Но Соен нравилось. — Я понял, это другое, — говорит Тэхен вроде бы с иронией, но серьезно, даже чрезмерно, что вновь отзывается тлеющим теплом в груди. Приятно. — Я был влюблен в первые годы университета. — И как? — Все кончилось банальным налево, — произносит саркастично, громко фыркает и мотает головой. — Мне было двадцать, целая трагедия. Чонгук не в силах понять, для него верность весьма условный термин, такое не прочувствуешь отстраненным наблюдателем. Но он не раз видел тех, кто погиб из-за супружеских измен, поэтому все равно сочувствует, легко поглаживая чужую руку. Тэхен тут же реагирует, переворачивает ладонь и переплетает их пальцы крепко. И в этом невинном жесте есть все, чтобы смыть напускное пренебрежение из речи. Наверное, для кого-то времен Тэхена, и правда, трагедия. — А потом? — Сначала не хотелось, потом мама заболела и было не до этого, — тот хмурится на пару секунд, но затем лицо вновь разглаживается безмятежностью. — Мне хватало связей-однодневок. Тэхен подползает, теснее прижимаясь к лежащему рядом мужчине, а после и вовсе смелеет настолько, чтобы забраться сверху. Чонгук раздвигает бедра немного, позволяя улечься удобнее между своих ног, Тэхен прижимается подбородком чуть выше его пупка, смотря в глаза из-под полуопущенных ресниц. — Думаю, я влюблен в тебя, — заявляет он. Чонгук сдвигает брови к переносице, не уверенный, что в их случае такие слова вообще имеют место быть. Вряд ли для них понятие «влюбленность» существует в известном всем контексте. Но толкует Тэхен искажение его черт не так совсем, немного напрягаясь. — Я не требую от тебя чего-то, — выпаливает он поспешно, словно боится спугнуть забравшуюся в ловушку дичь. — Я тебе уже говорил, что перестал на что-то надеяться, когда понял твою ситуацию. Я не мог просто забить на твое существование, наши редкие разговоры — единственное, что мне было доступно. Но в остальном, — он чуть приподнимается по телу Чонгука, заваливает голову, прижимаясь ухом там, где все-еще-стучит, и натянуто улыбается. — Я не рассчитывал, что все случится вот так. Он разглядывает лицо напротив, ощупывая каждую черточку так пристально, словно хочет выгравировать образ под веками. Чонгук проводит по его щеке, оглаживая большим пальцем скулу, но на улыбку не отвечает. — Ты же понимаешь, что нас сотрут? — он шепчет почти беззвучно, осознавая, что теперь его пугает не сам факт исчезновения. Ему просто не хочется, чтобы то, что происходит прямо сейчас, кончалось. — Тебя сотрут из-за того, что ты мне помог. — Похуй. Это того стоило, — Тэхен приподнимается еще выше, перекатывается на руках, нависая над чужим лицом. Касается своим носом его, трется ласково, а после неглубоко целует — только чтобы обозначить теперь-уже-свою-территорию. — То, как ты на меня смотришь сейчас, стоило всего. Чонгук не спорит. Чонгук молча обхватывает чужое лицо ладонями и целует жадно, надеясь, что его не развеют бесследно. Что хотя бы воспоминание о том, как Тэхен продолжает лыбиться ему в губы, но уже довольно, а после тихо стонет, проталкивая язык глубже, останется в веках каким-нибудь призраком. Когда изящная рука проникает между их телами, задевая узловатыми пальцами заинтересовавшийся чужими махинациями член, Чонгук думает, что, если такой призрак действительно появится, станет крайне развязным. Однозначно. После дня х их не трогают целую неделю, в которую они наслаждаются обществом друг друга, покидая департамент вместе и оседая на ночь в одной из квартир — чаще всего у Тэхена, потому что теперь дом Чонгука кажется ему холодным. Утром они тоже появляются вдвоем, по коридорам ЖиС степенно ползут слухи, по которым постоянно проходится Хосок, насмехаясь, что самый жестокий жнец департамента оказался падок на ангельские лики. Но Чонгуку так похуй, что он почти не замечает, а когда замечает, не реагирует, даже Хосока не осаживает, что уж говорить об остальных, на которых ему — даже несмотря на бьющееся теперь уже почти без остановок сердце — все еще побоку. Он старается забрать у остатка жизни-смерти по максимуму, выдирает у мироздания все, что то может дать, и почти не задумывается о том, насколько все недолговечно. Не задумывается ровно до той минуты, как их с Тэхеном вызывают на порог Смерти. Вот тогда все кончается. Страх снова правит бал. Они громко молчат, пока поднимаются на последний этаж департамента. Чонгук останавливается у черной двери в «покои» Смерти, решая пойти на экзекуцию первым — ему положено, пусть Костлявая и для Тэхена начальник, для жнецов более значимая фигура, — и протяжно выдыхает, собирая крохи смелости. Он и так опасается Матушку, а сейчас, когда его сердце бьется с перебоями, отзываясь на стоящего позади него белого проводника, и тем паче. Он зажмуривается на пару мгновений, встряхивает головой и, открыв глаза, хватается за посеребренную ручку. Ему на плечо опускается тяжелая ладонь, и, стоит обернуться, веру в лучшее возвращает широкая подбадривающая улыбка. Тэхен с виду не боится ни разу, и это противоестественно, но окончательно успокаивает. Чонгук отвечает такой же улыбкой, на что радужки напротив зажигаются ярко, и уже увереннее ступает в кабинет, заставая крайне странную картину. — Малышка, забудь на секунду о гребаных законах и вспомни о том, что этот малый после Сокджина твой самый преданный последователь! Чонгук неловко замирает на пороге; дверь за его спиной тихо хлопает. Он во все глаза смотрит на свою непосредственную начальницу, которую за запястье хватает Чимин, и это сюр какой-то: в маленькой ладони кости женщины выглядят кадрами из хоррора. Смерть не похожа на те олицетворения, что обычно создают себе живые, рождая религии. Она совершенно не напоминает скелеты в лохмотьях, на ее лице ни одной морщины, как на картинках с изувеченными старухами, и даже на волка из мультфильма, который Чонгук заценил, в очередной раз блуждая в досуге смертных, не смахивает ни разу. Хотя вот это он бы одобрил, харизматичный образ цепляет нещадно. Смерть с виду совсем молодая девчонка — ей внешне лет двадцать, не больше. Ее кожа бледнее листа бумаги, волосы цвета вороного крыла отливают синим — таким же оттенком темнеют глаза — и прямым каскадом опускаются ниже поясницы. На ней строгий приталенный пиджак, под которым плотная водолазка, а свободные классические брюки струятся по длинным стройным ногам, прикрывая носы лакированных туфель на высокой шпильке — все концентрировано черное, естественно. Она походит на деспотичную начальницу какой-нибудь страшно крутой компании — ну не такая уж и неправда, в целом-то, — и о ее признанном всеми прозвище Костлявая напоминают лишь руки. Вот они то, что действительно вгоняет в ужас. Лишь единственная часть тела Смерти выделяет ее облик среди других: все до единой кости обнажены, с некоторых свисают отвратительно мерзкие обрывки сгнившей кожи. На кончиках пальцев к верхним фалангам цепляются ногти, которые хрен его знает на чем держатся, и поразительно ухоженный темный маникюр — это снова что-то про черный сюр в одном лице. Чонгук помнит прикосновение Смерти — она трогала его лишь единожды, в день казни, — и его до сих пор передергивает, стоит увидеть хоть одну облезшую фалангу. Смерть и Чимин замирают, и Чонгук моментально жалеет о том, что не постучал. Пусть его вызывали и ждали, все же Тэхен так сильно отвлек его от ожидания кошмарного конца, что он позабыл об элементарной вежливости, которая избавила бы его от лицезрения аномально странной сцены. Он передергивает плечами, когда черная склера Смерти переливается синими бликами, оповещая о недовольстве хозяйки, однако на губах Чимина расползается мягкая улыбка, и это позволяет немного отпустить напряжение, что стягивает сухожилия струнами — дерни пальцем разок, и оборвутся ко всем чертям. Ладонь на костях Смерти разжимается, и та, встряхнув густыми волосами, подходит к гостю быстро, громко цокая каблуками по мрамору наполированной плитки. Она замирает перед Чонгуком, и у того перехватывает дыхание от резкой трупной вони — еще одна черта, что портит образ его Матушки, вгоняя в омерзительный ужас. Девушка склоняет голову набок, изучая его напуганное лицо, и из-за черноты склеры сложно определить точное направление взгляда, однако мурашки все равно обсыпают загривок, потому что пристальность ощущается кожей. — Я недовольна тобой, Чонгук, — выдает Смерть, и ее голос сухой, мертвенность оседает скрежетом на связках, похожим на то, как визжит поржавевший металл. Она касается костяшками пальцев чужой щеки, царапая ухоженными ногтями, и Чонгуку кажется, что в месте соприкосновения горит от холода, покрываясь ледяной коркой; его снова передергивает от благоговейного ужаса. Однако после Смерть улыбается, уголки ее губ вздрагивают, часть зубов обнажается, в том числе остро заточенные верхние клыки. — Но я понимаю, — выдыхает она ему в лицо; густая атмосфера трещит крошками инея. Смерть отстраняется, обходит его полукругом и застывает на месте, обернувшись к Чимину. — Решение на тебе. Чонгуку приходится пройти вперед на шаг, чтобы женщина смогла открыть дверь и оставить их наедине. Язык жжет навязчивым вопросом, но слова застывают комом в глотке, потому что не только подслушанный мини-диалог вводит его в ступор. Попробуйте остаться в себе под прикосновениями Смерти. — Ты называешь Матушку малышкой, — все же выталкивает реплику силой Чонгук, широко распахнув глаза, и он в ужасе, потому что… ну это же Смерть, вы понимаете? Костлявая Матушка собственной персоной. — Для меня она малышка, — отмахивается Чимин настолько беззаботно, словно говорит о какой-то обыденной вещи. Что-то о вреде ГМО или вроде того. — Ты и она… — Чонгук многозначительно замолкает, потому что, если его предположение прозвучит вслух, он, нахрен, сам себе шею кнутом обмотает. Абсурд полнейший. Гребаный катаклизм масштаба департамента. — Что ты… Сначала, Чимин, видимо, не понимает, а потом резко как понимает — стены сотрясаются мелодичным хохотом, пока он, прикрыв глаза и согнувшись, усердно хлопает ладонью о колено. Он смеется долго, будто Чонгук тут перед ним бесконечно травит уморительные шутки, переквалифицировавшись из жнеца в стендапера. Сам Чонгук в эти секунды хлопает ресницами, молча ожидая хоть каких-то намеков на серьезность. Его все же вызвали для того, чтобы сообщить что-то вроде: «Спасибо за тысячелетнюю службу, пожалуйте в небытие», а встречают смехом и обезвоженным абсурдом. Был бы Чонгук смертным, тут же позвонил и записался к психиатру. Хотя он и мертвым задумывается о том, чтобы порыскать в поисках специалиста среди своих. Ну мало ли, его сердце добилось до галлюцинаций. Почти как белка, только какая-то экстравагантная тварь из кардиологии. Может, в загробном мире таблеточки какие-то от этого придумали. Когда Чимин успокаивается, его лицо все еще смягчается весельем. Он смотрит на Чонгука иронично, подходит к столу, который в кабинете Смерти хрен его знает зачем вообще — та тут бывает редко, да и уместнее было бы что-то вроде выставки абразивных брусков для заточки десятка кос, которых у Костлявой тоже вроде нет, но стереотипы такие стереотипы. Чимин полуприсаживается на стол, скрещивает ноги и складывает руки на груди; на его бицепсах натягивается ткань цветастого пиджака, который точно какой-то эксклюзивный, баснословно дорогой, венец какого-нибудь крутого новомодного бренда. Чонгук не видит этикеток, не интересуется детищами современных дизайнеров, но этого нечеловека знает достаточно, чтобы в таких вещах быть осведомленным. — Я и эта брюзга? Серьезно? — спрашивает Чимин с едва слышным хмыком. — Это почти инцест, Чонгук. Я породил Смерть. Грубо говоря, я ее папаня. — Эм, — мнется Чон, не догоняя. Точнее, он догоняет, но догоняет совсем не то, что ожидает, оттого осознание приходит медленно, со скрипом, шестеренки в его голове едва шевелятся, обмозговывая богомерзкие предположения одно за другим. — Как и папаня всего живого в азиатской части планеты, — Чимин красноречиво разводит руками, как бы демонстрируя все, что находится вокруг. — Слава Сатане, я это все не рожал, а то выдохся бы еще на скорпионах, — он вздрагивает и кривится в отвращении. — Твари ползучие. Чонгук не знает, что его швыряет в ступор сильнее: скорпионы, антагонист чужой религии или то, что нимфа-не-нимфа на самом деле… Жизнь, так получается? — Ты миф, — выдавливает он. Чимин вскидывает брови, пряча ладони в карманы узких брюк. — Ты тоже, — вкрадчиво говорит он, склоняя голову к плечу. Он опускает веки на пару секунд, вдыхает глубоко, а когда снова смотрит вперед, его радужки мерцают золотистым. — Как и каждый в этом здании. Чонгук трет переносицу большим и указательным пальцем, пытаясь уложить новую информацию на захламленных полках мыслей. — Охренеть, — выносит он ошарашенный вердикт. — Охренеть, — кивает Чимин, радостно улыбаясь. Что тут радостного, вопрос спорный, конечно. — Хосок знает? — говорит Чонгук первое, что приходит на ум. Если знает, он друга придушит кнутом собственноручно. Пусть они весьма условные друзья в силу того, что каждый не то чтобы богат на привязанности был в последние столетия, и все же ближе него Чонгук до недавнего времени не считал никого, что накладывает определенные обязательства и долю обиды за сокрытие настолько масштабных известий. — Не, — Чимин отмахивается вальяжно. Его щеки вновь краснеют пятнами, как почти всегда, когда кто-то затрагивает тему его взаимоотношений с темным проводником. И это кажется одновременно милым и в то же время охренеть каким странным, потому что любые контакты с Жизнью… ну вы понимаете. Чимин вдруг осекается, поджимается весь, даже как-то становясь меньше, и выпаливает на духу: — Не говори никому, — просит он сбивчиво, растеряв всю ленивую уверенность. — Мне не нужно, чтобы передо мной, как перед этой, стелились. Он машет рукой в сторону двери, и несложно догадаться, что речь идет о Смерти, даже случайного взгляда на которую боится тут каждый. Ну кроме вот этого мелкого создания, нимфы-не-нимфы, который вечно шутит, часто орет на Хосока и постоянно плещет вокруг себя жизнерадостностью. «Плещет» и «жизне-» в самом буквальном смысле, оказывается. — Почему? — не понимает Чонгук. — Я за жизнь, понимаешь, — втолковывает ему эта самая Жизнь. — За общение. Мне нравятся смертные, бессмертные, все вокруг. Я питаюсь движухой. Если мое настоящее имя станет достоянием общественности, мне придется запереться в такой же клетке… — он обводит рукой кабинет, — и тогда я просто сдохну тут от тоски. И вы все вместе со мной, к слову. Судьба всего живого в твоих руках. Чонгук отступает назад, приваливается спиной к стене, и, запрокинув голову, опускает веки. Ему нужно переварить. — Подожди, у меня культурный шок, дай мне пару секунд, — просит он жалобно. Какая, Сиван подери, пара секунд? Нужно что-то больше пары гребаных секунд после того, как весь твой мир перевернулся из-за встречи с тем, кто причина существования не только тебя самого, но и всего вокруг. Абсолютно всего. До каждой мелочи. Новый факт о загробии удивляет гораздо больше, чем само это загробие тысячу лет назад — тогда он тоже знатно охренел, однако в его время в такие вещи безоговорочно верили, поэтому принял почти сразу. Что касаемо Жизни… Не то чтобы он думал, что ее существование невозможно в принципе, тут, скорее, влияет ряд обстоятельств. Во-первых, никто достоверно не знал, что она — он? Как вообще определить пол кого-то настолько древнего и фантастического? — носится по коридорам ЖиС во вполне себе материальном существе. Вывеска на департаменте, конечно, очень говорящая, однако никто никогда не увязывал этимологию названия и ходящих внутри здания нелюдей. Ну кроме Смерти и, быть может, Сокджина с Намджуном, но думать Чонгук сейчас об этом не будет, не до этого. Во-вторых, любой разговор, который заходил о появлении мира и прочей высшей херне, всегда сводился к тому, что Жизнь придумали только для того, чтобы объяснить на пальцах существование всего вокруг тем индивидам, кто не догоняет абстрактные формулировки. В-третьих, сам Чимин, который всегда, каждый гребаный раз с диалогов о Жизни ухахатывался умалишенно, отсылая к наивности младенцев. И как теперь реагировать, когда лицом к лицу столкнулся с тем, кто выше всех богов и при этом прикидывался почти-приятелем примерно тысячу лет, ни разу не раскрывая своего могущества? Чонгук назвал бы его крысой по почти-приятельски, если бы поджилки не тряслись. Но про себя все же назвал, надеясь, что мысли читать Жизнь не умеет. Он переводит дыхание, потом переводит его снова, потому что с первого раза уравновесить себя не получается, и только повторив ритуал еще трижды, открывает глаза. Чимин за ним все это время молча наблюдает, а после, столкнувшись с чужим вопрошающим взором, вскидывает брови. — Итак, — бормочет Чонгук, намекая, что уже можно перейти к основной теме, ради которой его вызвали на порог мрачного кабинета Матушки. — Могу поздравить вас с Тэхеном, — Чимин серьезнеет, с него слетает любая ирония, даже тон его голоса, кажется, становится немного ниже — таким, каким не бывал на памяти Чона никогда. — Полиция заинтересовалась, на расследование понадобится три месяца, его приговорят к смертной казни, но приговор не приведут к исполнению, он просидит всю жизнь. Это будет отвратительно. В сказанном не ощущается осуждения, но Чонгук не позволяет себе расслабиться, на место шока опять приходится боязнь, потому что сейчас — вот прямо в ближайшие секунды — он услышит приговор. Причем не только для себя, не зря Чимин упомянул его «подельника» тоже. Но сначала нужно уточнить то, что не менее важно: — Что бы с ним случилось, если бы не мы? — спрашивает Чонгук, надеясь, что ему перед стиранием позволят узнать. — То же самое, — жмет плечами Чимин. — Но только через четыре года и семь погибших детей. Чонгук облегченно выдыхает, смакуя произнесенные слова, прокручивая их повторно в воображении. Не зря. Как сказал бы Тэхен: «Это того стоило». — Пятьдесят лет для тебя и сто тридцать для Тэхена, — говорит Чимин следом. — Тебе так мало, потому что Судьба легко вписала выживших в историю, будущее не особо меняется. Тэхену больше, потому что он не только вмешался, но и использовал для этого человека из смертной жизни. Это не просто запрещено, а запрещено категорически. Двойная сплошная. — Лет чего? — не догоняет — снова, да — Чонгук. Он смотрит на Жизнь ошарашенно, искренне считая, что те галлюцинации, о которых он ранее думал, опять вступили в права, ведь слышать он должен совершенно не это. — Службы, конечно, — хмыкает Чимин так равнодушно, будто опять о ГМО попиздеть решил. — Вам ведь нужно время познакомиться поближе. И происходит — снова — что-то совсем странное: он дергает бровями и тянет какую-то совсем уж игривую улыбку. А Чонгук нихрена не понимает. — Раз наказание продлевается, твоя Матушка упрашивала меня остановить его, чтобы ты не мучился эти годы, — тише говорит Чимин и, оттолкнувшись от стола, широким шагом подходит к Чонгуку. Когда его груди касается маленькая ладонь, тому хочется упрашивать этого не делать, ведь биение за ребрами больше не пугает, и он готов смириться с тем, что неизбежно будет чувствовать себя паршиво, отправляя очередную душу на суд. Но он стойко молчит, смотря на Жизнь сверху вниз и смиренно принимая кару. Однако сохранить спокойствие на лице все же не удается — кажется, в каждой черте отпечатывается неприятие. — Но я позволю себе и ей нарушить этот закон, — поглаживая в центре груди, успокаивает Чимин мягко. — В конце концов, именно мы с ней придумали все эти бесконечные законы, — он улыбается ярко. — Пусть это будет еще одним наказанием. — Наказанием? — переспрашивает Чонгук без голоса — тот сел от мясорубки эмоций, через которую его только что провернули. — Вина станет сильнее, Чонгук, — снова становится серьезным Чимин, и быстрота смены его настроения так и плещет жизнью, даже странно, что никто раньше не догадался. Или, быть может, все вокруг уже давно все знают, и только Чонгук такой глупый? — Ты успеешь забрать за эти годы тысячи, и многие из них будут подобны той девочке и твоей сестре, — он прищелкивает языком и качает головой; в этом чувствуется сожаление. Но следом на губах Чимина вновь светится улыбка, когда он продолжает: — Но сильнее станет не только вина. — Спасибо. — Иди, — Жизнь хлопает его по плечу и отступает. Чонгук молча следит за тем, как тот подходит к окну и выглядывает на улицу, рассматривая плоды своего творения. Блики от солнечного света в чужих глазах кажутся очень яркими, подпитываясь золотом, влитым в карий цвет радужки, и это завораживает. Он отворачивается, стремясь оставить высшее существо в одиночестве, даже несмотря на то, что у него еще множество вопросов. Заминается на пару секунд, убеждая себя, что нет ничего классного в лишнем любопытстве и инициатива еще никому хорошо не делала — она всегда стремится нагнуть любого инициатора. Чонгук почти открывает дверь, но… — Чимин, — он оборачивается через плечо. Названный отвлекается от окна и вскидывает бровь в немом вопросе. — Почему вы нас не стираете? Чимин долго на него смотрит, видимо, мысленно принимая какое-то крайне важное — судьбоносное, возможно, — решение, а потом кивает на стул, намекая, что этот разговор будет дольше предыдущего. Чонгук пересекает кабинет торопливо, усаживается и следит за тем, как самое старое существо в мире размещается напротив в широком кресле. Чимин упирается локтями в стол и укладывает подбородок на сцепленные ладони; его челка падает на глаза, скрывая золотистый блеск. — Смерть не такая и бесчувственная, она просто адаптировалась, потому что я наградил ее сложной работой. Она за своих детишек стоит всегда горой, поэтому именно она не позволила бы тебя стереть — старушка тобой прониклась. А за твое сердце и за Тэхена борюсь уже я, потому что до крайности сердоболен. Я шиперил вас с первого его дня, — поясняет он серьезно, пусть последнее и отдает намеками на юмор. — Да и в том, как ты тут оказался и кем в итоге стал, есть наша с ней вина. Считай, что мы идем тебе на уступки, потому что сами перед тобой виноваты. Мы тоже искупаем грехи. — Что? — с неверием спрашивает Чонгук. Чимин откидывается на спинку кресла, тянет двумя пальцами — указательным и средним — ворот рубашки, будто ему резко стало нечем дышать. — Что ты знаешь о Судьбе? — говорит он. — То же, что и все, — жмет плечами Чонгук. Судьба для него загадочная фигура, однако менее примечательная, чем Смерть и, как выяснилось теперь, существующая во всей красе Жизнь. Он никогда ее не видел, потому что она не кажет носа из кабинета, а по слухам знает лишь то, что та не отдыхает вообще, прописывая сюжетные линии реальности ежесекундно. Наверное, она такой же трудоголик, как и Смерть. Если не больше. — Судьба очень нужный и важный персонаж, причем она, в отличие от нас со Смертью, работает не в одной стране, а по всему миру. Ее никто тут не видел, потому что она все время тусит по вот таким вот департаментам разных религий, редко где-то оседая надолго, — повествует Чимин, и в его тоне слышится сожаление. Возможно, его тоже парит чужая чрезмерная увлеченность работой. — Когда я появился, пришлось создать Смерть, чтобы соблюдать баланс. Все должно после жизни погибнуть, иначе само понятие жизни обесценивается. Сначала мы держали баланс вместе, но потом неизбежно пришли прогресс и эволюция. И тогда наступил хаос. Последнее он говорит, скривившись. Чонгук припоминает исторические факты о загробии. Кажется, он читал что-то о том, что в начале времен существующие народы развивались несинхронно, что приводило к массовым бойням: более развитые подавляли остальных, многие гибли в угоду прогресса. — В других точках мира наблюдалось то же самое, и мы, объединившись, создали главного сценариста, — продолжает Чимин тем временем, врываясь тихими словами в чужие размышления. — Судьба следит за историей в глобальном смысле. Она контролирует развитие, управляет эволюцией, добивается того, чтобы жизнь не стояла на месте, но при этом никто далеко не убегал вперед паровоза. Судьба определяет пути развития, а те притягивают жизни людей, определяя уже путь каждого. Это автоматическая система: одна жизнь тянет другую, сотни смертей становятся предвестником одного рождения. Примерно как искусственный интеллект. Однако она не всесильна, никто из нас, кем бы мы ни были, не может добиться того, чтобы все шло идеально. Иногда случаются мелкие ошибки, их легко устранить, но в некоторых случаях мы проебываемся глобально. — Например? — интересуется Чонгук, и ему на самом деле любопытно. Не каждый день узнаешь историю мира из первых уст. — Чингисхан, Саддам Хусейн, Гитлер, Мао Цзэдун, — перечисляет Чимин, загибая пальцы. Чонгук тут же мрачнеет. Он застал жизни каждого из упомянутых, и те деньки были не самыми приятными. Пусть он работает всю свою жизнь-смерть в Сеуле, тогда гибло столько народа, что привлекали подобных ему со всех участков планеты для помощи. Ему удалось познакомиться со множеством потусторонних существ, узнать особенности других религий и загробий не только по пересказам Хосока, но даже такое расширение кругозора не перебивает то, как все они годами едва волочили ноги, потому что просто не справлялись. Хаос в чистом виде, любая война всегда несет в себе усложнение работы, но эти личности… подпортили не только статистику, но и самоощущение для многих, подобных Чонгуку. — Закон запрещает нам вмешиваться в мир живых, но иногда мы это делаем. — Что ж вы их не остановили? — Остановили, — отвечает Чимин строго. — Они не совсем в нашей юрисдикции, но мы координировались с важными начальниками других религий, чтобы пофиксить мир, — он машет рукой, подергивая пальцами. — Они натворили гораздо меньше злодейств, чем выдавали ошибки Судьбы. — Что было бы, если бы вы не вмешались? — любопытствует немного отстраненно, стараясь не сильно бросаться в размышления о том, как строится взаимодействие между религиями, потому что эта тема слишком сложна для кого-то уровня обычного среднестатистического жнеца. — Большой бадабум, — Чимин всплескивает руками. — Мы вмешиваемся только тогда, когда какой-то живой слишком сильно угрожает балансу и может случайно привести к вымиранию всего человечества. — При чем тут я? — Чонгук непонимающе хмурится. Чимин подается вперед, упирает локоть в стол и, положив на сжатый кулак подбородок, отвечает: — Мы изменили твою судьбу. — Я должен был стать первым Гитлером? — шутливо спрашивает Чонгук, но по выражению лица напротив понимает, что попал в самую суть, и все веселье тут же бесследно испаряется. Да не может быть. — Что вы изменили? Чимин молчит. Проверяет на прочность. Или просто не хочет говорить. Чонгук не понимает чужие мотивы. Лишь то, что Чимин молчит слишком долго. А он сам в этот момент прокручивает в голове все возможные варианты, и каждый новый нравится ему меньше предыдущего. Когда он задумывается о самом гнилом, не может удержать вопроса в себе: — Моя сестра? — Нет, нет, — Чимин валится спиной в кресло и смешно машет руками, только смешно ни капли не становится. — Судьба твоей сестры, к сожалению, одна из рядовых, тех самых, которые притянуты более глобальными событиями. Там начиная от пути вашего императора и заканчивая да, твоим. Она должна была стать катализатором. Он тяжело вздыхает — его настроение бросает туда-сюда подобно мячику для пинг-понга, — поднимается, обходит стол по кругу. Потом поворачивается к окну, шествует к нему и замирает, смотря на улицу. Чимин выглядит суетливо, но Чонгук его не торопит, хоть его и рвет на части любопытством, смешанным с горечью. Вряд ли он услышит что-то приятное, но узнать хочется страшно. — Ты вряд ли это помнишь, — спустя пару минут глухого молчания, которое разбавлялось лишь шелестом одежды непоседливой Жизни, что даже стоять на месте без движения не может, говорит эта самая Жизнь. Чимин поворачивается к Чонгуку лицом, опирается спиной о панорамное стекло и улыбается с тусклыми оттенками грусти. Ностальгической, возможно. — Тебе было восемь, когда ты бежал посмотреть на военных. Что тогда случилось? — Я не добежал, — Чонгук сдвигает брови к переносице, припоминая детство. Они с друзьями свинтили от матерей, чтобы поглазеть на особый корпус имперской армии, тогда вернувшийся с очередных боев. Но потом он отвлекся, и то, что ему удалось увидеть, полностью стерло его интерес к военным. — Увидел армейских лошадей впервые: их собрали на помывку, пока в городе отмечали важную победу. Влюбился моментально, прибежал домой с криками, что хочу работать на конюшнях. — Я тебя тогда толкнул, и ты свернул с главной дороги, — говорит Чимин с улыбкой. Чонгук не помнит, но верит на слово. — Если бы ты увидел военных, подался бы в армию императора в тринадцать. К двадцати двум годам стал бы главнокомандующим. А после смерти сестры точно так же убил бы сына императора, но тебя бы не поймали и не казнили. Ты бы скрылся и, обретя поддержку, возглавил восстание. — Восстание генерала Ли? — предполагает Чонгук, уловив общий принцип — глобальные события определены, и лишь исполнители вариативны. Похоже, падение Коре могло бы стать его личной ответственностью, если бы он все же повернул не туда. — Да, Коре должно было рано или поздно пасть ради развития, и Судьба выбрала на эту роль тебя, но ты бы не остановился на новом государстве, твое восстание грозило слишком катастрофическими последствиями. Баланса бы не вышло, — Чимин дважды кивает. — Я знал, что ты все равно закончишь печально, но тот расклад, что получился, был лучшим из всех. К сожалению, больше вмешиваться было нельзя, система слишком сложна, чтобы бездумно рушить каждый злой поступок. Но ты хотя бы не попал в Ад. — Месть не может быть достаточной мотивацией для избегания Ада, — наводяще говорит Чонгук, впервые озвучивая вслух сомнения, которые не один год его смущали. Он часто задумывался о том, что попал в департамент незаслуженно — у других всегда присутствовала доля альтруизма в греховном поступке, он же шел исключительно на поводу возмездия — грех еще одного короля Сивана. Чимин снова кивает, его взгляд заметно смягчается. — Тоже моя вина, — тихо отвечает он с долей гордости. — Я так и не смог забыть наивного мальчишку, который смотрел на лошадей, как на восьмое чудо света. Ну не увидел я в тебе чудовища, что поделать. Я поговорил с Сиваном лично. К счастью, ты не получил удовольствия, когда убивал насильников сестры, поэтому удалось убедить их избавить тебя от Ада, — он крупно вздрагивает, одним жестом отзываясь о самом страшном месте мира. — Но они присудили тебе в полтора раза больше нужного, назло мне, возможно, ты единственный, за кого я когда-либо просил. И ты ни разу за последнюю тысячу лет не разочаровал нас с малышкой. Можешь нас винить, но мы поступили верно. Как в контексте глобальной истории, так и в контексте твоей жизни. — У меня культурный шок, — повторяется Чонгук, пытаясь уложить в голове все, что сегодня услышал. И это не то, что ему хотелось бы знать, на самом деле. Когда твое сердце снова бьется, горько понимать, что, будучи еще человеком, обладал набором качеств, способных разрушить мир по одному желанию. — На этом, пожалуй, остановимся, хватит с тебя новостей, — подводит Чимин итог встречи, которая стала не настолько отвратительной, какой ожидалась, но и приятного в ней минимально. — Ступай и не жалей ни о чем. Загробная жизнь тоже жизнь, пусть и не всегда приятная. Да и ваши с Тэхеном следующие будут лучше тех, что у вас отобрали. Вперед: плодитесь и размножайтесь, дети мои. Последняя реплика звучит торжественно, и Чонгуку очень хочется закатить глаза, но он не смеет. Пусть Чимин ясно дал понять, что не приемлет особого отношения, все же… Ну Жизнь, вы понимаете?! Он удаляется, как велено, но, прежде чем уйти, получает в спину еще одно распоряжение: — Позови Тэхена, — говорит Чимин вдогонку. Он хихикает и бормочет едва слышно не предназначенное для чужих ушей: — Это будет весело. Когда Чонгук покидает кабинет, на него тут же набрасываются с расспросами, но он лишь кивает в сторону двери, не уверенный, что имеет право говорить что-то до Чимина. Он даже не знает, признается ли тот, кто он есть на самом деле, а Чонгук вроде как пообещал не распространяться. Пусть он вряд ли позже сможет удержать это в себе и не выдать хотя бы Тэхену, но по крайней мере совершит очередной проступок не прямо сейчас. Тэхен выглядит обеспокоенным, уходит обеспокоенным, закрывает за собой дверь обеспокоенно — обеспокоенность слышится даже в робком хлопке. Чонгук же, напротив, нисколько не волнуется. Он переживает состоявшийся диалог, вплетая новые знания в устоявшееся видение мира. Которое, нахрен, переворачивается с ног на голову полностью. Тэхен отсутствует добрых три четверти часа, и после истечения первых пятнадцати минут Чонгук напрягается. Спустя вторые успокаивается, убедив себя в том, что просто два балабола нашли друг друга. Спустя третьи видит одухотворенного ангелка, который чуть ли не прыжком покидает общество Жизни, и радуется, что не потратил неоправданное количество времени на волнение. — Я же говорил, что он существует, — шепчет Тэхен заполошно, подлетая к Чонгуку и крепко хватая его за плечи. — А ты миф да миф. — У меня культурный шок, — уже в третий раз за последний час говорит Чонгук, воровато озираясь по сторонам, но, на их счастье, рядом нет никого, кто мог бы подслушать чужую тайну. — Да брось, он милый. Он перепутал документы тогда специально, чтобы мы сблизились. Сказал, что мы достали не соответствовать ожиданиям, — Тэхен улыбается радостный, явно в восторге от того, что их сохранили в бытие. — Он дал нам три выходных, чтобы мы познакомились поближе, — он хватает чужую руку, поигрывая бровями похотливо, и переплетает пальцы. — К тебе или ко мне? Не дождавшись ответа, он тащит Чонгука по коридору к лифтам. Три дня свободы от работы становятся лучшими в жизни-смерти Чонгука, о чем он даже говорит однажды, но очень тихо, шепотом и не слишком восторженно — он хочет, чтобы Тэхен перестал париться из-за последних лет, но не желает, чтобы тот зазнался окончательно. Предчувствует, что тогда его существование станет невыносимым. Впрочем, Тэхен все равно зазнается. И становится невыносимым, да. Но не существование Чонгука. Когда им приходится вернуться в департамент, он успевает полностью уложить в голове новые обстоятельства, вливается в них, адаптируется. За прошедшие выходные они с Тэхеном множество раз обсуждали то, что услышали, и чужой менее ограниченный взгляд помог принять все крайне быстро. Чонгук уверен, что без общества крутил бы в голове рассказ Чимина еще долго. Он благодарен за это безмерно, но вот об этом Тэхену уже не сообщает, потому что тот и так слетел с катушек, хватит подпитывать его самолюбие. Кстати, об этом. Когда Чонгук останавливает мотоцикл у департамента, решив его все же выгулять, сидящий за ним Тэхен не поднимается сразу, как замолкает мотор, а лишь прижимается ближе, подбираясь губами к уху. — Думаешь, кто-нибудь трахался в лифте департамента? — спрашивает буднично, будто о погоде, но пальцы на талии Чона стискиваются сильно. — На хер иди, — беззлобно, совсем без энтузиазма посылает Чонгук, успев за последние дни привыкнуть не только к тому, что ему чертовски импонирует общество этого мужчины, но и говорить подобное через слово, потому что уместно почти на каждое предложение Тэхена. — Маршрут построен, — тот подражает механическому голосу бюджетного навигатора и ползет руками вниз. Сдвигает ткань мантии, чуть приподнимает футболку, крепко цепляясь за пояс джинсов Чонгука, и утыкается носом в шею сзади; волосы на затылке шевелятся его дыханием. — Тэхен, — одергивают его. — Ладно, зануда, — хохочет тот заливисто и, убрав руки и освободив из клетки крепких и жарких объятий, подскакивает. Чонгук лишь закатывает глаза, поднимаясь следом. Он успел уяснить, что теперь ему помотают нервы знатно, гораздо сильнее, чем в предыдущие три года, потому что Тэхен, который просто прощупывая почву, и Тэхен, которому позволили все — это совершенно два разных нечеловека. Если их сравнивать, то это как невзрачный белый проводник и чертов князь демонов — даже не один из королей корейского Сивана, а тот самый христианский новозаветный Вельзевул, который, судя по тому, что о нем слышал Чонгук, ни разу не хороший мальчик. Ему просто конец, бескомпромиссный пиздец, потому что Тэхен всего несколько дней назад рисковал быть стертым, лишь бы включиться в чужое загробное существование, пролезть туда вьющейся змеей и остаться, разложив вещи в темной душе выбранного жертвой жнеца. Чонгук не осмеливается предполагать, на что тот способен теперь, когда ему не просто позволили эти самые вещи раскидать по углам, а вовсе выделили пару полок и сказали смиренно: «Добро пожаловать, бери все, что хочется». Но отчего-то Чонгука это не пугает. Ему это даже нравится. Если оставаться честным до конца — нравится до благоговейного ужаса. — Но ты все же подумай о предложении. Атмосфера закачаешься, — бросает Тэхен ему на ухо со смешком, прежде чем пропустить вперед к стеклянным дверям. Впервые за тысячу лет, входя в департамент, Чонгук не испытывает легкого флера раздражения, а считает ежедневную рутину милой. Утренний ритуал приветствия в ЖиС воспринимается приятным и необходимым, как утренняя кружка кофе или — ставшая необходимой лишь недавно — широкая улыбка богически красивого белого проводника. И, кажется, даже мягкий женский голос в этот раз не издевается, а становится по-настоящему пророческим: Департамент Жизни и Смерти приветствует и желает доброго дня.