True Love Waits

      Гониль... Ну честно говоря, он всегда был таким, с самого детства, как его помнил Джуён. Знакомство их велось ещё с тех пор, как Джуён привязывал за ниточку расшатанный молочный зуб, чтобы выдернуть.       Они дружили с битых, разодранных коленок об асфальт, с попытки научиться кататься на велосипеде, с подорожника, приложенного к кровоточащей ране, и со всех этих детских историй, когда было весело, но родители непременно испугались бы, узнай хоть об одной из них.       Гониль старше на три года и самый взрослый из их компаний со двора. Для Джуёна он всегда недостижимо крут: выше остальных на полголовы и кажется необычайно умным, когда первый поступает в хорошую среднюю школу.       Когда Джуёну всего девять, Гонилю уже двенадцать и он рассказывает об экзаменах. До этого, годом ранее, восемь и одиннадцать, и Гониль учит его держать равновесие, чтобы не свалиться с велосипеда. Джуён старается путём проб и ошибок, падая, сдирая кожу с локтя и окончательно разревевшись спустя полчаса неудач. Хорошо, что они одни: Джуёну было бы стыдно, если бы это произошло на глазах у других ребят из их компании. Перед Гонилем тоже реветь неловко, он всё-таки взрослый и наверняка смотрит с неприязнью на его сопли-слёзы, но почему-то это никак не показывает и молча помогает Джуёну встать. Тихо-тихо добавляет, что сам научился кататься на велосипеде только год назад. Джуён шмыгает, обещая хранить этот секрет до гроба. Оба они к этому относятся серьёзно, даже чересчур.       Два года спустя, десять и тринадцать. Гониль на первом году средней школы взахлёб рассказывает о новых предметах и учителях. Джуён жадно впитывает все его рассказы в себя, и в голове только одна мысль: Гониль-хён такой взрослый.       В этот же год Джуёна чуть не кусает бешеная собака, которой он пугается просто до жути. Она почти загоняет его на дерево, почти хватает за ногу, щиколотку, почти прокусывает голую кожу, но Гониль его спасает, всегда спасал: собака кусает того за руку, а Джуён снова ревёт рядом, когда родители обеспокоенно шепчутся о том, что надо бы Гониля поскорее отвезти в больницу, чтобы поставить прививку от бешенства. Гониль мужается и вовсе не бледнеет, когда речь заходит о прививке — Джуён бы на его месте уже свалился в обморок. Мама говорит, что если собака и вправду была бешеная, то Гонилю в больнице поставят сорок уколов в живот. Джуён слышит это и вновь заходится в слезах, потому что он не хотел, чтобы так получилось, он просто решил погладить собаку по дороге после школы. Джуён правда не знал, что всё может обернуться так.       Одиннадцать и четырнадцать. Они гоняют побитый жизнью мячик во дворе, а компания потихоньку разваливается: половина поступила в средние школы, часть разъехалась с семьями по другим городам за лучшей жизнью. Джуён чувствует это — лёгкое пренебрежение и дружелюбные насмешки над тем, что он самый младший в компании. А ему обидно до горячих слёз и самой искренней детской ранимости. Один Гониль не смеётся. Он теперь ощущается ещё взрослее, вымахав за одно лето и взяв в привычку трепать Джуёна по волосам. Джуён выворачивается из-под чужой руки: он не кот в конце концов, но вслух не высказывает своего недовольства.       Двенадцать и пятнадцать: Гониль и Джуён все каникулы не отрываются от новенькой приставки в комнате Джуёна. Родители любят Гониля, считают его прилежным учеником, который готовится к поступлению в одну из лучших старших школ в городе, к тому же их мамы дружат. Такая неприкосновенность даёт Гонилю возможность просиживать вместе с Джуёном до рассвета за видеоиграми, хрустя чипсами. После таких бессонных ночей пальцы липкие от всех съеденных снэков, крошки на простынях впиваются в кожу, поэтому они почти не спят на кровати, а бросают на мягких ковёр пару подушек да одеял и засыпают практически в обнимку. Родители Джуёна, находя этот клубок игроманов к полудню, лишь умиляются их молодости. Джуёна, правда, после ухода Гониля всё равно заставляют прибираться, но это мелочи.       Тринадцать и шестнадцать и они начинают отдаляться... Компания распалась уже полностью, Гониль без пяти минут и одного итогового экзамена старшеклассник, у него почти нет свободного времени. В начале года Джуён все пытался утащить его на каток, ну или снова повиснуть на плече, ноя и уговаривая пройти с ним «Outlast», потому что одному страшно. Тот пару раз и вправду соглашается, а потом родители Джуёна запрещают ему отвлекать Гониля на такие глупости. В конце концов если так продолжится дальше, то он может угробить чужое будущее своими детскими играми. Джуён в тот день снова рыдает у себя в комнате тихо-тихо, чтобы никто не услышал. Ему мучительно слышать это, он честно хочет для Гониля всего самого-самого, но отпускать больно. Джуёну приходится искать себе новые хобби и новых друзей, потому что играть в приставку одному скучно и навевает неприятными воспоминаниями. Он на первом году средней школы, перед ним куча новых людей и возможностей вступить в клуб по интересам, поэтому Джуён, не долго думая, записывается в футбольную команду. Нагрузка возрастает, незнакомые лица кишат ежесекундно перед глазами, мелькают ещё не сломавшимися голосами на разный лад, кричат, переливаются затейливым калейдоскопом, а потом новый одноклассник Джуёна, Джисок, заряжает ему случайно мячом в лицо, и с этого начинается новая дружба. Теперь с Джисоком они засиживаются допоздна, проходя «Amnesia» и «Outlast» по второму разу, и родители тоже любят Джисока — он же один из лучших по учёбе. Жизнь в очередной раз наполняется бесконечной чередой событий, чувств, так что не успеваешь перевести дух, остановиться, осмыслить всё, и поэтому Джуён бесконечно спешит, бежит, задыхаясь, словно во время кросса, и мысли о Гониле сначала отходят на второй план. Потом на третий, четвёртый... Думать о Гониле становится просто некогда и незачем — он остался для Джуёна в прошлом.       Четырнадцать. Затем пятнадцать и шестнадцать — детство слишком быстро пролетает перед Джуёном, он даже не успевает толком ничего понять. Всё, что Джуён знает на грани поступления в старшую школу, так это то, что он до жути обожает музыку и футбол, а Джисок его лучший друг. Не так уж и много, чтобы определиться с тем, куда он хочет поступить, а родители уже полгода трясут его с выбором. А Джуён... А что Джуён? Он не знает, чего хочет сам, к тому же совершенно не умеет отпускать людей, поэтому решает подавать документы в ту же школу, что и Джисок — очевидно самое быстрое и спонтанное решение в его жизни.       — А там, ну куда ты поступать хочешь, там есть футбольная команда какая-нибудь? — Джуён говорит невнятно, прожёвывая чипсы и на ходу пытаясь вырвать победу из цепких пальцев Джисока. Они рубятся в очередную игру на приставке, кнопки на старых джойстиках давно уже стёрлись, но это вовсе не так важно.       — Ну да, там даже недавно обновили школьный стадион. Да и вообще у них очень хорошие спортивные команды, одни из лучших в нашей провинции. Сам поузнавай в интернете, если так интересно, — Джисок замолкает, потому что в игре настаёт звенящий момент напряжения между их игровыми персонажами. Спустя секунду он расслабляется, а Джуён тихо ругается, откладывая джойстик. — И к чему такие вопросы? Тоже в эту школу собрался поступать?       — Почему бы и нет, она же вроде лучшей у нас считается? Маму хоть порадую, а то она уже уверилась, что из меня вырастет безработный без высшего, — цыкает, ложась окончательно на постель и обнимая подушку.       — А что, это нынче так стали называть футболистов — безработые без высшего? Я и не знал, — Джисок по-дурацки хохочет, когда Джуён посылает его, пихая в бок.       Джисок, конечно, умный: выбрал одну из самых лучших школ их города, куда каждый год большая конкуренция и поступить сложно, а Джуён дружит из предметов только с физкультурой и историей. Родители рады его появившимся амбициям, но в гранит наук приходится усиленно вгрызаться, чтобы выбить баллы поприличнее. Джуён даже забрасывает в конце года футбол и приставку в дальний угол, потому что он не настолько хорош в точных науках, и их нужно срочно подтягивать с щедрой помощью Джисока.       Сама старшая школа и вправду хорошая, и её название кажется каким-то смутно знакомым, пока в один момент Джуён не вспоминает, что как раз-таки в неё готовился поступать Гониль три года назад.       Гониль...       С Гонилем Джуён с тех самых пор почти не общался. Да, они периодически сталкиваются в городе, кивая в качестве приветствия друг другу. Пару раз Джуён видел его с какой-то девушкой — наверное, они встречаются. У Гониля уже новый круг общения из таких же взрослых парней, как и он, а Джуён постоянно зависает либо с Джисоком, либо с футбольной командой — они в совершенно разных мирах.       Их мамы всё так же хорошо общаются, и Джуён видится с Гонилем на общих праздниках, когда Гу-старшая зазывает в гости. Общение их обычно в такие моменты не то что бы очень насыщенное. Гониль видит, что ему не совсем комфортно сидеть среди взрослых, перетирающих косточки собственным детям, поэтому зовёт в свою комнату, где они играют в приставку. Это значительно разнится с детством, и Гониль почему-то кажется слишком взрослым, слишком незнакомым, хотя Джуён прекрасно помнит, как тот в свои двенадцать хвастался трусами с суперменами и новым уровнем персонажа в очередной игре. Все общие интересы как будто резко исчезли за эти два года и говорить не о чем, кроме как о поступлении Джуёна, поступлении Гониля, да и вообще — об учёбе.       — Куда планируешь подавать документы, хён? — Джуён раньше никогда его так не называл, но это присловутое «хён» само вырывается изо рта, вырастая громадной стеной между ними.       — Пока ещё не решил, но хочу куда-нибудь заграницу. В Америку, например, было бы клёво, — Гониль слабо улыбается, никак не комментируя «хёна».       — Ага, — Джуён выдыхает. Играть с Гонилем это... Это как-то не так, как было раньше. Нет азарта и желания победить на зло другому. Да и вообще, боязно показывает заинтересованность и всё это — Гониль наверняка сочтёт его совсем ребёнком, до сих пор играющим в игрушки. А Джуён... Джуён, в отличие от Гониля, и вправду не вырос: от этого ещё неуютнее.       Америка — звучит слишком далеко, по-взрослому и страшно. Он никогда не задумывался о том, чтобы поступать заграницу, а Гониль вот похоже знает, чего хочет по жизни.       Пока же Джуёна собственное будущее приводит в тихий ужас. Думать о нём совсем не хочется.       Играть в тишине, однако, ещё более неловко, поэтому Джуён пытается придумать какой-то взрослый вопрос. Не тупо спросить, какой у Гониля любимый персонаж в этой игре или проходил ли он уже «Resident Evil 7», а что-то взрослое. А потом Джуёна осеняет:       — Хён, — зовёт, и Гониль, кажется, даже слегка вздрагивает от этого обращения. — Ты встречаешься с кем-то? Я просто месяц назад видел тебя с какой-то девушкой, вот интересно стало.       Гониль смешливо фыркает, и Джуён отвлекается, впервые взглянув прямо в чужое лицо, — проигрывает.       — Что за вопросы? — улыбка мягкая-мягкая, и глаза весело щурятся без издёвки. — Хочешь предложить мне начать встречаться?       Музыка из игры знаменует финал матча, и игровой персонаж Джуёна где-то плачет в сторонке. Внутри всколыхиваются какие-то чувства, вспыхивают, поднимают всю муть со дна, и на душе становится неспокойно, нечисто, мутно.       Джуён яростно мотает головой, отрицая:       — Нет, я просто спросил!       Чуть отросшие волосы касаются скул — давно бы надо подстричься, да из-за этого поступления нет ни сил, ни времени на поход к парикмахеру.       Гониль хохочет, хватаясь за живот, и звучит по-придурошному так знакомо, словно им снова девять и двенадцать, и Гониль ещё не начал стесняться своего смеха. «Хён» вдруг рушится, пропадает между ними, и Джуёну вовсе не шестнадцать, а Гонилю ещё очень далеко до выпуска из школы.       — Мог бы просто нормально ответить! — Джуён притворно обижается и несильно пихает Гониля в плечо. Сквозь рукав чужой футболки неожиданно прощупывается жёсткость мышц. Джуён едва удерживается от восклицания: «Ты что, начал качаться? Круто, можно потрогать?!». И обязательно было бы можно, будь Джуёну ну хотя бы десять, но Гониль наконец отвечает на его вопрос про девушку:       — Да, я встречаюсь с ней. Ну точнее встречался раньше, сейчас мы расстались.       Джуён замолкает, сжимаясь внутри. «Хён» появляется вновь, ширится, надувается мыльным пузырём, заполняя пространство между ними этими тремя годами разницы, и как бы Джуён не стралася, не пытался догнать Гониля, он всегда будет смотреть на него сквозь стенки мутного мыльного пузыря, переливающегося радугой словно разводы бензина. Будет смотреть сквозь розовые очки максимализма и собственной неопытности. Ну а что ожидать — он же ещё совсем глупый, малолетний и ничего не понимает в этой полувзрослой жизни.       — Извини, тебе, наверно, неприятно об этом вспоминать, — Джуён тушуется и затихает, чувствует себя неловко. У него пока всё ещё тот период, когда с девочками дерёшься и совершенно не понимаешь их, а не когда уже начинаешь встречаться.       — Да нет, всё нормально, мы остались друзьями. Просто наши отношения зашли в тупик, к тому же, если я правда поступлю в Америку, она не хотела отношений на расстоянии, — Гониль говорит об этом спокойно, лишь неловко потирая затылок. Джуёну непривычно слушать такое о друге детства, потому что какие отношения, какая Америка, если он помнит, будто это было вчера, как Гониль вместе с ним шастал по заброшкам и пугался любого шороха.       — Понятно, — мычит Джуён, и диалог развязывается, затихает, говорить почему-то уже стеснительно, благо мама Джуёна кричит из гостиной, что пора уходить домой, и он хватается за эту возможность.       Следующие несколько месяцев Джуён живёт своей обычной жизнью: учится, иногда гоняет с Джисоком мяч на маленькой площадке во дворе, потому что футбол он забросил из-за экзаменов, но выплестнуть энергию хочется. Ходит к репетиторам, засиживается над учебниками допоздна, так что выть хочется, и не высыпается.       Весной, идя с последнего экзамена, он теряет Джисока где-то по дороге домой, потому что тот встретил очередных своих родственников. Джуён, впрочем, не расстраивается: прекрасно знает, что вечером тот завалиться к нему с большой пачкой чипсов смотреть новую серию их любимого аниме, которое всегда показывают в это время.       Лёгкий, уже нехолодный ветер треплет волосы Джуёна — те совсем отросли за последнее время, и надо бы и вправду подстричься, а то очень непривычно. Джуён чихает, когда ощущает приторный запах цветения, и шмыгает, отрывая взгляд от носков кроссовок. На улице людей мало, потому что только полдень, все ещё на работе. Однако среди немногочисленных пожилых лиц вылавливается до боли знакомое, молодое. Навстречу ему идёт Гониль, и он светится. Светится от счастья.       Заметив Джуёна, он радостно идёт к нему с улыбкой.       — Привет, Гониль-хён, случилось что-то хорошее? — и при взгляде на чужую улыбку у Джуёна тоже невольно приподнимаются уголки губ.       — Получилось, — Гониль говорит с предыханием весь какой-то вспружиненный от разрывающегося изнутри счастья, которое захлёстывает с головой.       Выдыхает:       — Я поступил.       И Джуёну передаётся его восторженные чувства — он крепко обнимает, и ощущается это совершенно по-другому, не как в детстве. Тут же сам пугается своего порыва, отстраняясь и заглядывая в чужие глаза:       — Куда? Куда поступил?       — В Штаты, в музыкальный колледж Беркли. Буду продюсером, музыку к фильмам писать. Будешь слушать? — Гониль негромко смеётся этим своим дурацким смехом, видя шокированное лицо Джуёна, похлопывает его по плечу. Джуён активно кивает:       — Конечно буду! Я и не знал, что ты так любишь музыку...       — Ага, мама тоже не ожидала. Она хотела, чтобы я стал юристом или врачом, — и Джуён его понимает, прекрасно чувствует эту тяжесть в чужом голосе. Он сам, по мнению его мамы, будущий бизнесмен, но где Джуён, а где бизнес? Ни в жизни. — В начале этого года она всё же сдалась, и я подал заявку не только на юриспруденцию в соседнем городе, но и в музыкальный колледж в Штатах. Думал, не выгорит и что зря с этими документами возился как ненормальный. А теперь видишь как, — и он замолкает, счастливо щурясь на полуденном солнце и смотря на Джуёна. Неожиданно говорит: — Тебе, кстати, идёт с отросшими волосами. Не стригись.       — Хорошо, — бормочет сбитый с толку таким ласковым тоном Джуён, и вдруг чувствует, как чужая рука зарывается ему в волосы, нежно трепля. И он не сжимается диким котом, а лишь слегка горбится, чувствуя, что теряет почву из-под ног. Рука так же быстро исчезает:       — Ладно, мне пора бежать, может ещё увидимся, — и Гониль широко улыбается на прощание.       — Пока, — слабо говорит Джуён, в расстерянности провожая чужую фигуру взглядом, а потом спохватывается и кричит через всю улицу: — Удачи!       Все прохожие осуждающе смотрят на Джуёна, но плевать, когда Гониль притормаживает и оборачивается, отвечая:       — Спасибо!       А потом скрывается за поворотом.       На душе как-то тепло и разбито одновременно. Джуён осторожно касается пальцами макушки: она ещё помнит тепло чужой руки и её нежную ласку. Выдыхает, и едва заметный клубок пара не вырывается изо рта — значит, потеплело. Пришла весна.

* * *

      Гониль больше не появляется в жизни Джуёна — исчезает ярким воздушным змеем, промелькнувшим перед глазами, выскользнув из ослабевшей хватки при очередном порыве ветра. Джуён знал, что так будет, но всё равно воспринял это почему-то болезненно. Слишком резко и безвозвратно.       Последний раз, когда он видел Гониля: во дворе рано утром во время каникул. Тот был счастлив, несмотря на синяки под глазами, и тащил за собой два плотно набитых чемодана. Гу-старшая провожала его до аэропорта, выглядя взволнованной — в конце концов единственный сын, а больше никого из семьи у неё и не было: папа Гониля умер из-за несчастного случая на производстве ещё до его рождения.       У Гониля начиналась новая жизнь — без его бывшей девушки и одноклассников, без шрама на руке от бешеной собаки, укусившей его, когда он спасал десятилетнего Джуёна. Без Джуёна вообще.       В конце концов Джуён решает забыть: Гониля он вряд ли увидит в ближайшие несколько лет, а его новый номер он так и не взял. Думать об этом, впрочем, и некогда особо: Джуён вместе с Джисоком всё же поступают в одну из лучших школ их города, и родители Джуёна, кажется, радуются этому даже больше его самого.       В старшей школе неплохо: учителя всё такие же, постоянно ворчат и напоминают про экзамены, но вот что здесь значительно лучше, так это спортивный зал и футбольная команда. Джуён в первый же день побежал записываться в футбольную секцию, лишь бы успеть, лишь бы взяли и не прогнали — и его вправду берут. Он снова самый младший в команде и до сих пор иногда путается в правилах игры, и шнурки на кроссовках у него развязываются чаще всех. Несмотря на это, Джуёна выпускают на его первую игру на поле уже в летнем сезоне: он, честно говоря, ожидал, что будет полгода сидеть на скамейке запасных и вздыхать. А тут вот как получилось...       Признаться, поначалу Джуён пытается затащить в команду Джисока, но тот препирается и не хочет. Предатель. Неожиданно, но в музыкальный клуб Джисок вступает почти сразу после того, как ему этот клуб насоветовали какие-то хихикающие девчонки, и не в девчонках было дело.       Как бы то ни было, перед первой своей игрой против соседней школы Джуён очень волнуется. На трибунах родители, Джисок и ещё около трёхсот человек с двух школ. Джуён на поле совсем-совсем один среди других второгодок и третьегодок, а когда смотрит на противников, то чуть не падает в обморок: они громадные и явно все с последнего года обучения. Тренер и капитан команды пытаются вразумить и успокоить Джуёна, и у них даже что-то получается, однако этот мандраж перед игрой, когда желудок и кишки скручивает от волнения, а руки слабые, внутри под тонким слоем кожи одни сплошные нервы, тронь — и обожжёшься, тебя ударит током, наэлектролизует.       Из-за этого первую половину игры Джуён и вправду чувствует себя неуверенно, чуть не падает, спотыкаясь о собственные ноги, и вообще выглядит очень потерянно на поле. Во время перерыва он ощущает на себе взгляды сокомандников — сочувствующие, раздражённые и взволнованные. Вонги-хён, третьекурсник, их капитан, и вообще пока самый любимый человек Джуёна за прошедший месяц в команде, подходит к нему, заглядывая в глаза и несильно вцепляясь в плечи:       — Джуён, соберись, ну же. Просто представь, что это обычная игра или тренировка, хорошо?       Джуён кивает, как болванчик. Он пытается расслабить каждую напряжённую мышцу, надышаться перед продолжением игры и сбросить с себя весь груз нервов, но это удаётся лишь частично.       Он выходит на поле, растирая начинающие ныть икры и проверяя шнуровку на кроссовках, когда слышит едва уловимый гул и задирает голову кверху. В лазурно голубом небе без единого облака рассекает воздух белая вытянутая фигура — самолёт. Он плавно преодолевает расстояние, оставляя за собой светлую полосу, и Джуён вдруг вспоминает о Гониле. Вспоминает о том, как они гоняли полусдутый мяч во дворе, когда вместо ворот были лишь камни, для их обозначения, а коленки кровоточили от ссадин, трава оставляла на одежде яркие пахучие следы, которые мама потом с трудом отстирывала от футболок Джуёна, а солнце так же пылало над головой, припекая и лаская загаром кожу. Он вдруг думает, что хотел бы вернуться в то время: отбирать раз за разом у Гониля победу, а затем однажды проспорить, проиграть и нехотя дать Гонилю пройти в одиночку их любимый момент в игре на приставке.       Джуён с шумом выдыхает, ещё немного потоптавшись на траве, а потом, поймав взгляд Вонги-хёна, замереть и приготовиться, мышцы — резкая жёсткость под кожей для быстрого старта.       Игра начинается вместе с резью свистка в ушах, и Джуён срывается с места, вспоминая о том, как он хотел пройти тот момент в игре сам, а не отдавать приставку Гонилю. И Джуён всё ещё думает об этом, когда дыхание окончательно срывает, воздух обжигает глотку при каждом вздохе, лёгкие горят, а лицо красное и влажное от пота, волосы неприятно липнут. Вонги-хён хватает своей крепкой ладонью Джуёна за локоть, и вздёргивает с травы, помогая подняться, когда ноги, кажется, не держат, подгибаются как у новорождённого, сил никаких нет. Неожиданно его вжимают в такие же горячие потные объятия, сзади налетает ещё один человек, второй, третий — Джуён оглушён, пытаясь отдышаться и облизывая сухие губы, и не сразу понимает радостных восклицаний сокомандников.       Они выиграли.       Чувство победы и полного восторга от неё поднимается из глубины, колышет внутренности и разрывает грудную клетку, разворачивает её, но Джуёна хватает только на слабое «ура» и облегчённый вздох. Приставка его, его. И только спустя секунду приходит осознания, что никакого Гониля нет здесь. Что Гониль далеко — за тысячи, за десятки тысяч километров отсюда, что у Гониля сейчас, наверное, ночь или вечер, а может зарево зари. Что у Гониля взрослая жизнь и новые американские друзья, которые слышали, как он хорошо играет на барабанах, а Джуён нет. Зато... Зато они точно не знают, как Гониль выглядит, когда боится, когда плачет, когда по-детски обижается. Не знают про шрам Гониля на пояснице и на левой ключице. А Джуён знает все эти чужие эмоции и шрамы, потому что сам делил их с Гонилем напополам всё детство, потому что успел застать чужую совсем невзрослую искренность.       После игры команда ещё долго бурлит, переговаривается, в раздевалке они засиживаются на лишние двадцать минут, смеются, а кто-то даже в шутку начинает бороться. Это неудивительно — в крови до сих пор кипит адреналин. Джуён пытается остыть и моется в душе вместе с головой, отросшие пряди липнут к лицу, щекам, затылку, закрывают глаза — он так и не подстригся с того раза, и волосы теперь пушились, достигая скул: приходилось собирать их в маленький нелепый хвостик резинкой. Мама только хмыкнула на такую его новую причёску, но за ножницы браться не стала.       Из раздевалки он всё же выходит самым первым, напоследок получив удар полотенцем куда-то в спину и неловко огрызнувшись на заполнивший комнату грубый смех, переливающийся множеством дурацких голосов. Джуён знает, что это не ему в обиду, а просто дружеское поддразнивание.       Волосы после душа всё ещё влажные, но сухой жаркий ветерок и припекающее солнце должны с этим быстро справиться. Джуён быстро оглядывается, находя Джисока сидящим недалеко прямо на траве и зависающим в какую-то игру в телефоне.       — Я тебя уже заждался, — жалуется Джисок, поднимаясь с травы и отряхиваясь.       — Разве так встречают победителей? — Джуён улыбается, когда Джисок несильно пихает его в плечо, а потом, успокоившись, говорит:       — Это было круто, правда. Поздравляю.       И они идут к Джуёну домой, и солнце над голово светит так ярко-ярко их молодой беззаботности, оседая лёгким загаром, ветер щекотит кожу, сушит влажные волосы Джуёна, а асфальт горячий, раскалённый и вправду почти как лава. Джуён счастлив такой жизни, набивая желудок вредными снэками вместе с Джисоком за просмотром аниме, и окно в комнате открыто нараспашку, запуская отдаленные детские крики с улицы и сладковатый запах цветения. И нет, кажется, в жизни поры лучше этой.       Семнадцать и Джуён получает первое признание на сложенной сердечком и сбрызнутой сладковатым ароматом духов бумаге. Однажды он просто открывает в середине февраля свой шкафчик, где оставляет обычно сменную обувь, и бумажка выпадает, приземляясь на пол. Джуён, честно, от неожиданности немного пугается, а потом поднимает записку и читает. Слов не много, но уже к окончанию чтения лицо его очень и очень сложное.       Джисок рядом придурошно смеётся, открывает свой шкафчик по соседству, и оттуда тут же лепестками сакуры выпадают розовые конвертики и открыточки. Целых четыре. Он резко перестаёт смеяться. И тут-то до обоих доходит, что сегодня четырнадцатое февраля.       Джуён хмыкает и похлопывает Джисока, подбирающего эти несчастные бумажки с пола, по плечу. Ехидничает:       — Вижу у нас тут кто-то популярный среди девочек, оказывается.       Как говорится, мгновенный бумеранг, верно, Джисок?       Джисок хмурится, пробегаясь взглядом по каждой записке. Ни на одной не указан автор, только класс. И что ему с этим делать?       Сам Джуён рассеянно закидывает записку в боковой карман рюкзака: смысла во всём этом находит немного. Да и не нравится ему пока никто, честно говоря. Джисок вот более сердобольный и осторожно вкладывает все открытки в тетрадку по английскому, хотя, видно же, что он сам не знает, что со всем этим добром теперь делать.       В остальном день проходит обычно, за исключением того, что на парте у Джуёна каким-то образом оказывается маленькая шоколадка, украшенная розовым бантиком, а у Джисока явно приготовленные вручную кем-то шоколадные конфеты. Никакая девочка не зажимает Джуёна в углу с устным признанием, и он искренне выдыхает с облегчением, когда учебный день заканчивается, и они покидают стены школы. Уже вечером, сидя в комнате Джисока, оба пялятся на эти самодельные шоколадные конфеты: те выглядят неплохо, хотя видно, что явно не фабричного производства. На коробке с конфетами осторожным почерком выведено: «С любовью Джисоку», и в конце сердечко.       Джисок осторожно берёт один кругляшок конфеты, рассматривая его с сомнением, а потом тянет ко рту, но Джуён вовремя шлёпает его по руке. Джисок шипит, и конфета выпадает из пальцев, теряясь где-то в складках простыней кровати.       — Ты чего? — недовольный и слегка обиженный прищур.       — Это ты чего? А вдруг там чья-то кровь, — возмущается Джуён и на чужой удивлённый взгляд всё же неловко поясняет: — Ну я слышал, что некоторые девочки добавляют в самодельные конфеты кровь: типа приворот, все дела.       — Боже, — стонет Джисок, морщась. — Как я теперь сладкое есть буду? Пошло оно всё, — и плотно закрыв коробку с конфетами, выкидывает её в мусорку. Джуён же негромко с сожалением добавляет:       — А вдруг они правда нормальными были? Выглядели вкусно...       Джисок воет:       — Джуён!       А время продолжает бежать, нисколько не ждёт их, не обращает внимания на глупые препирательства, и вот оба уже на втором году обучения в старших классах. Вонги-хён поступает, и их команда беднеет почти на половину членов с выпуском третьегодок. Джуён чуть не пускает слезу, когда они играют последний ностальгический матч с хёнами и проигрывают с разницей в два очка, но это даже не стыдно, скорее больно где-то внутри от осознания того, что надо прощаться.       Однако всего через неделю приходится собрать своё тоскующее сердце, потому что команда избирает нового капитана из нынешних третьегодок. Мёнхёк-хён тоже хороший парень, но на тренировках под его руководством приходится выкладываться больше. Джуён, честно, едва справляется с такой нагрузкой, учитывая, что в следующем году ему сдавать итоговые экзамены, и все учителя как один, словно сговорившись, начали упорно напоминать об этом уже сейчас. Джисок даже жалеет его и даёт на переменах списать домашку, а когда они в парах делают какой-то проект, то почти не нагружает Джуёна и выполняет всю работу сам. Джуён в огромном долгу перед ним, поэтому периодически подкармливает Джисока стряпнёй своей мамы, которую тот так обожает.       Лето, на удивление, выдаётся самым насыщенным и непростым: открывается футбольный сезон, и у их команды практически каждые выходные матч с какой-либо из старших школ города. А конец семестра не за горами, Джуёну остаётся только выть и лезть на стену, когда выясняется, что его могут не аттестовать по двум предметам за семестр, и тогда придётся все каникулы наведываться в школу. А если и это не поможет, то там и отчисление не за горами.       Команда, узнав, что у Джуёна проблемы с учёбой, переполошилась, а Мёнхёк-хён припёр его к стене и стребовал с Джуёна обещание успеть сдать все долги за последнюю неделю семестра:       — Джуён-а, понимаешь, мы не хотим, чтобы на каникулах тебя что-то отвлекало от тренировок. У нас важный матч с одной из сильнейших школ в нашем городе через две недели, и если мы выиграем, то появится шанс выйти на уровень провинции. Ты это понимаешь? — Мёнхёк дожидается от него быстрого кивка головой и уже после продолжает чуть мягче: — Если у тебя проблемы с учёбой, то попроси помощи. У нас много умных парней в команде, как-нибудь уж подтянем тебя по учёбе.       Джуён ещё раз кивает, даже два раза на всякий случай, и выдыхает, когда Мёнхёк-хён отступает. Никого из команды напрягать не хочется, поэтому он просит помощи у Джисока. Опять.       Следующие выходные они двое суток почти не вылазят из комнаты: упорно учат математику и физику — у Джуёна и вправду какая-то явная неприязнь с точными науками. Джисоку вот хорошо: он отлично сдал контрольные и итоговые за семестр тесты и всю последующую неделю будет появляться на учёбе чисто для галочки. Ну оно и понятно — Джисок лучший по учёбе в их параллели и много трудится для таких результатов. Он даже стабильно отказывает Джуёну на просьбу погулять после школы, и поэтому чаще всего они гуляют до дома, где в итоге садятся за домашку. Какая досада.       Правда кое-что всё-таки начинает отвлекать Джисока от учёбы. Джуён замечает это далеко не сразу.       Первый звоночек происходит на матче в первые же выходные после последнего дня семестра. Джуён чувствует себя вымотавшейся собакой, потому что целую неделю до этого дня пахал как лошадь, но все тесты всё же смог сдать на приличные результаты. Учитель по физике даже похвалил его, заметив необычайно высокий для Джуёна балл. Он должен Джисоку как минимум три обеда за свой счёт, но этих денег вовсе не жалко. Джисок много для него делает — больше, чем кто-либо из других друзей Джуёна.       На поле в этот день Джуён выходит с кругами под глазами и двенадцатью часами сна в попытках отоспаться за бессонную неделю, однако это, похоже, ещё больше дезориентировало его. Джисок где-то на ближайших трибунах кричит ему, чтобы он не спал, а Мёнхёк-хён хмурится на все отшучивания Джуёна. В конце концов этот матч больше похож на разминочный перед чередой других игр: их команда уже ни раз играла с этой школой, и Джуён уверен в своих силах и силах своих сокомандников.       Забрать победу не составляет большого труда, но Мёнхёк-хён все равно после матча в раздевалке отчитывает его за безалаберность и пренебрежение к собственному режиму. Все в раздевалке снова заливисто хихикают, когда Джуён как-то никудышно пытается оправдаться — его препирательства с их капитаном одно из любимейших зрелищ членов футбольной команды. К тому же Джуён совершил очень заметную и примитивную ошибки во время игры, благо она никак не повлияло на удачный исход, но заметил её каждый.       — Джуён-а, постарайся в следующий раз быть не таким рассеянным, у нас скоро важный матч, — продолжает наставлять его Мёнхёк, и честное слово, это уже немного подбешивает.       — Ага, конечно, — Джуён фыркает, всё ещё стоя обнажённый по пояс и вытирая волосы полотенцем — мыть голову после каждого матча стало его привычкой, к тому же летом так жарко, и каждая игра становится всё более и более напряжённой. В последнее время Джуён выходит на поле с исключительно собранными в тугой хвостик волосами: те достают почти до плеч, и некоторые учителя начали недовольно морщиться и просить Джуёна подстричься или наконец уже завести резинку для волос, мама только вздыхает.       Раздевалка на это фырканье Джуёна вновь взрывается смехом.       Кто-то, задыхаясь от хохота, выдавливает:       — Мне кажется наш Джуён просто влюбился, вот и не спит ночами — томно думает об одной единственной! — подшучивания колятся со всех сторон несильно и больше от адреналина после игры, но Джуён всё равно не выдерживает такого и обижается, особенно когда кто-то из команды начинает имитировать звуки поцелуев и стоны. Он и сам любит шутить вместе со всеми, но порой это переходит черту его тонкого душевного равновесия.       — Да пошли вы! — Джуён быстро натягивает на себя футболку, раздражённо запихивает полотенце в небольшую сумку через плечо и подхватив её, вылетает из раздевалки, хлопнув дверью. Где-то позади он слышит гогот сокомандников и грубый голос Мёнхёк-хёна, который вновь пытается всех успокоить.       Вода с влажных волос всё ещё капает на затылок и шею, мочит немного ворот футболки, а горячий сухой воздух дышит в лицо, когда Джуён выбирается на небольшую территорию рядом со стадионом. Он оглядывается и нигде не находит Джисока, который вот уже второй год неизменно ждёт его именно на этом месте после всех матчей. Это странно. Джуён делает глубокий вздох, чтобы успокоиться, и отправляется на поиски друга. Не мог же он уйти домой без него в конце концов?       Джисок находится спустя несколько минут на трибунах в первых рядах с каким-то парнем. Тень удачно падает на них, скрывая от беспощадного солнца, а пластик трибун не раскалён и удобен, негромкий разговор переливается вместе с лёгким ветерком.       Джуён подходит ближе к трибунам и зовёт:       — Джисок?       Джисок вздрагивает, сидя полубоком, и оборачивается на него, узнавая и тут же расслабляясь. Из-за плеча Джисока выглядывает незнакомый парень. Джуён не очень четко различает черты его лица, потому что сегодня не взял с собой очки, а минус у него хоть и не катастрофический, но ощутимый.       — Уже иду! — Джисок окликается, и в голосе его слышится какое-то приятное волнение-послевкусие после разговора с незнакомцем. Они вдвоём пробираются через трибуны, спускаясь к Джуёну, и лицо парня наконец перестаёт быть смазанными.       — Это Чонсу-хён, — представляет Джисок, и Чонсу, дружелюбно улыбнувшись, несильно кланяется в честь приветствия. Джуён вежливо повторяет его жест, вглядываясь в незнакомое лицо: черты Чонсу-хёна мягкие, а щёки почти детские, тогда как разрез глаз резкий, узкий, губы мило улыбаются сердечком. А ещё Чонсу высокий с разницей в полголовы с Джисоком и даже выше Джуёна на добрых пять-семь сантиметров. Впечатление от него складывается уютное и какое-то даже кошачье. — А это Джуён. Он сегодня играл за нашу школьную команду.       — Приятно познакомится, — Чонсу пожимает Джуёну руку, и Джуён неожиданно замечает висящий фотоаппарат на чужой шее. Джисок возбуждённо поясняет эту деталь:       — Чонсу-хён ведёт стенгазету для своей школы и занимается школьным новостным сайтом. Круто, правда? — и Джисок прямо-таки искрится восторгом.       — Ага, — соглашается Джуён. Он, конечно, пока не знаком близко с Чонсу, но уже проникается его какой-то особой аурой дружелюбия. — Где ты учишься?       И Джуён склонен предполагать, что Чонсу из той школы, команда которой проиграла сегодня. Однако Чонсу, к его удивлению, называет одну из лучших старших школ города, которая постоянно соперничает по результатам с их школой и против которой должен состояться матч на следующей неделе.       — Сегодняшняя игра, конечно, никак не касалась моей школы, но я делаю сводку обо всех межшкольных мероприятиях, — объясняет Чонсу, а потом касается своей камеры, включая её и бросая на них взгляд: — Я сделал несколько фото. Хотите посмотреть?       И, конечно, же они не отказываются, встав по обе стороны от Чонсу и заглядывая в небольшой экран камеры. Фото с игры и вправду по большей части получились хорошими: напряжённые лица игроков, мяч на поле и полные трибуны. Есть даже полусмазанный профиль Джуёна с чуть приоткрытыми губами и покрасневшими лицом, выступившими на висках капельками пота. Качество хорошее, очень, и оттого фото выглядит ещё живей.       — Джуён, ты так хорошо тут получился, — восхищённо замечает Джисок негромким голосом, и Чонсу улыбается. Он листает фотографии и доходит до одной из последних, на которой не рябит огромным зелёным пятном футбольное поле. На фото трибуны, снятые вблизи, а сам акцент и заострённое внимание приходится на одном единственном лице, запечатлённом на фоне смазанных и маленьких других. Чонсу ойкает и тут же переключается на предыдущее фото, но Джуён успевает за эту секунду уловить профиль парня на фотографии и тут же его узнаёт. Это Джисок.       Поднимает взгляд на друга, но тот похоже ничего не заметил, выглядя как обычно, поэтому Джуён решает это никак не комментировать. Мало ли он чего-то просто не знает.       — И что ты напишешь в школьной сводке про сегодняшную игру? — интересуется Джуён, вороша уже почти высохшие волосы, пушившиеся на ветру.       — Что ваша школа выиграла со счётом пять два, естественно, — глаза Чонсу при улыбке — две маленькие узкие искорки.       В следующий раз Чонсу и впрямь приходит на игру в среду, и Джуёну стоит только обнаружить макушку Джисока где-то посередине трибун, чтобы заприметить рядом и чужую высокую фигуру. Они о чём-то весело болтают перед началом матча, у Чонсу в руках по обыкновению фотоаппарат, а Джисок смеётся и корчится для смешных фоток.       Звучит свисток, и для Джуёна снова исчезает весь мир вокруг: и ярко-громкий Джисок в жёлтых конверсах, и Чонсу с улыбкой-сердечком и камерой на шее — исчезают все-все-все, и остаётся лишь мяч и игра. И больше ничего. Мысль о Гониле проносится едва-едва, где-то на краю сознания, но остаётся неуловимой, непонятной и быстро забытой. Джуён и сам не понимает к чему это.       Они проигрывают, отстав всего лишь на одно очко в счёте.       Обидно почти до слёз.       Все в раздевалке после игры как в воду опущенные: нет привычных шуток и поддразниваний, никто даже не пытается посмеяться с того, что Джуён едва осиливает узел на собственных кроссовках и правда чуть не уходит в душ в обуви. В каждом из них кипит неприятная буря, взрывная смесь, коктейль Молотова: гнев, разочарование и желание врезать кому-нибудь, хоть самому себе. Наконец Мёнхёк-хён всё же не выдерживает общего подавленного молчания, и выругивается, говоря:       — В следующем сезоне мы точно отыграемся: я попрошу тренера усложнить наши тренеровки. Верно, парни? — все кивают, бормоча, но никто не решается добавить, что в следующем году треть команды, составляющая сегодняшних третьегодок, уйдёт. Уйдёт и Мёнхёк-хён.       Джуён уныло стоит под едва тёплой водой, смывая с себя пот, раздражение, детскую обиду. Зависает и смотрит на стену, покрытую серым, сколотым в некоторых местах кафелем. Джуён всё думает: что они сделали не так, из-за чего проиграли? Ошибка. В чём была их ошибка? Они же выложились по полной, ну или почти...       Он сжимает ладони в кулаки, неровно обстриженные ногти до боли впиваются в кожу — Джуён злиться на самого себя. За то, что где-то не дожал последние силы; за то, что вчера вечером засиделся в телефоне и лёг спать гораздо позже положенного. За то, что в итоге был сонным первую четверть игры, нарушил свой режим, подвёл остальных игроков. Ему пора перестать быть таким безалаберным и начать серьёзней относится к жизни, повзрослеть.       Джуён выходит из затихшей раздевалки, задумчиво жуя губу и ощущая боль от мелких ран и корост на них. Джисок с Чонсу там же, где были и в прошлый раз — в тени трибун. Болтают они тише и заметно менее весело, а при виде Джуёна так и вовсе замолкают, глядя сочувственно.       — Это не последний ваш матч в этом сезоне, ещё успеете выиграть, — Джисок говорит негромко, порывисто прижимает его к себе одной рукой, похлопывая по плечу, дышит ему куда-то в щёку: за этот год Джуён заметно прибавил в росте, а Джисок каким был, таким и остался. Джуён его за это дразнит — по-дружески.       — Но он был самый важный, — Джуён фырчит в чужой изгиб шеи и плеча, а потом выдыхает и сдувается как шарик.       — Значит в следующем году отыграетесь, — приободряет Джисок и отстраняется, несильно пихнув его в бок: — Хватит киснуть, это ещё даже не последний год, чтобы так убиваться.       И Джуён соглашается.       Улыбается слабо, когда Чонсу предлагает сходить в кафе неподалёку от школы, где продают пудинг в виде котят. Они хохочут, шутят и делают смешные фото, которые потом тут же рассматривают на маленьком экранчике камеры. Самобичевание медленно сходит с Джуёна, расслабляет его плечи и тяжесть в груди, так что дышать явно легче. Узелок проигрыша, однако, всё равно крепко завязывается где-то в сознании, то и дело зацепляясь, тревожа неожиданно мысли, не даёт полностью забыться.       Они доходят вместе до перекрёстка, когда солнце уже кипит на горизонте, полыхает своими последними лучами, мажа алыми отсветами. Там и расходятся: Джуён налево, в свой привычный двор невысоких кирпичных домов, а Джисок с Чонсу направо — они неожиданно живут в одном районе новомодных тесных построек, будто толкающихся друг с другом неловко.       В тот же вечер по возвращению домой Джуён только закидывает сумку и переобувается в кроссовки для тренировок, прежде чем тут же выскользнуть из дома и отправиться на пробежку — мама даже не успевает его спросить, как прошёл матч, да и отвечать, честно говоря, не хочется.       Джуён бегает долго, до полного наступления сумерек и первых звуков цикад в траве, когда пот уже стекает по вискам и щекам почти слезами, солью по губам, а футболка неприятно липнет к спине. Он возвращается домой на подгибающихся, слабых ногах, и его хватает лишь на то, чтобы сполоснуться в душе и рухнуть на кровать. Мама лишь удивлённо заглядывает в его комнату, приоткрывая двери и спрашивает, будет ли Джуён ттоки, которые она приготовила сегодня днём — она всегда их готовит, чтобы отпраздновать победу их команды.       Джуён лишь поджимает губы и отворачивается лицом к стене, говоря, что хорошо поел вместе с Джисоком в кафе. Мама верит и выскальзывает из комнаты, прикрывая дверь и оставляя его наедине со своими мыслями.       Желудок неприятно скручивает посасывающим голодом.       Девятнадцать...       Джуён переходит в выпускной класс старшей школы, учителя всё давят из-за экзаменов, а Мёнхёк вместе с другими третьегодками поступают в университеты, и Джуён чуть снова не плачет, когда прощается с ними.       Становится привычкой время от времени навещать Гу-старшую: она совсем одна живёт в доме напротив в резко опустевшей квартире с единственным сыном за тысячи километров отсюда. И ей одиноко. Очень.       Она ходит каждый день на работу и засиживается там допоздна, чтобы после в сумерках зайти в магазин за продуктами, приготовить что-то полувкусное на быструю руку. А потом без сил падает в постель, чтобы каждое утро после и до повторять один и тот же распорядок, действия — день сурка, не иначе.       Мама Джуёна болтает с ней по телефону зачастую, пытаясь поддержать, зовёт к себе в гости, угощает выпечкой, а сам Джуён наведывается в чужую квартиру, когда Гу-старшая жалостливо охает и просит «приложить мужскую руку» в помощь по дому: повесить полку, прикрутить лампочку, собрать недавно купленный чайный столик, донести тот же тяжёлый пакет с продуктами — помогать приходится часто, но Джуён не против. В конце концов именно эта женщина была ему почти что второй мамой, когда он часто засиживался у Гониля. Именно она периодически обрабатывала его ссадины, успокаивала и угощала сладостями втайне.       Вот и в один из весенних дней нового учебного года, когда Джуён корпит над каким-то тестом по математике, его мама заглядывает в комнату, негромко зовя:       — Джуён-а, Гу-аджумма недавно звонила, говорит, что лампочка в ванной снова перегорела. Надо заменить, а у неё голова кружится целый день. Сходи, проведай её и помоги. К тому же она ттоки приготовила утром, наверно ещё остались, — последние строчки заставляют Джуёна встрепенуться, и Ли-старшая, заметив это, посмеивается. — Ну так что, поможешь? Или мне папу попросить?       — Уже иду! — Джуён даже с радостью захлопывает учебник по математике, бросив подготовку к завтрашнему тесту и порывисто соскакивает со стула, натягивая на домашнюю футболку на ходу толстовку — хоть и весна, а на улице всё равно ветер прохладный. Мама лишь на такую его ретивость вновь смешливо фыркает и скрывается где-то на кухне.       На улице, как и ожидалось, свежо, Джуён вдыхает полной грудью весенний воздух, радуясь небольшой прогулке и лишним поводом немного размять затёкшее тело и отсиженный зад. Закат ещё не летний, оттого не такой откровенно-алый и даже скромный, теряется где-то за последними этажами многоквартирок, проскальзывая почти смущённо лучами. Гу-старшая живёт в соседнем здании, поэтому нужно только перейти дорогу, подняться на четвёртый этаж и нажать коротко пару раз на звонок. Спустя минуту щелчки замочной скважины, дверь открывается:       — Джуён-а, это ты? Проходи, дорогой, — мама Гониля невысокая, едва в нынешнем году достаёт ему по плечо, и именно от этого странней: Джуён всё детство помнил её весёлой задорной женщиной с живой мимикой и мягкими щеками, а не будто бы ссохшейся старушкой.       Он проникает внутрь в маленькую квартирку, разуваясь и отчётливо ощущая запах пропитавший каждую вещь тут — запах старости, успокаивающий нервы и отдающийся теплом: так пахла бабушка Джуёна.       Гу-старшая запирает дверь и поворачивается, показывая в сторону ванной:       — Вот там опять лампочка перегорела второй раз за месяц. Уж не знаю, что с ней делать.       Джуён заглядывает в тесную ванну, полумрачную без одного источника освещения. А потом... Потом сзади слышит чужой вздох, оборачивается и едва успевает подхватить женщину, а внутри — всё обрывается.       Гу-старшая охает, хватаясь за голову и морщась, и Джуён доводит её до дивана в гостиной, помогая сесть и подавая стакан воды. Она неловко бормочет, смущаясь на такую заботу:       — Ничего страшного, всё в порядке, просто голова целый день болит. Но это нормально, такое со мной бывает — скоро должно пройти...       Джуён с беспокойством заглядывает в чужое лицо, чувствуя какой-то подвох в этой ситуации, и всё напряжённо ожидает, что с минуты на минуту женщина всё же упадёт в обморок, вновь ослабнув. Однако в следующее мгновение не помутнение в чужом взгляде пугает его, а улыбка. Слабая, извиняющаяся.       Однобокая.       Джуён сглатывает и от растерянности и нахлынувшего внезапно осознания впивается ногтями в ладонь. Хочется позвонить маме, сказать, чтобы она поскорее пришла и справилась со свей этой ситуацией, успокоила Джуёна, помогла Гу-старшей и вообще всё удачно решила, но его мама сейчас в соседнем здании через дорогу на третьем этаже готовит ужин, и все эти звонки, промедления, задержки могут стоить чужой жизни. Да и вообще говорить что-то страшно — вдруг только больше заставит волноваться и усугубит положение?       Он выдыхает:       — Давайте я всё-таки скорую вызову, выглядите неважно. Не вставайте, пожалуйста, я быстро, — он теряется, путается, запинается в словах и почти что заикается, выходя в коридор, набирает номер дрожащими пальцами, едва попадая по кнопкам. Номер, по которому он никогда бы не хотел звонить вообще. — Алло, это скорая? Приезжайте, пожалуйста. У женщины инсульт... — последние слова говорит совсем тихо.       И именно с этого всё начинается: со страха, зажатого в маленькой однокомнатной квартирке вместе с Джуёном и Гу-старшей, постоянно уверяющей слабым голосом, что с ней всё в порядке. Со смертью, рыскающей из комнаты в комнату, бьющейся о стены, потолок настойчивым мотыльком. С воздуха, ставшего внезапно слишком густым, чтобы вдыхать и надышаться. А потом вой сирены и вздох облегчения: Джуён на подгибающихся ногах спешит открыть дверь медикам, в то же время боясь хоть на шаг отойти от женщины.       Когда скорая увозит Гу-старшую, он запирает чужую квартиру, забрав с собой ключи и возвращается домой. А потом обрушивается бесполезной слабостью, так что мама сразу понимает, что что-то произошло.       Мама Гониля всё ещё находится в реанимации, когда они навещают её на следующий день. Джуён бледный, боясь увидеть последствия всех своих промедлений, хочет тут же выйти из палаты: Гу-старшей парализовало ноги и речь невнятна, но она продолжает слабо улыбаться и говорить что всё в порядке. Но ничего в порядке уже не будет: всё это время Джуён чувствовал какую-то ответственность за неё, за мать своего лучшего друга детства, когда тот так далеко. А сейчас что? Как он теперь посмотрит Гонилю в глаза? Сможет ли вообще?       Изнутри нашёптывается очевидный ответ.       Но кто-то должен сообщить Гонилю: радостному американскому студенту колледжа, в который тот так отчаянно мечтал поступить.       Это бремя берёт на себя мама Джуёна, и он видит, как она нервно стоит в конце больничного коридора у окна, беспокойно наматывая тёмную прядку волос на палец и негромко разговаривая по телефону — обрывать чужое счастье и беззаботную жизнь мечты тяжело, когда так не хочется это делать. Не хочется заставлять Гониля переживать, убивать новостями вот так по телефону с другого конца света, когда надо обнять, прижать к себе и словить, если вдруг чужой стержень подведётся и пошатнётся.       Джуён не может слышать этот разговор и уходит обратно в палату к Гу-старшей, где обещает, что будет навещать её квартиру периодически и поливать все цветы. И кошек подкармливать каждый вечер во дворе, особенно зимой. Джуён не понимает и половины из чужой бормочущей речи, но отчаянно кивает, зная, что сделает, сделает всё, что угодно, лишь бы этой ссохшейся женщине перед ним в больничной койке стало лучше.       Скрипит дверь, и к ним осторожно проникает Ли-старшая:       — Гониль сказал, что приедет, — отвечает на молчаливый вопрос в чужих глазах, кивнув. — Не знает правда ещё когда, но сказал, что сразу же, как сдаст все экзамены в этом месяце. — Качает головой, добавляя чуть тише, только для Джуёна: — Бедный мальчик, ему придётся взять перерыв в колледже. Скорее всего на целый год.       Джуён поникает, вжимая голову в плечи, а заметив беспокойство Гу-старшей, разволновавшейся из-за их вида, пытается улыбнуться. Она только бормочет:       — Гониль-а приедет? — замирает на секунду, приоткрыв сухие тонкие губы, напрягается, а потом выдыхает — опускается на постель, смиряется, качая головой: — Не надо, мне уже лучше. Скоро выпишут наверно, а ноги — врачи сказали, это временно: через полгода буду как новенькая. А пока... Пока как-нибудь своими силами, — и снова улыбается: всё ещё слабо, но уже не однобоко хотя бы.       С тех пор Джуён навещает каждый день после школы небольшую пустынную палату. Приносит каждый раз частичку чего-нибудь своего или из дома: кубик Рубика, потому что врачи сказали, что Гу-старшей надо снова развивать мелкую моторику, какие-то старые пазлы с лошадьми, кроссворды, газеты. Подтаскивает даже у мамы пару кулинарно-садоводческих журналов, но та, заметив пропажу, не ругается.       Гу-старшая каждый раз светится, когда его видит, но всё равно не устаёт повторять, что не стоило, что не надо. А Джуёну всё равно — он упрямо приходит уставший после школы и ещё не привыкший к стенам больницы и гнетущему аромату лекарств, букету неуютных звуков со стороны коридора немного неловко расспрашивает, как прошёл день. Чужой рассказ длится не больше пяти минут, потом вновь — затянувшаяся пауза. Теперь очередь Джуёна рассказывать, и в первую неделю он едва ли выбирается за рамки: «Да так.. Ничего нового». Постепенно это «ничего нового» притирается, превращается во что-то связное, распространённое и длинное. Гу-старшая только улыбается, но не слабо, а больше по-доброму ностальгически: наверное смотрит и вспоминает Гониля. В его возрасте.       Интересно, какой сейчас Гониль?..       Джуён за первые две недели наконец-то понимает логику кроссвордов, сидя с бесконечным их сборником — старым, ветхим, очень пахнущим бумагой и тоже украденным у матери. Он зачитывает подсказку к слову и ждёт предположений Гу-старшей, считая клеточки. Когда она говорит ответ, он записывает, и почти всегда получается правильно: сама женщина пока ещё не может держать ручку и писать — руки слабые.       Сидит Джуён в палате сначала полчаса, потом час, а затем — медсёстры настойчиво выпроваживают его, потому что время ужина, приёма лекарств и восстанавливающих процедур. Джуён уходит с наполовину разгаданным кроссвордом, и почему-то вдруг думает, что он сын на замену: вот возятся с маленькими детьми сиделки, заменяя их родителей, а он сам — временная замена Гониля как раз в том самом возрасте, в каком Гу-старшая запомнила его до уезда в Штаты.       От этой мысли становится как-то неуютно в добавок к чувству вины, которое не покидало его с того злополучного дня. К чувству, что это Джуён не доглядел, промедлил, растерялся так невовремя.       Его душевное смятение, конечно же, замечает сначала Джисок и допытывается всё же, что произошло. Потом долго-долго молчит, обдумывая, прежде чем начать утешать, говорить, что Джуён среагировал быстро и вины его нет, просто... Просто инсульт это такая штука, которая редко когда проходит вообще без каких-либо последствий.       Из-за постоянных визитов Джуёна в больницу после школы, где его уже в лицо знает почти каждый врач, они перестают гулять вместе после уроков, прекращают заваливаться к кому-нибудь из них домой и проходить новую игру на приставке. Только в воскресенье Джисок зовёт его куда-то выбраться, и Джуён думает с минуту, прежде чем добавить, что только до четырёх. В четыре начинается время посещений в больнице по выходным.       Такое его поведение сказывается и на футбольных тренировках — просто не могло не сказаться.       Сейчас середина весны, скоро открытие сезона, они усердно тренируются, а Джуён... А Джуён прогуливает тренировки всю неделю: сваливает всё на плохое самочувствие. Ему верят, всё же Джуён в выпускном классе — мало ли завалы по учёбе или родители слишком капают на мозги из-за будующего поступления. Так он прогуливает раз, два, три, а в субботу, когда снова говорит, что не сможет прийти, нынешний капитан команды только кивает, но потом выходит в тесный закуток коридора между спортивным залом и раздевалками и припирает Джуёна к стенке.       Теян не хён, он одноклассник Джуёна, они учатся уже три года вместе в одном классе, и язык никак не поворачивается добавить каплю уважения при общении с ним. К тому же Теян слишком хорошо знает Джуёна, пристально вглядываясь ему в глаза и придерживая легким касанием чуть выше локтя, чтобы не сбежал.       — Что происходит? — требует он, и Джуён решает прикинуться дурчаком, потому что:       — А что такое? Что-то происходит?       Теян щурит свои раскосые кошачьи глаза, фырчит, раздражаясь:       — Хватит придуриваться. Зачем тренировки прогуливаешь? Если хочешь уйти из команды, так и скажи.       — Не хочу я, — Джуён искренне обижается такому предположению, стряхивая чужое касание с локтя, и делает шаг назад, вглубь коридора. Сводит брови к переносице, пытается объясниться, когда на него смотрят тяжело, серьёзно. Сглатывает: — Просто я... — и вправду: «просто он» что? Заделался неожиданно в сиделки матери друга, с которым он не общается нормально уже лет шесть? Совесть грызть начала? Слишком хорошо вжился в роль сына на замену или так полюбил кроссворды?       Теян шумно выдыхает, отступив назад и устало ворошит волосы на голове:       — Это последний раз, если ты правда хочешь остаться в команде. Я тебя не первый год знаю, Джуён, со мной не получится увиливать как с Мёнхёк и Вонги хёнами — я-то в тебе ребёнка не вижу.       — И не надо, — огрызается слабо, по инерции больше, кусаясь словами небольно, но всё равно ощутимо. Дикий волчонок, не более. Поправляет лямку рюкзака на плече и в очередной раз проверяет время: задерживается. Смотрит на Теяна, но тот молчит по-партизански и ничего не говорит, а губы — тонкая, почти обиженная полоска. Джуён делает шаг к выходу, но опять касание на этот раз к плечу. Останавливается, оборачиваясь с вопросом во взгляде.       — И Джуён... — Теян прикусывает нижнюю губу, опять хмурится. Выдыхает: — Если у тебя что-то случилось, ты скажи. Может мы чем-то сможем помочь. А то вечно ходишь, молчишь, обижаешься сам с собой, а потом тренировки прогуливать начинаешь. Не дело это. Хорошо?       Джуён думает секунду и кивает:       — Понял, — прежде чем преодолеть пару ступенек вниз и выскользнуть из путанных коридоров раздевалок и душевых, оставив Теяна ни с чем.       Теян правда хороший, но Джуён всё ещё не привык: он скучает по Мёнхёк-хёну и всё ещё немного по Вонги. Думать о том, что какой-то там его одноклассник, Теян, мог занять вот так их место, кажется немыслимым — он же совсем не такой: слишком приземлённый, знакомый как облупленный — словно и не капитан вовсе.       Может поэтому все эти вопросы, попытки разговорить и даже наставить кажутся такой глупостью — как будто не тот же самый Теян ходил всю неделю потерянный в прошлом году просто потому что его впервые отшила девчонка из параллели.       Джуён хмыкает: возможно у него внутри сложно с авторитетами. Или с одноклассниками — чёрт его знает.

* * *

      Джуён перестаёт прогуливать тренировки: всё-таки не хочется подводить команду прямо перед началом сезона. Правда из-за этого приходит он к Гу-старшей в палату теперь лишь под вечер, когда сумерки сгущаются, стирая очертания лиц и зданий вдалеке. Появляется только на сорок минут, устало заваливаясь на стул рядом с кроватью, и мышцы ноют, лицо всё ещё красное и горит жаром после тренировки. Сил нет ни на что — лишь негромко зачитывать вопросы из кроссворда и записывать ответы под бормотание чужого голоса. Иногда мама Гониля пытается вытащить из него какие-нибудь истории с сегодняшнего дня, и Джуёну всегда тяжело начинать, но потом слова льются сами собой. Он жалуется: на учёбу, учителей, постоянные тесты и репетиторов. Ноет из-за усилившихся тренировок, потому что Теян гоняет их нещадно — надеется, что в этом году они выберутся на уровень провинции, обыграв соперников с их городского района.       Гу-старшая слушает его всегда внимательно, не перебивая, и наверно всё это кажется ей такими глупостями, но она никогда не насмехается над проблемами Джуёна. Сам Джуён в какой-то момент даже теряется: он ходит сюда, чтобы скрасить вечера больной женщины или чтобы самому выговориться?       Май наступает как всегда неожиданно.       Джуён чувствует, что разваливается: учителя тянут со всех сторон, требуют, хотят от него хороших результатов, и в то же время Теян тоже не отстаёт, если видит, что кто-то начинает халтурить — Джуён и не подозревал, что быть третьегодкой настолько трудно.       Он ощущает себя вымотанным и находит утешение только в дружеских матчах в конце тренировок. Приставка пылится нетронутая целый месяц: некогда, да и Джисок тоже углубляется не на шутку в учебники — итоговые экзамены уже в конце этого года.       Но жизнь идёт.       Сезон открывает очередным полуразминочным матчем, и хотя соперники не представляют особой угрозы, Джуён всё равно как никогда сосредоточен и напряжён. Потому что обещал себе, потому что знает горький вкус проигрыша.       Победа летит в руки сама.       Очередные крики, возгласы, всплеск адреналина, но всё это не кажется таким значительным — Джуён хочет снова выйти на поле против школы Чонсу, которой они так обидно проиграли в прошлом году.       Холодная вода в душе остужает, даёт расслабиться, стряхнуть всё лишнее, и в раздевалке снова кто-то запускает в Джуёна полотенце. Всем весело после победы.       На улице на опустевших трибунах май и чужая подростковая влюблённость: Джуён видит, как Джисок смотрит на Чонсу, какие взгляды Чонсу посылает в ответ. И это, на удивление... Кажется правильным. Джисок очень счастливо подобно лампочке загорается в чужом присутствии, а у Чонсу, Джуён знает, четверть изображений на фотоаппарате — улыбающийся Джисок.       Солнце целует их голые колени и щёки, а Чонсу краснеет, когда Джуён решает поддразнить, и называет их голубками.       — Не завидуй, — Джисок фыркает, и на секунду позаимствовав чужую камеру, делает снимок идущего Джуёна: он наверняка получился кривым, размазанным и уродливым — в этом собственно и заключалась месть.       Прогулявшись с друзьями, Джуён довольно быстро идёт на попятную и говорить, что ему пора домой — неразрешённое напряжение между этими двумя кажется утомляющим и слишком скованным, так что он решает, что лучше оставить их наедине. Дома, он, впрочем тоже не задерживается: только закидывает спортивную сумку, перекусывает и отправляется в больницу. Запах лекарств и палаты кажется уже родным, почти домашним.       Гу-старшая идёт на поправку, и скоро её должны выписать, правда работать она не сможет ещё полгода точно, потому что ноги до сих пор не восстановили чувствительность. Врачи только ждут Гониля, чтобы передать мать ему в руки.       Кстати о Гониле...       О нём всё чаще слышаться расспросы от Гу-старшей — робкие, едва слышные и почти неразличимые, но долетающие до уха Джуёна хотя бы раза два за неделю. Когда несколько дней назад его мама звонила Гонилю, тот общал приехать в скором времени, вот только «в скором времени» — понятие растяжимое, и от этого ещё тяжелей, если очень ждёшь. Матери Гониля остаётся лишь вздыхать в неизвестности и в очередной раз говорить Джуёну, что ему вовсе и не обязательно приходить к ней почти каждый день в часы посещений. Но он приходит.       Самому Джуёну страшно: он не знает, хочет ли вообще видеть Гониля или нет ещё в своей жизни, потому что виноват перед ним. Быть может лишь одним глазком, только мельком, чтобы посмотреть как тот изменился, вырос. Вдруг Гониль за эти пару лет стал типичным студентом из Америки, или связался с плохой компанией, загрубел? Не изменился?..       Больница — не то место, где должны ошиваться такие подростки, как Джуён. Тут: болезнь, смерть и немощность. Тут на каждом шагу инвалидные коляски, капельницы, пищание аппаратов жизнеобеспечения. Джуён должен быть там, где жизнь и молодость бьёт ключом, Джуён должен наслаждаться, радоваться, заводить отношения и принимать признания от девочек. Но он здесь.       Падает на стул рядом с постелью, когда сумерки облизывают тенями палату. Гу-старшая щурит приветливо глаза и просит рассказать про матч. Джуён откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди и чуть сгорбившись. Выдыхает:       — Да рассказываться как-то особо нечего... — а потом всё же берётся и говорит, говорит, говорит. Бормочет уже какую-то совершенную ерунду: что-то про Джисока с Чонсу, про их непонятки в отношениях, про Теяна, а глаза слипаются, закрываются. После выматывающей игры и плотного ужина тянет в сон, особенно когда последние лучи солнца окончательно пропадают за окно. Какой-то аппарат ритмично пищит, отстукивает свой медицинский такт, стрелки часов тикают, оборачивают полный круг. — Что у вас сегодня произошло? — спрашивает Джуён и закрывает глаза, давая слабину после тяжёлого дня.       «Я на секунду», — устало думает он и тонет, вязнет в чужой монотонной речи, прежде чем окончательно провалиться в сон незаметно для себя самого.       Джуён спит крепко, так, как полагается его молодому измотанному организму, и совершенно плевать на неудобную позу — это проблемы будущего. Усталость укачивает, подкидывает в сознание какие-то беспокойные урывки сна, а когда Джуён как сквозь вату начинает просыпаться, уже темно, совсем темно.       Открывать глаза и выпутываться из ласковой дрёмы не охота, поэтому он лишь прислушивается к звукам реальности: пиликанью приборов, тиканью часов, шуму за дверью, где кипит жизнь.       До сознания доходит, что он проспал намного больше, чем ожидал, и сейчас время тихого часа — свет в палате не горит. По факту его должны были выгнать, как только закончится время посещений, то есть давным давно, но в последнее время Джуён всё чаще стал вот так вырубаться, а медсёстры жалеют его, дают поспать. После такого он просыпается обычно полностью дезориентированным и с как минимум одним пропущенным от мамы.       Сейчас же ситуация мало чем отличается от прежних: Джуён вздыхает и всё же принимает мужественное решение проснуться, окончательно прощаясь с разнеженностью. Поправляет ворот футболки, и вот неудобная поза сполна даёт о себе знать — Джуён ахает, чувствуя резь в напряжённых мышцах шеи, и открывает глаза.       Тут же вздрагивает.       В палате хоть глаз выколи, особенно после сна, но тёмную фигуру прямо перед собой сложно не заметить.       Джуён пугается, дёргается и негромко подвывает, чувствуя пекущую боль в шее. Хватается за это место, одновременно вжимаясь в стул.       — Тихо, всё нормально, нормально, — голос беспокойным полушёпотом ударяет чем-то знакомым, резким, ностальгическим, чужие руки опускаются на тощие плечи Джуёна, едва оглаживают.       И тут пронзает осознание.       Джуён задыхается, не верит, ломается и наконец произносит осторожно:       — Гониль?..       Глаза наконец привыкают ко мраку, и чужой силуэт становится чётче, яснее. На губах Гониля слабая улыбка от узнавания.       Джуён соскакивает на ноги, сердце бьётся бешено, истерично, эмоциями захлестывает с головой.       Они с Гонилем почти одного роста.       Джуён облизывает пересохшие губы, кидает взгляд на спящую женщину, снова на Гониля, на выход из палаты. Всё внутри кипит от желания что-то уже наконец сделать: обнять Гониля, прижаться к нему, или сбежать из палаты, оставить наедине сына с матерью, не видевшихся долгих несколько лет.       Гониль действует быстрее: хватает ладонь Джуёна и тихо тянет за собой прочь из палаты. Он прикрывает за ними дверь, пресекая звуки аппаратов и тиканье часов, и они остаются в светлом коридоре. Джуён жмурится и быстро-быстро моргает, глаза режет яркостью.       — Привет, — Гониль снова улыбается, окидывая Джуёна внимательным взглядом.       — Привет, — тупо повторяет Джуён и прячет руки в карманы, украдкой из-под ресниц жадно впитывая чужой образ, черты лица.       Гониль повзрослел слишком заметно и неожиданно: исчезли неуклюжие следы подростковой неуверенности, небритая однодневная щетина и смешные усики под носом. Уменьшились щёки, заострилась линия челюсти и подбородка, чётко проступили скулы. Тёмные волосы не торчат в разные стороны, как это было в детстве, а теперь аккуратно расчёсаны и разделены на пробор, придавая Гонилю какой-то солидности. Одежда примята, но выглядит опрятно, на правой руке из-под рукава толстовки поблескивают часы.       Взросло. Даже чересчур.       Джуён неловко носком стоптанных кроссовок ковыряет потрескавшуюся плитку на полу, выглядя совершенно неуместно в своих спортивных шортах, футболке с черепом в огне и накинутой на плечи олимпийкой. У проходящего мимо наверняка сложится впечатление, что между ними разница минимум шесть лет, а не три года. Из-за этого и сам Джуён ощущает себя будто меньше, скованнее, глупее.       — Как в Америке? — в конце концов интересуется он, зацепившись взглядом за приятный загар на чужой коже.       — Хорошо, учёба нравится. Я буквально вот, позавчера экзамен последний сдавал, — Гониль коротко фыркает.       — И... Как ты сейчас с колледжом?       — Ну третий курс я закончил, а теперь в академическом буду, пока маме лучше не станет. На дальнейшее загадывать не хочу, чтобы потом не расстраиваться, — Гониль невесело усмехается и проверяет время на часах, мельком бросив взгляд на дверь палаты.       Джуён замечает это:       — Не зайдёшь?       — Нет, пускай отдыхает, у неё всегда были проблемы со сном. Я и зашёл-то просто убедиться, что всё в порядке, не надеялся, что меня врачи пустят. Но, как видишь, повезло, — поднимает взгляд на Джуёна: — Госпожа Ли говорила, что ключ от квартиры вроде у тебя. А то я, — Гониль разводит руками, — только с аэропорта.       — Точно, — Джуён отмирает и шарит руками по карманам: есть у него привычка сразу после больницы наведываться в квартиру семейства Гу, чтобы полить цветы. Однако ключей не оказывается ни в карманах олимпийки, ни в шортах. Джуён нервничает ещё больше, ладони потеют. — Блин, кажется я сегодня забыл ключ в комнате, прости. Если хочешь, я могу сейчас...       — Джуён, успокойся, не надо ничего. Просто проводи меня, я давно не был у вас в гостях, — Гониль с лёгкой улыбкой похлопывает его по плечу, и Джуён выдыхает, расслабляясь.       Он в последний раз кидает взгляд на дверь палаты, виснет на секунду, а потом кивает сам себе и ведёт Гониля следом по путанным коридорам больницы, стараясь держаться наравне. Отбирает по пути ещё пару сумок с вещами, чтобы Гонилю было легче тащиться с чемоданом, и вместе они выходят в майский вечер, прохладный после жаркого полудня. Олимпийку продувает, и Джуён, всегда склонный к мерзлоте, подрагивает ровно пять минут, прежде чем на плечах не оказывается чужая кожанка, нагретая теплом тела — Гониль остаётся в одной толстовке и ни в какую не принимает кожанку обратно.       Для Джуёна такая забота необычна и приятна, именно потому он всё же сдаётся, надевая кожанку поверх олимпийки и осторожно вдыхая аромат чужого одеколона — не спиртового дезодаранта, чтобы скрыть пота, а именно с примесью чего-то взрослого и не самого дешёвого.       Полутёмные улочки с одиноко горящими фонарями хранят нить их текущего разговора кажется обо всём на свете: о работа и учёбе Гониля, об особенностях жизни за границей.       Джуён вздыхает и мечтательно тянет, смотря сквозь зелёные ветви деревьев на полную Луну; ему отчего-то легко-легко, совсем как в детстве:       — Я бы тоже хотел куда-нибудь после учёбы переехать и податься в футбол. В Сборную, например, — Джуён хихикает, когда Гонил пихает его слабо в плечо: — Эй!       — Мечтать не вредно, но ты хотя бы английский знаешь? Без языка в чужой стране очень тяжело: я первые полгода в Штатах мечтал отчислиться, честно говоря, но мне совесть не позволяла.       Джуён подтормаживает:       — Зачем в футболе английский язык, когда есть специальные обозначения в игре, с которыми и так всё прекрасно понятно.       — Дурак, — Гониль лишь выдыхает.       А потом отпихивается от Джуёна ещё четверть пути, когда тот от обиды пытается сорвать с Гониля кепку. Гониль борется лишь первые две минуты, но затем сдаётся, и кепка оказывается на голове Джуёна. Оба хихикают.       — Как у тебя с учёбой? — интересуется Гониль, когда они уже подходят к знакомому двору, в котором провели всё детство.       — Ты как моя мама... — Джуён жалобно тянет, чувствуя себя провинившимся подростком, но в ответ получает только смешок:       — Да ладно, я просто спросил.       Приходится рассказывать:       — Ну, с математикой не очень, и учительница по английскому строгая, а так нормально — мама почти не жалуется, — и в этот момент они встают перед подъездом дома Джуёна. Весь игривый пыл сразу затихает, и он осторожно интересуется: — Зайдёшь?       — Конечно зайду, — и Гониль придерживает подъездные двери, чтобы они смогли без проблем пройти с сумками.       Джуён нашаривает под горшком с цветком ключ, специально оставленный мамой для него, потому что пару лет назад он умудрился потерять второй свой дубликат ключей. Вставляет в замочную скважину, два поворота налево и они осторожно заходят как нашкодившие дети.       Джуён зовёт:       — Мама? — и втягивает носом ароматный запах с кухни.       Они успевают скинуть обувь, прежде чем мама Джуёна выходит в прихожую с полотенцем в руках и усталым выражением лица:       — Джуён, сколько раз я тебе говорила брать трубку, когда ты у госпожи Гу... — она обрывается, когда замечает на пороге ещё фигуру, а потом удивлённо выдыхает, узнавая: — Гониль... — и коротко-крепко обнимает. — Ты так вырос! Не стой на пороге, проходи!       И мама тащит их на кухню кормить только что приготовленным ужином, попутно вцепившись в Гониля со своими расспросами: нравится ли ему учится в колледже, какие предметы преподают? А живёт Гониль где? А работает ли? Кем? И есть ли в конце концов у Гониля девушка ну или хотя бы подружка?       Джуён делает вид, что все эти разговоры его мало интересуют, и потому сидит в основном уткнувшись в тарелку, но не прислушиваться не получается. Поэтому всё-таки сдаётся — ему чертовски интересно всё, любая мелочь, случившаяся с Гонилем за последние три года.       Когда время доходит до десяти вечера, Гониль наконец получает ключи от квартиры и несмотря на многочисленные уговоры переночевать у них вежливо отказывается. Джуён не выдерживает и увязывается следом под предлогом помощи с чемоданами.       На улицы ночь густеет, полноценно вступает в свои права, а люди в спальном районе в такое время редеют, прежде чем полностью исчезнуть к полуночи. Джуён идёт рядом с Гонилем и видит, как тот напряжён, когда заходит в свой родной подъезд и с заминкой поворачивает ключи в замочной скважине.       Он не был дома три года.       Они включают тусклый свет в прихожей, но нарушить остальной мрак квартиры и бездонные тени рука не поднимается. Глаза, впрочем быстро привыкают к темноте.       — Чёрт, я забыл сегодня полить цветы, — спохватывается Джуён, и отмирает в повисшей тишине, идя в ванную за бутылкой с водой специально для цветов. С несколько минут прохаживает по всей квартире, поливая цветы и прекрасно ориентируясь даже в темноте, а Гониль припадает к дверному косяку в коридоре и наблюдает за ним.       — Ты так вырос, — нарушает молчание.       Джуён вздрагивает, и выливает воду в последний цветок, поставив опустевшую бутылку на подоконник. Оборачивается — Гониль подходит ближе и аккуратно ловит кончик отросших тёмных волос Джуёна, выжидает, но тот не вырывается, не кривится нелюдимым волчонком. Тогда Гониль добавляет:       — Ты так и не подстригся с того раза. Тебе идёт, — Гониль отпускает мягкую прядь волос и улыбается.       — Спасибо, — тихо и немного смущённо. Джуён коротко вздыхает, украдкой ловя запах одеколона и чужой аромат тела, кажущийся отдалённо знакомым и ластящимся к коже, пытающимся затеряться, зависнуть, спрятаться в распущенных лохматых волосах, смешаться с собственным запахом Джуёна. Джуён не хочет смотреть на Гониля, оттого бегает взглядом по полумрачной комнате, и сознание то и дело цепляет отрывки прошлого: слишком ярко помнится, как они играли в прятки, а потом Гониль нашёл его прямо здесь. И заставил Джуёна искать себя. — Я, наверное, пойду...       — Конечно, большое спасибо ещё раз, что помог с вещами, — Гониль отступает, и Джуён вырывается в тускло освещённую прихожую, зашагивая в кроссовки и туже подтягивая шнуровку. Гониль терпеливо дожидается, чтобы закрыть за ним дверь, но в последний момент касается запястья, спохватываясь за секунду до того, как Джуён выпорхнет в тёмный коридор подъезда: — Стой! Можно твой номер? А то мало ли...       Джуён соглашается, и вбивает комбинацию цифр в чужой телефон, попутно хихикая с рабочего экрана, на котором по-видимому изображён любимый персонаж Гониля из новомодной игры. Сам Гониль резко перестаёт казаться таким взрослым, и Джуён звонит с его телефона на свой, доставая мобильный из кармана и сбрасывая вызов. Почему-то считает важным похвастаться:       — А у меня брелок с Пикачу, — и мультяшный персонаж повисает на цветастом чехле телефона. Гониль усмехается, возвращая свой смартфон и кинув взгляд на брелок:       — Ты их до сих пор собираешь?       — Ага, у меня почти все есть, — и Джуён так по-детски горд этим фактом. Замолкает и снова неуверенно топчется: уходить сейчас кажется странным и неправильным. Будто Джуён что-то недосказал Гонилю, не сделал что-то, не спросил. Гониль и сам замирает со сложным лицом и не гонит с порога — чувствует то же самое. Ощущение это сгущается, вязнет, становится нетерпимым, и до слуха Джуёна доносится тиканье часов с кухни.       Гониль наконец выдыхает:       — Слушай, спасибо тебе большое. Если бы не ты, в тот раз моя мама могла бы и... — он осекается — не может сказать этого вслух, потому и мнётся. Говорит только: — Я теперь в долгу у тебя, — и это звучит так серьёзно решительно, что Джуён прячет взгляд в пол на носки грязных потрёпанных кроссовок. Потому думает, что заслужил противного — криков и ругани за потерянность в ответственный момент, за все промедления и неисполненную заботу. И это чувство, зревшее в груди уже месяц, наконец лопается воспалённой раной, выходит гноем наружу в хриплых загнанных словах:       — Нет, нет, нет, не говори так, пожалуйста, Гониль. Я... Я, наоборот, тогда очень испугался и не сразу вызвал скорую... Чуть не начал звонить маме. И номер в первый раз набрал неправильно... Если бы я с порога всё понял, то медики бы приехали на десять минут раньше и быть может твоя мама... Она бы... — и тут Джуён снова будто возвращается в тот день: взгляда поднять на Гониля не может, нервно ковыряет заусенец на пальце до крови и всё говорит, запинается, задыхается в собственной речи, вязкой как болото и утягивающей его больше на дно, в панику.       — Джуён, — обеспокоенно обрывает его Гониль, и приходится замолчать, подняв немного испуганный взгляд. Тёплая ладонь осторожно ложится на плечо: — Ты тогда сделал всё, что казалось правильным в тот момент. И ты ни в чём не виноват, не говори так, пожалуйста.       И что-то внутри Джуёна даёт трещину, когда он видит обращённый на себя взгляд Гониля, полный какого-то невысказанного распирающего чувства и заботы. Шепчет сухими губами:       — Я просто всё думаю... А что если бы я вызвал скорую хотя бы на несколько минут раньше и её... И её бы не парализовало? — совсем тихо. Неаккуратно подстриженные ногти оставляют розовые лунки полумесяцем на ладони.       Гониль с шумом выдыхает, а потом резко прижимает Джуёна к себе, даёт уткнуться в собственное плечо:       — Если будешь думать постоянно о таком, быстро закопаешься, так что не надо, прошу, — чужой дрогнувший голос и осторожные поглаживания окончательно добивают Джуёна: он давится слезами и тычется носом куда-то в ворот чужой толстовки. Снова пахнет одеколоном.       Джуён хрипло горячо дышит:       — А ты?       — А что я?       — Думал когда-нибудь так же?       — Конечно.       — И о чём? — Джуён в любопытстве приподнимает голову, пытаясь заглянуть в глаза Гонилю. Тот лишь как-то невесело хмыкает:       — Секрет, — и кладёт ладонь на тёмную макушку, чтобы Джуён больше не любопытничал. Джуён в ответ ноет невнятно почти как ребёнок, но не противится, пытаясь выровнять дыхание и проморгаться. Потому что в объятиях Гониля — как дома, сколько бы лет и зим между ними не прошло.       И кажется, что за три года поменялось многое, но по факту между ними — практически ничего.