True Love Waits

      И Гониль правда встречает Джуёна после школы в среду: Джуён, на самом деле, думал, что тот не придёт, найдя какую-нибудь отговорку, но вот он — здесь.       По дороге они много разговаривают: Гониль признаётся, что сейчас он чувствует себя самым настоящим школьником и немного даже скучает по тем временам. Он говорит, что точно также вечером встречал свою тогдашнюю девушку после учёбы и провожал её до дома. Прошло три года и ситуация повторяется, только теперь вместо миниатюрной милой девушки Джуён почти с него ростом и очень-очень уставший.       Гониль думает, что не жалеет ни разу, но вслух этого не озвучивает.       По дороге они заходят в магазин по просьбе матери Джуёна, да и у Гониля холодильник почти пуст. В очереди у кассы, повиснув на тележке, Джуён вдруг спрашивает:       — Как там твоя мама? Я на этой неделе ещё у вас не был. Ей стало лучше?       Гониль брякает пальцами по ручке тележки, вздохнув:       — Понемногу. Чувствительность в ногах возвращается, но она пока не ходит. Думаю, надо ещё полгода, чтобы она смогла восстановиться, насколько это возможно. Но с речью значительно лучше, спасибо, что спросил.       Они расплачиваются на кассе и раскладывают все покупки по двум пакетам. Джуён хочет сам донести их до дома, но Гониль, видя, насколько тот устал после тренировки, несмотря на нытьё, несёт всё сам.       Джуён с притворной обидой фыркает, а потом задаёт неожиданный вопрос:       — Что ты будешь делать, когда твоей маме станет лучше? Есть планы?       — Ну, — тянет Гониль, — хочу закончить учёбу в колледже в первую очередь, а дальше смотреть надо. В любом случае надо будет возвращаться в Штаты, но хотелось бы там остаться и начать работать. У меня мечта перевезти туда маму, когда уже встану на ноги.       — Вот оно как, — негромко замечает Джуён и утыкается взглядом куда-то в ноги. Его вдруг резко захлёстывает чувством покинутости, собственной ненужности и бесполезности. За последние пару месяцев они очень сблизился, но сейчас? Гониль сказал, что уедет, как только его матери станет лучше, в самом крайнем случае задержится до следующего лета, а там уже заканчивается академический. Есть Джисок, но у того появился Чонсу, и Джуён стал общаться с ними гораздо реже, чем раньше.       И всё. Больше никого.       Джуёна пугает будущее, он не умеет отпускать и вступать в новый этап жизни так легко, как хотелось бы. Мысль о том, что через каких-то полгода привычная рутина и школьный круг общения, который почти не менялся столько лет, резко оборвётся и исчезнет — больно.       Джуён пинает попавшийся на дороге камушек и тот падает на пути Гониля. Гониль пасует обратно Джуёну. До самого дома они так и дурачатся, пока не приходит время расходится в разные стороны.       — Всё будет хорошо, — Гониль порывисто на секунду прижимает к себе, обнимая и видимо объясняя чужую молчаливость переживаниями из-за приближающихся экзаменов. Джуёна же обдаёт жаром и уловимым запахом одеколона, внутри что-то ёкает, сжимается.       — Ага, — на автомате соглашается Джуён, сам мало веря себе. Он забирает у Гониля свой пакет с продуктами и они прощаются до следующего дня.       Ещё через месяц их игры в отношения наступают летние каникулы, и в первый же день Джуён с Чонсу и Джисоком идут купаться. Гониль с ними не идёт — отсыпается после ночной смены в баре, но его можно понять.       Они плавают, много кричат, смеются и совершенно не думают об экзаменах. Из-за громкого хохота и брызг ловят на себе осуждающие взгляды мужчин и женщин среднего возраста, но это смущает мало. Правда кое-что всё же заставило Джуёна чувствовать себя неловко: момент, когда они вылезают из воды обсыхать под зонтиком, и Чонсу мажет бледного Джисока кремом от загара. А потом слышится тихое глупое хихиканье: Джуён, задремавший под солнцем, приоткрывает глаза и видит, как Джисок оборачивается, коротко целуя Чонсу в губы. Быстрое движение, которое никто и не заметил, кроме случайного свидетеля чужой любви в виде Джуёна. И это что-то делает с ним.       Джуён вдруг задумался: каково это — целоваться? Действительно ли так приятно? Это же просто касание к губам другого человека.       Назойливые мысли на то и назойливы, чтобы не давать покоя Джуёну вплоть до самого день рождения Гониля, которое наступает в конце июля спустя всего пару дней. Джуён отпрашивается на ночёвку, и вместе с Гонилем, когда его мама засыпает, они устраивают тихую ночь кино. Располагаются на полу и строят маленькую крепость из одеял и подушек совсем как в детстве. Ставят пару стульев и на них сверху стелят плед — выходит почти что самый настоящий дом. Жить, по крайней мере, здесь можно точно.       Они включают какой-то недавно вышедший хоррор и жмутся друг к другу, укрывая ноги одеялом. Гониль обнимает большого плюшевого хомяка — подарок Джуёна — и выглядит счастливым. Впервые за долгое время он взял два выходных в баре, чтобы как следует отпраздновать свой день рождения и отдохнуть. Джуён чувствует, что где-то глубоко внутри Гониль сожалеет, что сейчас находится здесь: он мог бы отметить свои двадцать три в весёлой компании шумных друзей, устроив классную вечеринку и пригласив половину одногруппников, жить на полную катушку. Но он здесь, сидит на полу в своей старой маленькой квартире вместе с Джуёном, и они тихо смотрят фильм, чтобы не разбудить его больную мать, спящую за стенкой в соседнем комнате. И он впервые за несколько месяцев взял пару выходных на работе, чтобы немного пожить в дневном ритме жизни и выдохнуть.       Разве это то, о чём он мечтал?       Фильм оказывается совсем не страшным, и даже скучноватым, во многих местах нелогичным. Джуён начинает зевать, а потом замирает под боком, когда на экране высвечивается сцена поцелуя главного героя и девушки, которая не выглядит так, словно доживёт до конца фильма. Джуён вдруг снова вспоминает про свою навязчивую мысль.       Поворачивается к Гонилю, видя в полумраке как отсветы от экрана падают ему на лицо, подчёркивая тёмные глаза и скулы. Гониль кажется более увлечённым фильмом, хрустя снэками, которых они натащили в свой импровизированный домик.       — Гониль, — негромко зовёт Джуён, привлекая внимание.       — А? — не отрываясь от экрана.       Джуён выдыхает:       — Поцелуй меня.       И Гониль замирает, кажется почти не дышит. Становится тихо-тихо, на фильм уже всем наплевать — он сейчас не более чем едва уловимый фон. Осторожно поворачивается к Джуёну, выдавливая из себя:       — Что?..       Джуён возится, устраиваясь удобнее, отводит взгляд:       — Я просто хочу понять, каково это, — шепчет в ответ. — А-то выйдет неловко, если я буду с кем-то целоваться, не зная, как это делать в свои неполные двадцать... — тушуется. — Пожалуйста?       Гониль сглатывает ком в горле, разворачиваясь к Джуёну. Тот смотрит так пронзительно и умоляюще, что отказать сложно, хотя хочется. Потому что это глупо — целоваться, находясь в фиктивных отношениях. Глупо до одури вообще всё, что происходит между ними.       — Ты правда этого хочешь? — спрашивает осторожно. Надеется: вдруг передумает?       Джуён приоткрывает рот, желая что-то сказать и комкает в руках подол пижамной футболки. Потом всё-таки что-то для себя решает и так ничего не говорит, кивнув.       Раздаётся чей-то вздох. Герои фильма кричат на фоне, видимо убегая от маньяка; шуршат одеяла.       Гониль кладёт ладонь на правое плечо Джуёна — острое, худое, — тот слабо дёргается, но виду не подаёт, судорожно выдыхая. Прячет взгляд, когда чужое лицо в полумраке и экранных отсветах приближается, загораживая собой обзор, а затем и вовсе закрывает глаза. Джуён чувствует: горячее дыхание на своих губах, биение сердца быстрое-быстрое, волнительное. А потом мгновение — и касание чужих губ. Осторожное, почти боязливое. В нём отчётливо угадывается нежность и ещё что-то. Что-то, чего не хочется называть ни вслух, ни в мыслях.       Джуён ощущает как в желудке всё скручивается, в груди трепещет — неспокойно, щекотяще. Он опирается одной рукой позади себя, а другую кладёт на чужой затылок, касается коротких мягких волос Гониля, осторожно их поглаживает, чувствуя под рукой горячее напряжение мышц, их твёрдость. Пытается расслабить лёгким поглаживанием, обводит пальцами косточки выпирающих позвонков, а под большим пальцем ощущает чужой пульс — он тюкает под кожей ритмично-быстро, будто хочет вырваться.       Гониль аккуратно скользит своими губами по губам Джуёна, и это заставляет задохнуться, а затем он отстраняется. Джуён пропускает чужие волосы сквозь пальцы и убирает руку. Он открывает глаза. Гониль всё ещё близко, меньше чем в полуметре, а ладонь его до сих пор теплом лежит на плече, заземляет. Джуён чувствует: лицо его горит, а внутри в груди прямо под рёбрами, где-то за самым солнечным сплетением что-то зреет, что-то не в порядке. Скручивается змеёй, затягивается и не даёт спокойно выдохнуть. Между ними, в сантиметрах, разделяющих кожу, воздух густой, плотный, наполняется неразряженными чувствами и беспокойно метающимися мыслями, готов лопнуть воздушным шаром.       Джуён переводит взгляд на экран и крупно вздрагивает — там кого-то с особой жестокостью расчленяют. Его всегда пугали боди-хорроры.       Он подтягивает ноги ближе к себе, подаёт первые признаки жизни, и Гониль тоже отмирает, суетится, убирая с его плеча руку. Джуён облизывает губы, бормочет:       — Я сейчас вернусь, — и выползает из их крепости, вмиг ставшей такой неспокойной, такой беззащитной и уязвимой. Он шмыгает по коридору и запирается в санузле. Долго-долго умывается и ходит по кругу в маленькой комнате. Будить Гу-старшую своим беспокойством не хочется, но и возвращаться — страшно, сложно.       Джуён делает два глубоких вздоха, считает до десяти и всё-таки выходит. Не сигает с чужого окна на улицу, не сбегает, а возвращается захватив с кухни пачку чипсов. Шурша ею, заползает обратно в импровизированный домик из покрывал, стараясь выглядеть спокойным. Мысленно же себя проклинает: и вот зачем он это предложил? Теперь им обоим неловко, а в груди возникло и не отпускает какое-то незнакомое чувство, конкретно там обосновавшись.       Гониль сидит в телефоне, с кем-то переписываясь, а фильм поставлен на паузу на кадре какого-то кровавого месива. Заметив Джуёна, Гониль тут же откладывает телефон, выглядя обеспокоенным и понурым. Спрашивает:       — Всё в порядке? Прости, что так вышло.       За что? За что он извиняется? Если и есть вина за случившееся, то она полностью лежит на Джуёне и его глупых идеях. Пора начинать думать прежде, чем что-то делать.       Он такой тупой, тупой, тупой...       — Не извиняйся, всё хорошо, — качает головой и подсаживается аккуратно ближе, открывая пачку чипсов: — Хочешь?       Гониль заторможенно кивает и снимает фильм с паузы.       Они продолжают просмотр.       Джуён всё также вздрагивает на резких и кровавых моментах, но к Гонилю больше не жмётся, сохраняя между ними небольшое дружеское расстояние. Забавно, но Джуён, заявлявший громче всех, что будет не спать всю ночь, в итоге вырубился, даже не досмотрев фильм — именно этим закончилось его желание прикрыть на пару секунд глаза. А потом уже Гониль почувствовал на своём плече чужую голову ближе к финалу и усмехнулся: Джуён такой Джуён.       У самого Гониля сна ещё ни в одном глазу, потому что он сбил себе весь режим, работая в ночные смены и именно к полуночи его обычно одолевает порыв бодрости.       Будить Джуёна, чтобы посмотреть ещё один запланированный фильм вместе, не хочется, поэтому Гониль ставит идущий хоррор на паузу и осторожно разбирает их укрытие. С максимальной аккуратностью берёт Джуёна на руки — тот удивительно лёгкий для своих девятнадцати и весит не больше среднестатистической девушки его возраста, если не меньше. Удивительно: в баре-то он прекрасно подъедает все съедобные запасы.       Гониль относит его в свою старую комнату и укладывает на расстеленную кровать. Думает с секунду и укрывает одеялом, чтобы не замёрз, тихо уходя. Прибирается в гостиной, раскладывая всё по своим местам, собирает с пола подушки, снэки, моет посуду и стряхивает в ванной крошки с ковра у дивана. Гониль всё делает неторопливо, ему даже нравится это: осторожно жить и заниматься своими делами в темноте, пока весь остальной мир спит.       Он успевает принять душ, проверить холодильник, убедившись, что тот снова полупустой, и спуститься в круглосуточный магазин на первом этаже, чтобы купить немного продуктов и маленький тортик — себе в честь дня рождения. Время доходит четвёртый час ночи, Гониль досматривает уже второй фильм, лёжа на диване в наушниках, когда чувствует давящую на глаза усталость. Выглядывает в окно — там на самой границе неба из-за домов брезжит едва уловимый рассвет, разрезающий белой светлой полосой темноту.       Гониль бесшумно заглядывает сначала в комнату матери, а потом к Джуёну, и только убедившись, что с ними всё в порядке, ложится спать на диван, укрывшись пледом.       Утром он просыпается от щекотящих движений по лицу: открывает глаза и видит близко-близко улыбающегося Джуёна. Тот сидит на корточках перед диваном, длинные волосы растрёпаны, а на носу забавные круглые очки. До Гониля доходит медленно, непозволительно медленно, что Джуён решил, что лучший способ поздравить именниника — это измазать его лицо с утра пораньше в креме от торта.       — Джуён... — вяло отбивается Гониль, пытаясь отпихнуть чужую руку от собственного лица. Слишком нехотя, чтобы остановить Джуёна.       — С днём рождения, тебе уже двадцать три. Ты такой старый, кошмар, — он хихикает и осторожным мазком оставляет на кончике носа Гониля крем. Наконец отступает, облизывая сладкие пальцы и поднимаясь на ноги: — Вставай, уже давно полдень, даже я так долго не сплю.       Гониль подавляет желание спрятаться под одеялом, ведь тогда крем не только размажется, но и запачкает постельное, поэтому приходится, широко зевая, сесть и попытаться привести гнездо на голове в порядок.       — Зачем ты испортил мой торт? — без злобы интересуется, протирая глаза и осторожно пытаясь убрать с лица крем.       — Я ему разрешила, так что можешь ругаться на меня, Гониль, — слышится голос матери со стороны кухни и она подъезжает на инвалидном кресле ближе к дивану, посмеиваясь. Гониль жалобно стонет, потому что это безвыходная ситуация: на маму он ни при каких обстоятельствах ругаться не сможет. Да и на Джуёна, на самом деле, тоже.       Гониль поднимается с дивана и подходит к маме. Склоняется и осторожно обнимает, чтобы не запачкать кремом — она негромко на ухо желает ему много всего, поздравляя, пока Джуён гремит чашками на кухонном островке. На самом деле, ей в последнее время стало значительно лучше: чувствительность по большей части вернулась к ногам, но ещё пока недостаточно, чтобы передвигаться без помощи инвалидной коляски. Гониль однако верит, что ещё месяц-полтора, и она сможет встать на костыли. Это был бы самый лучший запоздалый подарок для него.       Гониль идёт отмывать крем с лица, а когда садиться за обеденный стол, выясняется, что торт не так уж и пострадал, как казалось — лишь часть крема смазана с одного бока, но Джуён самопожертвенно отрезает себе кусок в этом месте.       Джуён в итоге остаётся ещё на один вечер, и они молчат о вчерашнем, будто бы ничего и не было. Гониль чувствует, что это неправильно, но не хочет давить. Да и чёрт ногу сломит, пытаясь разобраться в его чувствах и мыслях — это бесполезно. Поэтому он старается просто наслаждаться собственным днём рождения.       Ближе к вечеру начинает получать сообщения от своих одногруппников: они записывают ему много коротких шумно-весёлых видео и спрашивают, как там Гониль. А что тому ответить? Он только может улыбаться и говорить, что всё круто. Как бы то ни было, друзья вылавливают Джуёна, мелькающего на заднем плане, и заваливают вопросами о нём. Гониль ломается, а потом с улыбкой на английском признаётся, что они встречаются. Эти слова, почти непонятны для его матери и скорее всего для Джуёна тоже, но произнеся их, Гониль чувствует, как на сердце теплеет, и внутри всё сладко сжимается.       В свой день рождения он балует себя мыслью о том,       что они и вправду в отношениях.       Проходят каникулы, и осень подкрадывается совсем незаметно. Становится всё холодней: футбольная команда от школы Джуёна действительно попадает на соревнования на провинциальном уровне, продержавшись целых две игры, прежде чем выбыть. Однако и этого хватает, чтобы вся их команда чуть не пустила слезу. Джуён много думает о том, что выпускной класс подходит для него к концу, и сейчас он играет свои последние игры с таким составом. От этого становится почти невыносимо.       А затем приходится стиснуть зубы и уткнуться носом в учёбники: наступают времена промежуточных тестов, которые должны показать их готовность к экзаменам. И Джуён плохо сдаёт один из предметов— это сказывается буквально на всех: учителя и родители бьют тревогу и наседают. Джуён даже ругается с родителями, когда те в порыве спора, говорят, что ему надо завязывать с общением с Гонилем. Тот и сам, узнав, про всю ситуацию, отталкивает от себя:       — Ты просто не понимаешь: от этого же зависит твоё будущее, — бормочет Гониль, упорно протирая бокалы и не обращая внимания на взволнованно-раненого его словами Джуёна.       — И ты туда же? Я же... Я же ведь просто общаюсь с тобой после школы иногда, в этом нет ничего такого. Ты вовсе не отвлекаешь меня от учёбы! — Джуён... Он не понимает. Бунтует, противостоит взрослым и брыкается. Никак не поддаётся уговорам.       Поэтому Гониль с тяжёлым сердцем осознаёт, что если уж другие не могут оттащить Джуён от него, то ему самому придётся сделать это:       — Слушай, Джуён, этот час, что сидишь здесь, ты бы лучше и вправду потратил на учёбу. Я всё понимаю, но через пару месяцев у тебя экзамены, так что... Не приходи сюда больше пока, ладно? — и прячет взгляд в бокал в руках, не может смотреть на Джуёна. — Мы же всё равно будем общаться, и ты всегда можешь мне написать вечером. Но пока не надо, не приходи, пожалуйста...       Джуён замолкает, задыхается всеми словами, что хочет, но не может сказать, и проглатывает обиду. Подскакивает с барного стула, подхватывая свою школьную сумку. Он не разводит сцен, только говорит:       — Если ты так хочешь, то хорошо — я возмусь за учёбу, — но слова его звучат жёстко, болезненно, с внутренним надломом.       Джуён за пару шагов преодолевает зал и уходит в служебные помещения к заднему выходу, сбегает. Гониль не идёт следом, не останавливает его, хотя хочется и только выдыхает вслед, зная, что его уже никто не услышит:       — Это ведь для твоего же блага...       И когда Гониль опускает взгляд на бокал, который протирал на нервах последние пять минут, то видит трещину, пробежавшую по стеклу от того, как сильно он его сжимал. Тихо ругается под нос и выкидывает, понимая, что это вычтут из зарплаты за месяц.       Однако не бокал, вовсе не он оставляет такой неприятный и тяжёлый осадок на душе. И Гониль прекрасно знает ответ, но не делает ровным счётом ничего.       «Так надо. Перебесится, но зато поступит», — убеждает себя он.       По крайней мере, хочется верить, что эти слова — правда.

* * *

      Выпадает первый снег. Совсем немного, но и этого хватает, чтобы у Джуёна улучшилось настроение. Он делает снежного ангела, отпечатывая на тонком белом слое свой силуэт, а после Джисок несильно в шутку пинает его и говорит, что сейчас уйдёт в школу один. Джуён не то чтобы против, ему всё опротивело уже настолько, что весь последний месяц он посещает уроки только благодаря какому-то чуду.       Джисок выглядит не менее помято, но ещё делает вид, что держится: с Чонсу они тоже видиться перестали, находясь в одинаковом предэкзаменационном положении, но каждый вечер перед сном стабильно переписываются. Джуён с Гонилем не общается вообще — его же выгнали, настояли, что он должен учится и на такие радости жизни времени нет. Выставили за порог — «для его же блага».       Вот только Джуён до сих пор не понимает, какое во всём этом благо.       Гониль ему до сих пор изредка пишет, а Джуён отвечает, но коротко и сухо, подавляя желание поныть из-за всего на свете и рассказать, как ему плохо. В баре после школы Джуён тоже не появлялся вот уже несколько месяцев, и из-за разного распорядка дня они в жизни практически вообще не пересекаются: только порой из окна Джуён видит, как вечерами Гониль выходит из дома напротив, чтобы отправиться на работу.       В конце ноября Джуён наконец приходит на экзамен, и нервов почти нет: от волнения потрясывает только первые пять минут, а затем становится всё равно. Поступит куда-нибудь уж точно.       Без высшего не останется, мама может быть спокойна. И Гониль тоже.       С экзамена он выходит тяжело, переставлять ноги и что-то думать кажется непосильной задачей, однако вместо того, чтобы вернуться домой, он направляется к знакомому бару — родители ещё на работе, все ведь сегодня начали работать на час позже.       Джуён тянет на себя ручку чёрного входа, ни на что не надеется, но дверь поддаётся. Оказывается открыто. Слабая улыбка трогает его губы.       — Гониль? — негромко зовёт он, заходя в служебные помещения. Почти носом сталкивает с Гонилем, уже переодетым в рабочую форму.       — Как ты?.. — он задыхается, бормочет сбито и ловит Джуёна, когда тот обессиленно сгребает его в объятия, ноги не держат: они осторожно опускаются на пол.       А потом Джуён чувствует как чужие тёплые руки нежно обнимают его, поглаживая плечи и прижимая к себе, и глаза пощипывает — он всхлипывает и сам пугается такой реакции от себя. Шмыгает носом, пытается утереть тыльной стороной ладони глаза и чувствует, как Гониль обнимает его только крепче, осторожно утыкаясь носом в затылок. И всё.       Джуён всхлипывает ещё раз, до последнего не хочет плакать совсем как девочка перед Гонилем, но чужая ласка и тепло добивают окончательно — он заходится в рыданиях. Сжимается весь в объятиях, пытается продохнуть, но выходят лишь судорожные вздохи. Его выламывает мучительно, больно, успокоиться не получается никак.       Гониль шепчет на ухо про то, что всё позади, что он смог, он большой молодец. Говорит совсем не громко, как он любит Джуёна и гордится им.       Это нисколько не помогает, сердце лишь болезненнее сжимается, и Джуён снова плачет в чужое плечо, пока не выдыхается окончательно, пока слёз попросту не остаётся.       Чувствуя, что он затихает, Гониль ласково поглаживает его по волосам, убирая пряди за уши, чтобы не лезли в лицо, и говорит, что это очень неполезно — сидеть так долго на холодном полу.       Он поднимается, утягивая Джуёна за собой и помогая встать на ноги.       — Я уже всё, не надо... Спасибо, — Джуён вяло отбивается, когда Гониль отдаёт ему платок. Он сморкается и, выпутываясь из объятий, уходит в уборную, чтобы умыться. Смотрит на своё отражение в мутном зеркале: лицо красное, глаза влажно блестят, скулы за последние месяцы проступили чётче — он похудел от нервов.       Выйдя, он находит Гониля в зале и устраивается на своём привычном месте за стойкой, где раньше всегда сидел. Гониль подаёт ему успокивающий чай в бокале — других кружек попросту нет — и подперев щёку ладонью, с лёгкой улыбкой просит:       — Ну, рассказывай.       И Джуён начинает говорить. Говорит долго, много, постоянно шмыгая носом, а в конце устало укладывает голову на барную стойку, прикрыв глаза: истощение после экзамена и слёз даёт о себе знать. Гониль всё терпеливо выслушивает, а когда Джуён замолкает, спрашивая о состоянии его матери, неожиданно приободряется, будто подсвечиваясь изнутри:       — За эти месяцы ей стало гораздо лучше: она уже спокойно обходится без коляски, — выдыхает с тихим искренним счастьем в голосе.       Джуён оживает, резко приподнимаясь со стойки. Во взгляде его какое-то волнение и даже испуг. Он осторожно спрашивает:       — Ты... Ты скоро уезжаешь?       — Да, в конце января. Хочу отпраздновать Соллаль с матерью и потом улететь. Через полгода у меня начнётся учёба, а пока буду работать: без высшего образования в Штатах всё равно платят больше чем здесь. Может быть, я даже накоплю и смогу перевезти маму туда до конца следующего года, — у Гониля сияют глаза, когда он говорит об этом, о своём счастливом будущем в Америке. Но Джуёну слышать это нисколько не весело, наоборот, даже грустно, всё внутри будто обрывается. И Гониль замечает это, хмурясь: — Я сказал что-то не то? Джуён, что случилось?       — Ты... Ты просто... Боже, — Джуён выдыхает, зарываясь пальцами в волосы, и качает головой, когда всё ещё видит непонимание в чужом взгляде. Слабым голосом говорит: — Нет, ничего, всё в порядке. Я просто устал.       Гониль бросает взгляд на часы и предлагает:       — У меня ещё есть минут десять до открытия, можем пока в служебном помещении поболтать, там как раз диван новый поставили.       — Нет, спасибо, я пойду, мама с работы, наверное, уже вернулась, — Джуён мотает головой и соскальзывает с сидения. Замирает на секунду, переведя взгляд на растерянного Гониля, всё также подпирающего щёку ладонью. Сердце ускоряется, бьётся лишь от одной мысли об этом, сотрясает всё тело своим ритмом, и желудок скручивается, но Джуён отрезает всё это, принимая решение за мгновение. — Гониль, — зовёт, дожидаясь когда к нему полностью развернуться, а потом склоняется и быстро целует. Это выходит мимолётно полувнятным касанием к чужим губам, и Джуён сам оглушён своим поступком, пугается, пульс глухо отдаётся в голове. Он отстраняется и, не смотря на Гониля, самым настоящим образом сбегает, выдохнув: — Пока.       В служебных помещениях подхватывает свою школьную сумку и вылетает на улицу. Сердце бьётся бешено в груди, заглушая все мысли. Джуёна накрывает какой-то волной адреналина, пальцы немного подрагивают, он срывается на бег, сам не зная почему. Задыхается, школьная сумка бьёт по бедру от бега, но силы быстро теряются: он устал, а в последние месяцы из-за подготовки к экзамену практически перестал тренироваться из-за чего потерял былую выносливость.       Джуён касается горящих щёк, замирая перед дверью своей квартиры. Не решается заходить и с минуту ждёт, чтобы дыхание пришло в порядок. Только тогда он проходит внутрь, где его встречает взволнованная мама и всё расспрашивает, не замолкает про экзамен, а Джуён уже про него забыл, всё напрочь вылетело из головы после встречи с Гонилем. Он отвечает как-то несуразно и вяло, и его отпускают в свою комнату с кухни, посчитав, что Джуён просто ещё не отошёл с экзамена.       На самом деле, ему страшно, очень. Он опасливо достаёт телефон и включает его: боится увидеть пропущенные звонки и сообщения от Гониля. Или ещё ужаснее — блок во всех соцсетях и мессенджерах.       Страшится этого:       «Пользователь ограничил круг лиц, которые могут ему писать».       От Гониля и вправду есть непрочитанные: на экране всплывает несколько сообщений — Джуён тут же выключает телефон.       В груди отдаётся быстро-быстро.       Ту-дум. Ту-дум, ту-дум, ту-дум.       Джуён не выдерживает: он не может-не хочет смотреть, что ему написал Гониль, поэтому уходит обратно на кухню к маме, говорить, что он голоден, хотя это неправда.       Спустя час он всё-таки набирается смелости и, едва дыша, тыкает на непрочитанные сообщения. Их всего четыре:       «Джуён»       «Помнишь ты спрашивал меня, про кого «Good Enough»?»       «Так вот»       «Она про тебя»       Джуён откидывает телефон в сторону и падает на кровать, утыкаясь лицом в подушку. В его комнате темно, сумерки, но он не хочет пока включать свет. Полумрак, пользуясь этим, мягко стелется в складках, копится в неровностях и углублениях, скрадывает его выражение лица, смягчая. Джуён жмурится и отлипает от подушки, когда становится нечем дышать. Снова берёт телефон, перечитывает сообщение — ещё раз и ещё. Ему тяжело верить... в такое.       Тяжёлый вздох, и Джуён переворачивается на спину, обнимая одной рукой подушку. Он уже почти час пялится на эти несчастные четыре сообщения, набирает ответ, стирает, и вновь набирает. Кажется, было бы гораздо легче, если бы Гониль его просто заблокировал.       За последний час тот успел побывать трижды в сети, и у Джуёна каждый раз уходило сердце в пятки, но новых сообщений он больше не получал.       Однако мучится вот так вот — себе дороже, можно и свихнуться. Поэтому Джуён еле как дожидается полуночи — время, в которое примерно у Гониля должен быть перерыв — и лёжа в тёмной комнате, укрывшись одеялом с головой, набирает его номер.       Страшно.       Если Гониль сейчас возьмет трубку, то они поговорят, а если нет...       В динамике неожиданно раздаются приглушённые звуки музыки, а потом до боли знакомый голос:       — Алло?       Джуён тихо воет, пряча лицо в сгибе локтя. Пульс вновь подскакивает, сердце сжимается испуганно-сладко. Едва ворочающимся языком он произносит:       — Давай поговорим?       Гониль... не сбрасывает звонок. И Джуён, даже не видя, чувствует это — улыбку на чужих губах.       И улыбается сам.

* * *

      Джуён быстро привыкает к этому: осторожным поцелуям в щёки, виски, шею, щекотящие кожу и заставляющие смеяться, задыхаясь. Привыкает к чужим футболкам, широким в плечах, и колючей щетине иногда. К перепискам до поздней ночи и ежедневным посиделкам в баре до открытия (и сколько бы Гониль не говорил, что любит, он всё равно заставляет его помогать — жестокий).       Джуён влюблён и... Это прекрасно. Окрыляющее чувство даёт сил подниматься с постели каждый новый день раньше полудня и даже выбираться из дома. В груди на каждое объятие и осторожный поцелуй — неспокойное волнение, но приятное, ударяющее в голову и проникающее в самую кровь, в жилы. Мама замечает это мгновенно и начинает шутить, что Джуён завёл тайно подружку: ему остаётся лишь смешливо улыбаться на такие догадки.       Теперь он как никогда точно понимает Джисока: это желание постоянно быть рядом, а лучше прилипнуть настырно и никогда больше не отпускать. Джуён бы наверное так и сделал, отпросившись у мамы на время каникул на периодические ночёвки у Гониля, но каждый вечер работа в баре из раза в раз разделяет их. Чтобы совсем уж не забывать про остальной мир, вечерами Джуён иногда гуляет с Джисоком и Чонсу.       Они всё знают.       Вообще, об их отношениях известно многим в школе, но то были фиктивные. Теперь-то их чувства самые настоящие-настоящие, и Джуён до сих пор не может поверить в этот факт, что забавно, учитывая их предыдущую игру во влюблённых.       Джисок, когда узнаёт обо всём, то начинает умничать и говорить, что всегда догадывался, чем это закончится. Чонсу же только осаждает своего парня, а потом поздравляет Джуёна с началом отношениий — теперь правдивых и нисколько не притворных.       У других же не получается понять радости Джуёна, да и рассказать он не может — тогда точно убедятся, что Джуён распоследний дурак (он и сам в курсе).       Гу-старшая обо всём знает тоже, однако своей матери Джуён пока не рассказывает — немного боится признаться, но это дело времени.       Новый год они празднуют вместе семьями в квартире Гониля и его матери: Гу-старшая уже хорошо передвигается, опираясь на трость, но ступеньки всё ещё непростая для неё задача. После полуночи родители Джуёна быстро становятся сонными и уходят домой, оставляя его на ночёвку; мама Гониля к тому времени крепко спит в своей комнате. Они остаются одни и вновь строят укрытие из одеял и подушек, включая рождественский фильм. Джуён без стеснения устраивает свою голову на чужом плече и вдруг говорит:       — А помнишь мы также сидели на твой день рождения, и я попросил тебя поцеловать меня? О чём ты подумал тогда?       Гониль шевелится, когда Джуён приподнимает голову, и поворачивается к нему:       — Я испугался.       — Почему? — Джуён чуть хмурится, склоняя голову набок.       — Я думал, что ты всё поймёшь, — Гониль выдыхает эти слова в самые губы и целует его улыбку. А когда отстраняется, фыркает: — Но ты ничего не понял.       Джуён смеётся, морща нос. Прикрывает рот рукой, чтобы не разбудить Гу-старшую. Ему вдруг становится до ужаса весело и хорошо на душе, и Гониль склоняется, убирая волосы с его шеи и целуя в затылок. Осыпает короткими касаниями губ лицо, целует под челюстью и в плечо, с которого соскальзывает футболка (вовсе не принадлежащая Джуёну, естественно). В конце концов крадёт смешок с его губ и приходится ненадолго замолчать.       Джуён в тот день снова едва досматривает фильм до конца: вырубается прямо на полу, положив голову на чужие ноги.       Он искренне счастлив и старается не думать о том, что Гониль уезжает в другую страну через месяц.       В январе после праздников родители наседают на Джуёна с выбором нормальной профессии (не футболиста) и поступлением в институт. Джисок с Чонсу давно уже определились с своим выбором и подали заявки в несколько университетов в крупных городах, ожидая результатов. Джуён же не знает, хочет он вообще получать это высшее и не лучше ли правда окончательно податься в спорт? В последнее время его всё больше и больше захватывает мысль, чтобы уехать в Штаты с Гонилем и поступить в колледж туда — говорят, что возможностей там гораздо больше, да и Гониль никогда не жаловался.       Однако Джуён знает, что если озвучит хоть одну из этих мыслей родителям, те явно не останутся в восторге: снова начнутся споры, ссоры и крики каждый раз, только они будут заводить свою шарманку с поступлением, а времени не так уж и много.       Можно, конечно, поступать не в марте, а в сентябре, тем самым дав себе ещё немного времени подумать, но тогда же Джуён опять будет не как все, опять будет каким-то не таким, каким-то отставшим от большинства сверстников, по мнению родителей.       В общем, эти разговоры весь январь доводят его до истерики, постоянно заходя в тупик. В конце концов, Джуён жалуется на это Гонилю как-то раз, когда они в один из будних дней опять лежат на диване в служебных помещениях, болтая.       Гониль пытается успокоить его:       — Моя мама тоже была против моего поступления в Америку. Я вообще должен был стать юристом, — Гониль выдыхает, бессознательно зарываясь пальцами в мягкие длинные волосы Джуёна, поглаживая.       — Ну согласись, что твою маму всё же легче уговорить на поступление в другую страну, чем моих родителей, — передёргивает плечами, недовольно хмурясь.       — Твоя правда, — Гониль целует сухо его в висок, чтобы Джуён перестал хмуриться. — Попробуй их сначала уговорить поступать в сентябре. Полгода достаточный срок, чтобы окончательно понять, чем тебе хочется заниматься в будущем, если ты пока не определился.       — Но я хочу с тобой, — и Джуён, скорее всего, звучит как ребёнок, но ему плевать.       Гониль переводит на него усталый взгляд:       — Слушай, я никак не должен влиять на твой выбор места учёбы, хорошо? Так что забудь вообще про моё существование, когда будешь решать, куда поступать.       И Джуёну не остаётся ничего, кроме как согласится.       Спустя две недели его родители всё же сдаются и перестают настаивать на поступление в марте — Джуён получает ещё полгода, чтобы определиться и, возможно, всё-таки подвести родителей к мысли о поступлении за границей. Он очень надеется на это.       Дышать становится чуть легче, но с наступлением Соллаля Джуён чувствует, что снова превращается в комок нервов и постоянных накручиваний. Он не хочет расставаться с Гонилем так скоро: всего спустя два месяца их настоящих отношений.       Из-за этих мыслей для Джуёна Соллаль проходит не так радостно, как обычно. Он сидит в семейном кругу, состоящем из многочисленных родственников, исполняет привычные традиции, но ест без аппетита, улыбается без особого желания. Всё думает только о том, как поскорее написать Гонилю, а ещё лучше — встретиться с ним, выскользнуть из душной комнаты, переполненной людьми, снять с себя наконец этот дурацкий ханбок, на надевание которого у него ушло почти двадцать минут. Однако он слишком любит своих родителей, чтобы вот так грубо сбегать с праздника, проявляя неуважение к родственникам.       Через двое суток в три часа ночи Джуён уже стоит в аэропорту с Гонилем — у того скоро посадка. Гу-старшая тоже тут: ещё с тростью, но теперь довольно уверенно передвигающаяся; родители Джуёна, подвезшие их, остались ждать в машине.       Гониль в толстовке и куртке, потому что холодно, стоит рядом с чемоданом, обклеенным самолчино Джуёном всевозможными наклейками. Джуён тут же, не желая отходить ни на секунду.       — Напишешь, как приедешь? — спрашивает он в который раз.       — Конечно, только не жди, что это будет так скоро: полёт длится почти двенадцать часов. Мне кажется я оттуда выйду с абсолютной плоской задницей, — Гониль пытается шутить, но улыбка у Джуёна в ответ на его слова выходит какой-то слабой, не весёлой совсем.       Гу-старшая даёт Гонилю свои наставления:       — Звони хотя бы раз в неделю, чтобы я совсем уж не забывала, что у меня есть сын. И питайся там нормально, не одними снэками, а то я тебя знаю, — Гониль усмехается, обнимая маму. Та пытается держаться, но всё же тихо шмыгает носом, утирая платком влагу с глаз. — Береги себя, прошу — ты у меня один.       — Обязательно, — он оглядывается на толпу улетающих, когда голос из динамиков объявляет его рейс. Часть аэропорта тут же приходит в движение, начинает суетится, гомон разговоров заполняет пространство настырным жужжанием.       Гониль поворачивается к Джуёну: во взгляде его надреснувшая боль расставания, а Джуён — плачет уже. Он рывком притягивает его к себе в объятия, крепко сжимает, стискивает, отпускать не хочет совсем:       — Почему ты не плачешь? Признавайся, что разлюбил меня, а? — Джуён икает от слёз и горько шутит. Получается плохо.       — Ну кто-то же один должен не реветь тут, не думаешь? — в тон ему отвечает Гониль, утыкаясь в чужие волосы. Джуён что-то тихо бормочет в нос, чуть раскачивая их в объятиях. Наконец получается уловить глухие слова:       — Climbing up to reach your land...       Гониль чуть хрипло подхватывает:       — Never done...       Джуён всхлипывает, задыхаясь, и немного отстраняется за тем, чтобы впиться поцелуем в губы Гониля. Поцелуй выходит со вкусом соли слёз и ощущением влаги на щеках.       Оторваться друг от друга всё же приходится, когда Гу-старшая тихо шепчет, что почти все пассажиры уже отправились на рейс.       Гониль отстраняет от себя Джуёна и осторожно вытирает большим пальцем слёзы у него под глазами. Тот шепчет, заикаясь:       — Just let me wave to you, not wave goodbye...       — Зачем я только написал её, — Гониль чувствует, как у него самого пощипывает глаза. Задача оставаться хоть одному не плачущему человеку провалена. Он отступает, и Джуён нехотя выпускает его из объятий.       — Я люблю тебя, — впервые признается вслух дрожащии голосом, и это окончательно добивает Гониля: он чувствует горячую дорожку слёз, побежавшую по его щеке.       — Я тоже, тоже тебя люблю, — и полностью отпускает, берясь за ручку чемодана. Пытается как можно незаметнее утереть слёзы тыльной стороной руки, но только размазывает по лицу влагу. Коротко махает ладонью: — Пока...       — Пока, — Джуён повторяет его жест, отчаянно всматриваясь в удаляющуюся фигуру Гониля, когда тот постоянно оглядываясь на них, уходит с толпой дальше, прежде чем окончательно скрыться из виду, потеряться. Тогда Джуён с Гу-старшей пробираются поближе к окнам и высматривают нужный самолёт, дожидаясь его взлёта и провожая взглядом в небо. В сердце в этот момент что-то натягивается и обрывается. Джуён понимает, что всё: Гониль улетел. Далеко, надолго и без него.       Гу-старшая наощупь находит его ладонь и сжимает, пытаясь приободрить, хотя у неё самой в глазах стоят слёзы:       — Он ещё вернётся.       — Я знаю, — кивает Джуён, а потом опускается на пол на корточки и утыкается лицом в колени, обнимая себя. Заканчивает одними губами: — Good enough, good enough...       Раньше в жизнь Джуёна приходило много людей: он привязывался мгновенно, крепко-накрепко, не мог представить жизнь без них. А потом те уходили, и Джуён, не умея отпускать, много плакал, сердце ныло — было очень больно.       Сейчас же он знает, что такое бывает, знает, как с этим жить, как ждать и мириться. Знает, как идти дальше и отпускать, несмотря на боль. До сентября у него целых семь месяцев и много мыслей, планов, как всё же уговорить родителей. Гониль сказал не думать о нём, при выборе университета, но разве Джуён когда-нибудь слушался всех его советов?       Отпускать теперь кажется немного легче, потому что проще подняться вновь на ноги.       И Джуён в глубине души уверен —       Гониль ещё обязательно вернётся.