Was ist Liebe // Что есть любовь

      Теперь они были здесь, в вечном спокойствии на берегу моря, наяву оказавшегося точно таким, каким представлял его Мастер. Тревожило лишь одно, вернее, один: сам сатана, который, кажется, намеревался плотно обосноваться в их с Маргаритой жизни.       Воланд никогда не оставался дольше, чем на сутки, но никогда не уходил дольше, чем на неделю. Воланд напевал что-то с забавным акцентом, стараясь ровно, без колдовства, нарезать хлеб и яблоки на тесной кухне. Воланд вальяжно полулежал на диванчике, читая очередную принесённую им же книгу.       Воланд называл Маргариту «Марго» и «моя королева», проходя мимо, невзначай целовал её в хрупкое плечо или касался пальцами женской талии. А Мастер… нет, он не ревновал: напротив, чувствовал любопытство. Даже ловил себя на мысли, что хочет быть к Воланду ближе, хочет доверять ему так, как доверяла Маргарита: легко и спокойно, будто бы он всегда был частью их жизни. Но все эти мысли и чувства перекрывало собой одно — страх, почти даже инстинктивный ужас от осознания, кто именно посещал их вечное пристанище.       Это дьявол цитировал Гёте, попутно рассказывая о нём невероятные истории. Это дьявол готовил завтрак (Дьявол. Готовил. Завтрак!). Это дьявол невесть откуда приносил неделями не увядающие розы и часами говорил с Маргаритой по-французски, пока Мастер сидел на морском берегу, куря одну за одной крепкие сигареты.       И дьявол не спешил навязываться ему, чувствуя будто, что торопить события не стоит. Дьявол был ласков, был обаятелен, был умён. Найди Мастер в себе силы — признал бы, что, кажется, любил его: так же или очень близко к тому, как любил Маргариту. Но страх держал крепко, дрожь при виде «профессора» не унималась, и эта двойственность сводила с ума — снова.       Мастера не покидало тоскливое чувство, что всё вновь повторяется — как тогда, ещё при его земной, полной тайн и больного помешательства, жизни. Когда книг на продажу оставалось всё меньше, тревога затапливала мысли всё больше, а иностранный приятель был всего лишь любопытным интуристом. Только вот отсюда, в отличие от той реальности, деваться точно было некуда.       — Что тревожит тебя, мой дорогой? — ласково спросила Маргарита, когда одним вечером он не откликнулся на зов четырежды, слишком погрузившись в мрачные раздумья. В тот день у него нещадно разболелась голова — впервые за всё время, что они пребывали в Вечности.       Маргарита бесшумно опустилась на диванчик рядом с Мастером, прохладной ладонью трогая его лоб, затем гладя плечо.       Он поднял на возлюбленную глаза, столкнувшись с её встревоженным чистым взглядом. И стало вдруг так страшно — сильнее прежнего, до дрожи страшно, — что всё это лишь затяжной сон, и что очнётся он с минуты на минуту в пустой палате, в решётку которой будет зловеще коситься полная луна. И что останется в его воспоминаниях только этот её взгляд, болезненно-тревожный, такой же, как в день их встречи.       — Милый, ответь же мне, — голос Маргариты слышался как сквозь толщу воды, и Мастер зажмурился, всё больше убеждаясь в том, что спит.       Во сне же он почувствовал, как исчезает рука Маргариты с его плеча, как она встаёт и спешно отходит от него, глухо стуча каблуками домашних туфель. Последнее, что Мастер помнил — её пронзительный, почти отчаянный крик, слышащийся где-то вдалеке: «Мессир, помогите, мессир!». Затем всё померкло.       … Он вынырнул из забытья так резко, словно действительно тонул, но в последний момент смог выбраться на поверхность. Беспомощно ловя ртом воздух, Мастер дёрнул головой и тут же ощутил резкую боль: в висках, в затылке, повсюду, будто внутрь черепа вонзили крохотные иголки.       С трудом разлепив веки, он обнаружил, что лежит всё на том же диванчике, и что голова его покоится на чьих-то коленях. «Маргарита», — подумал он, — «всё же не приснилось…». Но вдруг беспокойный Маргаритин голос раздался совсем с другой стороны — где-то у его ног:       — Он очнулся, очнулся!       И Мастер, подняв наконец мутные от боли глаза, увидел лицо професора — дьявола — склонившееся над ним с каким-то совершенно нечитаемым выражением.       Он вздрогнул, тут же пытаясь встать и чувствуя, как голова чуть не взрывается от боли. Но твёрдая рука, надавившая на плечо, заставила его опуститься — и Мастер почти рухнул обратно, не сдержав болезненного вздоха. Внутренности скрутило в бессильном ужасе: он был так близко к самому опасному существу на свете и не мог даже подняться, не говоря уже о том, чтобы сбежать.       — Mein lieber Meister, даю слово, я не сдʼелаю ничего плохого. Я хочʼу лʼишь dir helfen — помочшь вам.       — Вы дьявол, — отчаянным шёпотом пробормотал Мастер, чувствуя, как подкатывают к горлу слёзы. — Дьявол не помогает. Не просто так…       — Du wirst bald besser sein, — тихо пообещал Воланд. — Никто не причинит вам врʼеда, и я тоже. Я никогда этого нʼе хотел. И пусть сʼейчас вы мне нʼе верите, но мы никуда нʼе спешим — вперʼеди целая вечность.       Воланд вдруг положил ладонь на его висок, и Мастер вновь глубоко вздохнул — на этот раз радостно. Иголки вдруг исчезли из черепа, притупился страх, и по щекам, более ничем не сдерживаемые, потекли слёзы какого-то невероятного облегчения. Где-то рядом тихо всхлипнула и Маргарита.       Мастер устало прикрыл глаза, ощущая, но уже без страха, как Воланд гладит его по волосам.       — Дьявол, mein lieber, дʼелает что сам пожʼелает, — вдруг мягко усмехнулся Воланд у него над ухом, — а я жʼелаю, чтобы вы с Маргарʼитой Нʼиколаевной были в порядке. Immer. Всегда. А тʼеперь спите и ни о чём нʼе тревожтʼесь. Спите…       И он заснул, обессиленный и спокойный, действительно ни о чём более не тревожась. Завтра их троих ждал новый прекрасный день.