Was ist Liebe // Что есть любовь

      Воланд долго и напряжённо раздумывает, чем порадовать своих людей. Он стопками дарит им книги, в том числе на французском для Маргариты Николаевны и на немецком для Мастера — но их в конце концов копится столько, что чтение займёт ещё по меньшей мере лет пятьдесят. Он приносит им самые разные цветы, но Мастер с Маргаритой больше всего любят белые розы, и другие, пусть и красивые, букеты оставляют их почти равнодушными. Костюмы и украшения в посмертии носить некуда, редкие артефакты земной цивилизации вызывают лишь краткосрочный интерес…       Нет, его люди вовсе не привередливы: каждую новую мелочь они принимают с горячей благодарностью, расспрашивают о ней, слушают с удовольствием. Но Воланд чувствует, знает — всё это не то.       Однажды он приходит, держа в кармане пальто очередной свиток по истории из Александрийской библиотеки для Мастера и изумрудную брошь, принадлежавшую, кажется, Екатерине Великой — для Маргариты. Подарки уже заранее тяготят его и кажутся глупыми, но придумать что-то ещё Воланд снова не смог — и оттого сейчас только больше раздражается.       Явился он, как выясняется, рано: его люди ещё сладко спят в своей постели, нежно обнимая друг друга. Будить их Воланд не хочет — вместо этого, полюбовавшись пару мгновений, вешает на крючок пальто и бесшумно проходится по квартирке, оглядывая заставленное вещами пространство. Очевидно, эти двое зачитались вчера допоздна: на диванчике лежат полураскрытые книги, а узкий кухонный стол абсолютно пуст, хотя Марго всегда старается оставлять на нём продукты для завтрака ещё с вечера.       Вздохнув, Воланд решает занять себя хотя бы этим нехитрым делом: достаёт из шкафчика хлеб и ветчину (приходится наклоняться, отчего больное колено ноет, но он игнорирует лёгкий дискомфорт); немного подумав, вслед за ними вытаскивает несколько яиц, пакет кефира и муку. Маргарита делала как-то те забавные маленькие пироги, называя их оладьями — ему, хоть он и не подал виду, очень понравилось.       Чего-то не достаёт, думает Воланд, и тут же вспоминает: это «что-то» — яблоки, вечно растущие на старом дереве за окном. Бесшумно он выскальзывает на улицу, рвёт несколько низко висящих красно-зелёных плодов и возвращается в переднюю.       А может..?       Да, наконец решает он — готовку стоит начать самому: его люди и не думают просыпаться, а он, меж тем, не сможет быть здесь весь день. К тому же, ему не хочется слушать абсолютно излишние извинения Марго за поздний завтрак и наблюдать их с Мастером неловкую суету. Последнюю и так обеспечивает ему свита.       Нарезать яблоки выходит быстро, но с остальным возникают трудности. У дьявола есть слуги и приближённые, которые выполняют любой его приказ — так откуда дьяволу знать, как печь чёртовы оладьи?       Он вспоминает про книгу с рецептами, лежащую где-то неподалёку. Почерк Маргариты, аккуратный, и Воланд вчитывается в ажурные завитушки, сквозь зубы приговаривая что-то нелестное на немецком.       Смешать яйца и сахар, взбить, добавить кефир, взбить, добавить муку, перемешать, добавить яблоки… Выглядит очень просто, но на деле Воланд успевает шесть раз проклясть и чёртовы оладьи, и своего батюшку за то, что смертные рождаются на свет с потребностью в пище. Только чудом он не будит своих людей, хотя действовать тихо не выходит вовсе.       Готовка не задаётся: жидкость не желает взбиваться, в миске невесть каким образом оказываются кусочки яичной скорлупы, а финальная консистенция смеси вовсе не кажется похожей на то, что описала в рецепте Маргарита. Дьявол вновь сквозь зубы чертыхается, добавляет муки, взбивает чёртову смесь, раздумывая, не бросить ли эту затею. Но делать это уже поздно: он и так потратил много времени, и сдаваться на полпути не собирается.       Первая порция оладий безнадёжно сгорает, и Воланд по щелчку превращает их в пепел, подавляя желание вышвырнуть сковороду из окна. Кухонная утварь отвечает взаимностью, через пару мгновений обжигая его пальцы. Воланд, конечно же, боли не чувствует — но ему становится отчего-то обидно. повелитель Ада проигрывает в схватке оладьям, ну не абсурд ли?       Унимая гнев, он перечитывает рецепт внимательнее, добавляет ещё муки, следит, чтобы огонь под сковородой не был слишком сильным — и со второй попытки угли выходят чуть более похожими на еду. Проходит ещё невесть сколько времени, но в конце концов перед дьяволом на столешнице оказывается целая большая тарелка, доверху заполненная чем-то хоть и отдалённо, но напоминающим оладьи.       Критически оглядывая получившееся подобие завтрака, Воланд почти пропускает момент, когда его люди наконец просыпаются и тихо подходят к нему.       — Доброе утро, мессир! давно вы… — нежно тронув его за плечо, спрашивает Маргарита, и тут же обрывается на полуслове. Мастер с любопытством подходит ближе.       — Мессир, вы сделали это сами? — женщина смотрит на блюдо с так называемым «завтраком» широко распахнутыми глазами, будто не веря, что оно реально.       Воланд бормочет ворчливое «ja» и привычно ухмыляется, но тут же замирает: Маргарита смотрит с таким востороженным обожанием в глазах, что веселье его сменяется недоумением.       Он переводит глаза с неё на Мастера и замечает у того ровно такой же взгляд — полный какого-то странного, почти нездорового восхищения.       Его люди оглядывают неровные, местами подгоревшие кусочки теста с такой любовью, будто бы это ни больше ни меньше произведение кулинарного искусства. Маргарита и вовсе бережно поднимает тарелку и целует нагретый ободок, будто самую ценную вещь на свете, Мастер же радостно клюёт Воланда в щёку, кладя руку на его плечо.       — Вам так сʼильно нравитсʼя вот это? — Воланд поднимает брови, в недоумении наблюдая за действиями своих людей.       — Безумно! — горячо кивает Маргарита, — что вас так удивляет, мессир?       Он фыркает неверяще, качает головой.       — Я прʼиношу вам самые ценные оригиналы книг, давно утерʼянные людьми. Я дарʼю вам украшения, за которые земные Frau были бы готовы перегрыс-сть друг другу глотки… А вы радуетесь этому? — Воланд с презрением тычет пальцем в несчастное блюдо, где уже начинают остывать подгоревшие плоды его трудов.       — Мессир, не сочтите за дерзость, — горячо тараторит Маргарита, — ваши подарки прекрасны, и мы с удовольствием и счастьем принимаем их! Однако… то, что вы сделали это блюдо своими руками, для нас, не пожалев своего драгоценного времени и сил… Это гораздо ценнее самых редких украшений и книг, — она замолкает, закусывая губу в нервном жесте, и переводит взгляд на Мастера, ища поддержки. Тот мысли жены полностью разделяет — это ясно по его речи.       — Маргарита права, мессир, — мягко подтверждает он. — Подарки ценны, но ваша забота — бесценна. Уверен, всё будет очень вкусно.       Следующие 10 минут Воланд просто стоит, облокотившись на перила, и с напускной мрачностью наблюдает, как Мастер с Маргаритой готовят приборы и корзинку для завтрака на улице, время от времени подходя к нему и то мимолётно целуя, то шепча какие-то глупые нежности. Подумать только! Оладьи!       Маргарита находит где-то варенье и кладёт его в корзинку, а Воланд украдкой думает, что это к лучшему — попробовать своё блюдо он так и не успел, и за нормальный его вкус вовсе не ручается. Наконец все выходят из дома, нагруженные провизией. Свиток из Александрийской библиотеки и брошь Екатерины остаются, никому не интересные, лежать в кармане пальто.       Весь следующий час они сидят втроём возле той самой яблони, завтракают — если не замечать подгоревших и недожаренных мест и не жалеть варенья, оладьи даже съедобные — и разговаривают обо всём на свете, как и всегда. Воланду хорошо, он расслабляется, как и всегда в компании своих людей, и с ленивым удовольствием слушает их разговор, периодически вставляя пару фраз.       Внезапно на зубах у Мастера что-то хрустит, и хруст этот раздаётся так громко, что игнорировать его попросту невозможно. Маргарита, только начавшая свой рассказ, неловко замолкает, Воланд с любопытством склоняет голову, а сам Мастер перестаёт жевать.       — Was war das? — спрашивает Воланд, и тут же, для Маргариты, добавляет: — Что это было?       — Полагаю, яичная скорлупа, мессир, — невозмутимо отвечает Мастер, пожимая плечами и в пару жевков заканчивая есть.       Несколько мгновений все трое сидят в полной тишине, а затем синхронно, не сговариваясь, заливаются хохотом.