Антипод Беллатрикс Блэк

      — Гермиона, мать твою, Грейнджер, вернись сейчас же!       Беллатрикс вальяжно, — но не значит невзволнованно — сидела в своём кресле, закинув одну ногу на другую и, стараясь сделать вид строгого преподавателя, скрещивала руки на груди.       — Профессор Блэк, не кажется ли вам, что не стоит ругаться при учениках? — вдруг спросил у неё сидящий за партой Гарри, который был не меньше самой Беллы взволнован состоянием подруги. Казалось, будто что-то внутри нее пульсировало, с каждым разом набирая все большую амплитуду, а затем взорвалось, выплескиваясь на Беллатрикс.       Хотя, казалось бы, получить замечание, а не жалобу от Беллатрикс за отсутствие записей в тетради — очень даже милосердно со стороны именно этого преподавателя.       Если смотреть объективно, то в последнее время Гермиона сильно изменилась, но как именно — сказать не мог никто. Возможно, всё дело в приобретенных саркастичных шутках, возможно, в том, что она стала позволять себе больше. А возможно в том, что девушка перестала проводить много времени с друзьями, все время после уроков спешила, как говорила она сама, домой. Якобы родители волнуются. На выходных, когда они обычно ходили в кино, в парки, да и в целом встречались для того, чтобы отдохнуть компанией, она тоже часто отказывалась, придумывая разные причины. Все бы ничего, если бы не неожиданность и резкость. Все эти перемены были внезапны подобно водопаду, хотя там можно предсказать, что еще чуть-чуть, и вода с грохотом и шипением рухнет с высоты, а Гермиона отмалчивалась. И, таким образом, Гарри или тот же Рон не могли добиться озвучивания причины от самой девушки, что так резко поменяла свое отношение ко всему вплоть до учёбы.       Причина, к слову, вальяжно сидела перед ними, закинув ногу на ногу и, стараясь сделать вид строгого преподавателя, держала руки скрещенными на груди.       — Поттер, я без тебя разберусь, что мне стоит говорить, а что нет, — она кинула на него гневный взгляд, пресекая возможность продолжения диалога.       Гарри замолчал, а Рон незаметно напрягся.       Беллатрикс бы уничтожила их ранее за подобные комментарии, будь дело в чем-то другом кроме Гермионы.       Гермиона, к слову, моментом воспользовалась удачно: вышла из класса, закрывая за собой дверь.       Их ждет серьёзный разговор.       Её ждёт серьёзный разговор.       Гермиона, удостоенная звания «зануда» от Беллатрикс и «моя лучшая подруга» от Гарри, прекрасно осознавала, что поступать с друзьями так нельзя. Что есть настоящая дружба? Конечно и даже неоспоримо — честность.       Но когда ты делишь одну квартиру, одно ложе и свое сердце с самой заносчивой и, как повелось у студентов, сумасшедшей дамочкой — рот нужно держать на замке.       Отчего?       Все просто: Беллатрикс Блэк — «та самая, ну которая ёбнутая» преподавательница, которую держат здесь, очевидно, из страха за собственную шкуру — нелучший вариант для «ну та которая всем лижет очко за оценки». Хотя Гермиона и знала о том, как думают о ней другие — она прекрасно знала себя и знала, что все оценки были поставлены исключительно за знания.       Кроме?       Кроме предмета Беллатрикс.

В начале этого учебного года

      — Ты стерва, Белла! — уже изнывая от нескончаемых отработок, протянула Гермиона, которая стояла возле окна с мокрой тряпкой в руках.       Беллатрикс её раздражает.       Раздражает своим похуизмом и тем, как она над Гермионой издевается. Сидит, улыбаясь, скрестив руки на груди, — «Наверное, это её любимая поза» — начала замечать Гермиона, когда пару раз осталась после уроков. Прядь её волос донельзя сексуально прилипла к лицу, и она её не убирала, — «Специально, наверное, — тоже думала Грейнджер.»       — Ты отметку хорошую хочешь? — Беллатрикс смеётся, а Гермиона кивает, надеясь, что что-то от этого изменится. Но она, кажется, забыла, с кем имеет дело: — Ну значит: работай, — и Гермиона тяжело вздыхает.       — Я придушу тебя ночью подушкой! — и в хитро улыбающуюся Беллатрикс летит та самая тряпка. — А потом выброшу твое тело, чтобы такая красивая никому не досталась.       — Я придушу тебя ночью… бла-бла-бла, — передразнивает Белла. — Можешь попробовать, у тебя не выйдет.       — А что, твой бывший муж уже пробовал? — Гермиона берёт ведерко с водой и ставит его на парту.       — Нет, ты будешь первая, — пожимает плечами. — И тебе лучше поторопиться, потому что мой бывший муж много пиздел, оттого он и бывший, да, мисс Блэк?       Гермиона нахмурила брови, не понимая, что с этим обращение не так.       А потом до неё дошло.       И Беллатрикс это видела. Она чувствовала на подсознательном уровне.       И Гермионе до потемнения в глазах, до ебаных чёртиков, сидящих по обе стороны на плечах, до одурения, до последнего вздоха хочется стереть эту появившуюся глупую ухмылку с лица профессора, которая лишь обвела языком обнажённые зубы, видя, как смотрит на неё Гермиона.       — Ты сука! — Гермиона выдохнула. Этот жест заставил её покраснеть, и, слава мерлину, свет был потушен.       Нужен ли был свет Беллатрикс, чтобы догадаться?       Нет.       — Вот там ещё протри, — указывает пальцем на окно, после чего вновь смеётся, меняя позу в кресле. — И хватит на меня так смотреть, Грейнджер. Оценка нужна?       И Гермиона могла поклясться, что так сильно её ещё никто не унижал.       Она кивает.       Беллатрикс улыбается.

В прошлом учебном году

      — Зачем звали, профессор Блэк?       Гермиона выглядела уставшей после нескольких уроков и подготовки к олимпиадам. В целом она, кажется, и про существование Беллы забыла: вставала рано, приходила поздно, и сам Мерлин, кажется не знал, где она пропадает. Беллатрикс, если быть честной, — хотя бы перед самой собой, — начинала не то ревновать, не то злиться на отсутствие такого привлекательного для неё внимания.       Единственное, что Беллатрикс знала точно — это то, что Гермиона посещала все уроки профессора Снейпа, без единого пропуска, и это, на самом деле, её злило.       — Милая, ты совсем что-то перестала посещать мой предмет, — Беллатрикс театрально свела брови домиком и вздохнула, глядя на вошедшую после всех уроков Гермиону. — Маленькая всезнайка забыла, что её тут держат только за отличные оценки?       Гермиона готова была снова поклясться, что Беллатрикс она ненавидит.       Ненавидит до потери пульса, до побелевших костяшек на руках, до желания вскрыть вены и себе, и ей.       Ну чтобы наверняка никому другому не досталась.       Гермиона была собственницей.       Гермиона была как Беллатрикс.       Ведь она тоже собственница.       — Белла, ты же знаешь, почему меня не было, — девушка была готова обидеться на Блэк, ведь слово, которым Гермиону дразнили постоянно — явно лишнее. И Белла знала, что давить на неё этим ну просто нельзя. Они это обсуждали много раз, но если в этот раз Белла наглым образом пользовалась порядочностью ученицы, значит, она была обижена. А на что — это уже другой вопрос, который Гермионе предстоит выяснить.       — Ты пропустила два урока у меня, Грейнджер, и ни одного у профессора Снейпа! — вдруг воскликнула Беллатрикс и взмахнула руками, разворачиваясь на кресле так, чтобы сидеть спиной к Гермионе. — Тебе не кажется, что странно выборочно пропускать занятия, нет? Ты меня избегаешь, или как мне понимать твое странное поведение? — она, кажется, готова была вскипеть от злости и, слава Мерлину, её взгляд не был устремлен в Грейнджер. — Как мне понимать то, как ты неровно дышишь к моему коллеге?       Девушка, всё ещё стоящая в дверях, опешила от такого заявления и множества вопросов. Ей стало до детской наивности смешно, но, пусть Беллатрикс будет уверена, она почти довела девочку до слез пару минутами ранее.       Как мне можно не доверять? Она задавалась вопросом, не понимая, что она сделала не так. Но с одной стороны, она готова была согласиться с тем, что времени они проводят в действительности мало, и ей стало стыдно.       Белла, ты как маленький ребенок! Пронеслось в голове у Грейнджер, которая, хихикнув про себя, забывая обо всех словах, ранее сказанных на эмоциях, подошла к креслу с высокой спинкой, заставляя Беллатрикс развернуться к ней.       Иногда Грейнджер казалось, что Беллатрикс — в действительности взрослый ребенок, который, порой забывал — или даже не думал — о внешних обстоятельствах, которые и приводили к такому поведению. Будь она менее импульсивной и, возможно, имела бы хоть немного желания провести причинно-следственную связь, она бы поняла, что все это из-за олимпиады и предстоящих экзаменов по предмету Снейпа, и к огромному счастью Беллатрикс, мужчины Гермиону не интересовали, как и девушки, собственно, ведь единственная, кто был действительно нужен Гермионе, и по совместительству являлся единственным человеком, которому удалось заинтересовать ее — это Беллатрикс.       Других вариантов не дано.       Гермиона, кажется, имея очевидный козырь в рукаве или, как бы выразилась Беллатрикс, ебанутое бесстрашие в неподходящий момент, поставила руки на подлокотники по обе стороны, приближаясь к лицу Беллы.       Чёрт, она так сексуальна. Грейнджер хотелось чего-то, но чего — она еще не поняла, потому что злость и любовь кипели в одной ёмкости, которая бурлила и явно грозилась выплеснуться не то в лицо Грейнджер, не то в лицо Беллатрикс.       — Чего тебе? — с напускной обидой спросила Блэк, вскидывая голову и, отворачивая её от лица Гермионы, пытающейся заглянуть в глаза, она надула губы.       Невозможная.       Несмотря на то, что глаза Беллатрикс всегда — без исключения, — были наполнены безумием, вызывающим неестественный холод по спине и мурашки по телу, Гермиона с легкостью могла видеть в них то, что было спрятано от чужих глаз. Зарыто подобно иголке в стоге сена. Упрятано за тысячу и один замок, ключ от которых был только у Грейнджер.       Но Блэк все это отрицала.       Она вообще отрицала все, что было связано с этой девушкой.       «Ты это видишь, потому что я так хочу!»       Я тебе сама этот ключ в руки вложила.       «Я это вижу, потому что я так хочу.»       Я подобрала из тысячи ключей тот, что подошел бы к тому, что у тебя отсутствует — душа, Белла. Несправедливо, однако, мои достижения себе присваивать.       — Профессор Блэк, вы ревнуете меня к профессору Снейпу? — изогнув бровь, спросила Гермиона, обхватив подбородок преподавателя двумя пальцами, заставляя смотреть — растворяясь в искренности — в свои глаза.       Возбуждение тонкой струйкой заполняло Беллу, ей очень хотелось почувствовать губы Гермионы на своей шее, на своей груди, возможно — где-то ещё. Но факт оставался фактом: она обижена, она злится, она ненавидит себя за эту ебаную слабость.       — Ещё чего! — восклицает Беллатрикс и закрывает глаза, ведь — чёрт дери эту Гермиону Грейнджер, — она слишком, просто слишком невероятна. Она ей нравится до желания застрелиться, до нервных срывов, до успокоения в виде искреннего взгляда. А Гермионе смешно, она лишь усмехается с комичности ситуации, с того, как ведёт себя её профессор.       — Беллатрикс, ты невыносима! — все же не выдерживает напряжения Гермиона и садится к ней на колени, наклоняется к шее, прекрасно зная, как Белла любит подобные прикосновения. Она успела изучить все, что так нравилось Белле: она знала все её эрогенные зоны, она знала, как Беллатрикс нравятся прикосновения к шее, рукам, к бедрам, как ей нравятся долгие страстные поцелуи, как ей нравится доминировать, однако сегодня, очевидно, что-то рушится. Белла позволяет Грейнджер взять все в свои руки — вовсе не потому, что она обиделась, совершенно нет! — это было исключительно желание Беллатрикс позволить Гермионе больше, чем в любой другой день.       А еще Беллатрикс не любит.       Беллатрикс тает в руках Гермионы.       Тает. Плавится.       Кровь в венах кипит, нагревается. Бурлит.       Беллатрикс Блэк — противоположности в одном человеке.       Обе крайности.       Огонь и лёд.       Гермиона ведёт носом по шее, чувствуя, как напрягается Беллатрикс, чувствует её запах, еле ощутимый аромат её духов. Холодных, с ноткой мороза. С ноткой безумия, как и сама она. Ей хочется выблевать все свои легкие, избавиться от засевшего в носу запаха, промыть рот с мылом, чтобы не ощущать эту разбавленную цитрусом горечь на языке. Этот мороз.       — Гермиона… — хрипло произносит имя любимой Беллатрикс, прикрывает глаза, запрокидывает голову.       И… Плавится-плавится-плавится.       А Гермиона не останавливается.       Грейнджер ведёт языком по нежной шее, чувствуя, как Беллатрикс делает рваные быстрые вздохи. Гермиона останавливается, втягивает её бархатную кожу губами, кусает, улыбается, оставляет след, проводит языком ещё раз, целует.       — Гермиона… — с ноткой предупреждения проговаривает Белла, руками сильнее сжимая подлокотники.       — Слушаю вас, мой профессор, — Гермиона поднимает взгляд, встречается с потемневшими глазами напротив. Она чувствует напряжение телом. Она чувствует возбуждение во взгляде. Она видит, как Беллатрикс проводит языком по нижней губе и закусывает её.       — Прекращай эти игры, — просит, но подчиняется. Отвечает на каждое движение ловких рук. И тает, тает подобно кубику льда, оставленному вне холодного напитка, только вот вместо солнца Беллу обжигали пальцы, вальсирующие по телу.       — Ревнуешь? — спрашивает Гермиона, целуя уголок губ Блэк. Она понимала прекрасно, что Беллатрикс не сдастся так просто: она знает всю присущую ей манерность и высокомерность.       — Нет, — отвечает она и прикрывает глаза.       Гермиона ухмыляется, расстегивает пуговицу — четвёртую по счету, ведь Блэк никогда не застегивала рубашки до конца, без особых проблем можно было разглядеть её грудь, а дальше только извращенные фантазии.       Фантазия для Гермионы больше не имела смысла.       Она видела больше, чем кто-либо другой.       Ей позволено больше, чем кому-либо ещё.       Гермиона вновь прикоснулась к шее, а затем, расстегнув следующую пуговицу, распахнула рубашку, заставляя Беллатрикс громко вздохнуть. Она провела кончиком пальца, еле-еле задевая кожу, по шее, затем по одной груди, а после она вновь взглянула на преподавателя.       Она выглядела шикарно.       Слишком.       Она глубоко дышит, разводит ноги шире, заставляя и Гермиону сменить позу, поправляет выбившуюся прядь, проводит рукой по талии Гермионы, притягивая её к себе.       — Милая, тебе так нравится зануда-Снейп? — интересуется она, а по спине Грейнджер бегут мурашки от такого низкого возбужденного тембра голоса. — Может, мне стоит поговорить с ним, чтобы ты у него отработками занималась? — Она громко вздыхает, когда Гермиона сжимает и оттягивает её волосы, заставляя поднять голову. — Тебе нравится Снейп, но при этом ты сидишь на моих коленях. Не кажется ли тебе, что это несправедливо?       — Ревнуешь, Белла? — игнорируя сказанное от обиды Беллатрикс, спрашивает Гермиона, вновь прикасаясь губами к шее.       Предупреждение.       — Нет.       Отрицание.       — Ты собственница, Белла, — имя произносится шёпотом, Грейнджер снова оставляет ало-красное пятно на идеальной шее. — Последний раз спрашиваю, Беллатрикс, — женщина изо всех сил держится, но и она не вечна.       Констатация факта.       Угроза.       Блэк сдаётся.       — Ревную, — произносит на выдохе.       Признание поражения.       — К Снейпу? — не унимается, целует в шею, затем выше — в подбородок, желая добраться до губ. Ловит дыхание, целует их влажно, страстно и совершенно по-новому, затем отрывается — быстрее, чем ожидает того Белла, — целует в щёку, доходит до уха и шепчет, повторяя вопрос уже более твердо и требовательно: — К Снейпу, Белла?       — К Снейпу, — уже не спорит. Чувствует обжигающее дыхание, чувствует, как после прикосновений горит кожа, чувствует, как возбуждается, чувствует, как нежна к ней Грейнджер, в свою очередь прикусывающая мочку уха.       Подчинение.       С губ Беллатрикс вырывается стон.       Гермиона хихикает, целует Блэк в щёку. Поднимается. Смотрит в непонимающие глаза.       — Продолжим дома, Мисс Блэк, — прислоняется к столу, не разрывая зрительный контакт, улыбается.       — У меня ещё несколько уроков, так нечестно… — Блэк тяжело дышит, откашливается, выпрямляется и, поправляя волосы, смотрит на ученицу.       — Тебе ли говорить о честности? — смеётся уже Гермиона. — Вы возбуждаетесь от прикосновений всезнайки, мисс Блэк? — «один-один, дорогая, — думает Гермиона, глядя на закипающую Беллу, которая вот-вот и взорвется.»       — Сучка… — коварно улыбается, а это явно не предвещает ничего хорошего.       Блэк намеренно медленно проводит рукой по своей шее, спускается к груди, застегивая пуговицы, тоже очень медленно, ведь Гермиона продолжает наблюдать за каждым действием. Пристально-пристально, так, будто ей поручили это делать, не упуская ни единой детали, чтобы впоследствии зафиксировать где-то. В случае Грейнджер — в памяти. Навсегда.       — Дорогая, твою сексуальную неудовлетворенность за километр почувствовать можно, приведи себя в порядок, — поднимает свой рюкзак и заправляет волосы за ухо. — Надеюсь, ко мне больше нет вопросов, профессор Блэк? — будто ни в чем не бывало спрашивает Грейнджер.       — Зря затеяла эту игру, — все, что отвечает Белла, дыхание которой по-прежнему сбито и неровно. — Профессор Блэк, вы слишком много о себе думаете.

Настоящее время

      Признаться честно, Беллатрикс готова была придушить Гермиону, вышедшую из её кабинета минутой ранее. На её уроках такого себе не позволял никто, но она и сама не позволяла так к ним относиться. Гермионе тоже не позволено, но Блэк не собиралась и на это закрывать глаза.       — Вот тема, — она провела рукой в воздухе показывая на доску. — Все остальное в учебнике. Надеюсь, что читать вы умеете.       В аудитории кто-то посмеялся, затем зашелестели страницы учебников, а после настала тишина. Профессор Блэк — то есть «стерва», то есть «сука» по словам Гермионы, — взяла свой телефон в чёрном чехле. На задней крышке красовалось красивое яблочко, ведь «телефон должен соответствовать статусу, Белла, — говорила ей Гермиона, когда она же преподнесла этот чудный подарок в коробке на день рождения, который Беллатрикс, по давно сложившимся традициям, не праздновала».       

Гермиона, я разве разрешала тебе покидать мой предмет в середине занятия?

      Белла смотрит на сообщение, с которым справилась не меньше, чем за минуту.       С глаза на глаз ей говорить нравилось гораздо больше, ведь так она могла видеть, какие эмоции испытывает человек, и сама, не приложив никаких усилий, одним лишь своим взглядом, закончить диалог там, где ей вздумается. Единственное, с кем это никогда не прокатывало — разумеется, с Гермионой, которой всегда нужно было получить ответ на абсолютно любой, задаваемый ей вопрос.       К слову, она была в сети, но сообщение прочитала не сразу.       О, конечно, построй из себя недоступную. Думала Беллатрикс, глядя на сообщение и статус «онлайн». Игнорировать Беллатрикс Блэк — самое опрометчивое решение, которое мог бы принять любой человек во всей своей жизни. Она же огнем простелет дорогу, властью свяжет, холодом укроет, а потом откусит голову.       Но Гермионе это не грозит.       Безусловно, Белла могла на неё злиться и даже обижаться. Могла ревновать и сковывать в своих рамках, лишая кислорода.       Оттого ли это, что она злая и бесконтрольная?       Вовсе нет.       Только отчасти.       Процентов на девяносто пять.       Но она никогда не позволит тронуть её человека, её любовь даже себе самой. Самоконтроль — это то качество, которое Белла лелеяла в себе все годы преподавания, и если бы у Гермионы спросили, каким одним словом можно описать Блэк — безусловно, это «самообладание». Резкие слова, жесты, интонация — все это было выточено до невероятного уровня, даже идеала.       Гермиона сразу отметила это, когда начала чуть больше времени проводить с Беллатрикс, которая не стремилась никогда сближаться ни с кем. Тем более, со своими подопечными. Тем более с «занудой» и «той самой, которая такая вся из себя правильная и до пизды скучная». Очевидно, если судьба существует, она столкнула их лбами, заставив принять удар каждую. Гермиона — девочка сильная, со своим мнением, со своим личным опытом и проблемами, со своими взглядами и убеждениями. И вряд ли бы она, будучи всегда прилежной и «до пизды скучной», стала бы у какого-то глупого чувства идти на поводу.       Дело же не в этом, правда?       Дело в контрасте.       Дело в Блэк.       В Беллатрикс Блэк.       В «сумасшедшей поехавшей преподше», которая своим безумием затмила Гермионе весь остальной мир. Которая своим напором перекрыла воздух, заставляя девочку задыхаться от собственных фантазий, заставляя её желать внимание, заставляя её жить Беллатрикс. Она ведь буквально в глазах её читалась, когда Белла с нескрываемой усмешкой пыталась заглянуть в них, прочесть Гермиону Грейнджер. Ту самую «зануду» и «до пизды правильную ученицу». Своим безумием сковала, завязывая руки за спиной и, силой прижала к кровати, целуя в сладкие губы, которые до нее, между прочим, ещё никто не целовал.       Белла, я жду тебя возле машины к концу пары. Она ведь последняя у тебя, да?       И Беллатрикс чуть от возмущения не задохнулась, читая это. Кажется, она позволила этой девочке слишком много и, кажется, это было только начало? А может, попытка, прощупывание почвы. Она медленно, стараясь выровнять дыхание, вбирала носом воздух, сжимая руки в кулаки. Как же ей хотелось не то оттрахать Гермиону, не то всецело, не оставляя ни малейшего напоминания о ней, сожрать.       К первому она, естественно, была гораздо ближе, нежели ко второму, так или иначе, она ведь любила Гермиону.

Два года назад

      — Грейнджер, — девушку как будто кипятком обдало или сразу вылило на неё холодную, просто ледяную воду, когда она услышала этот голос рядом с собой.       Между прочим, этот голос казался ей чем-то вроде глупой галлюцинации, ведь в последние дни фантазия девушки сводила ее с ума: в голове то и дело прокручивались фразы Беллатрикс, ее вечно, будто пренебрежительное «Грейнджер» или «мисс всезнайка», её смех, фантомные прикосновения — именно кончиками пальцев по плечу, как Белла иногда делала, появляясь будто из ниоткуда за спиной, — стали более желанными, нежели отличная оценка от этого же преподавателя.       Но нет, именно сейчас это было вполне реально: Беллатрикс стояла перед Грейнджер в черном кожаном пальто, в, по мнению Гермионы, смешной шляпе и с сигаретой в зубах. От табака Гермионе хотелось закашляться, она сделала шаг назад, все еще глядя на Беллатрикс, которая, кажется, ждала ответа, ну или хотя бы какой-нибудь реакции.       — Слушаю вас, профессор Блэк, — Гермиона проглатывает ком в горле и вытирает слёзы. Беллатрикс она своим жалобным видом напомнила не то себя, не то брошенного родителями, — да и друзьями, — котёнка, скитающегося в пространстве улицы, не имея возможности сообразить, что ему делать, ведь только недавно его оторвали от мамы-кошки.       Блэк когда-то была такой.       Она, несмотря на все свои поставленные цели, к которым шла, не сбавляя оборотов, иногда чувствовала себя так же. Она была совершенно одна, оглушенная шумом машин, расстроенная тем, что её бросил парень, — а после она бросала всегда первая, — что от неё отреклись родители, узнав о связи с ним, что кроме сигарет в её кармане ничего не осталось.       Она была совсем одна в этом страшном, полном кошмаров, мире.       Она не знает, что делать и куда идти.       Она взяла себя в руки и преодолела этот эпизод жизни.       Она смогла.       Смогла найти себя.       Но глядя на Гермиону, волосы которой трепал ветер, он же и слезы отрывал от неоново-красных щёк, заставляя их быстрее скатываться на одежду, Беллатрикс стало её жаль. Жаль, но чисто по-человечески, ведь девочка в последнее время ведёт себя странно, и у Беллатрикс складывалось впечатление, будто её она понимает так, как хотелось бы, чтобы понимали саму Беллу.       Нет-нет-нет. Вовсе не потому, что она ей нравилась.       — Поехали со мной? — улыбается лукаво, практически хитро, по-собственнически. Её вопрос более напоминает утверждение. Ну конечно, ведь Беллатрикс всегда точно знала, чего хочет, а её предложения не могут быть проигнорированы или отвергнуты.       Тем более такие — никто из учеников, да и из преподавателей тоже, — никогда не имел возможности прокатиться с ней в её машине.       Гермиона подняла расстроенный взгляд на женщину, которая делала очередную затяжку, выпуская дым практически в лицо девушки.       Выглядела она нереально.       Слишком для преподавателя.       Слишком для Гермионы.       — Я сама в силах дойти, — Гермиона сжимает руки в карманах куртки, смотрит, стараясь сделать как можно более недобрый взгляд, но на деле это выходит забавно.       — А мне казалось, что ты живёшь далеко, — Белла достаёт ключи, нажимает кнопку, и машина, — явно дорогая, стоящая гораздо больше обучения Гермионы в академии, — в ответ на это действие пиликает, говоря о том, что можно ехать. — Грейнджер, не будь дурочкой, — женщина кидает окурок вниз и прижимает его к земле каблуком высоких ботинок. — Предлагаю один раз, а с твоей стороны упускать такую возможность подобно греху… Не вымолишь.       — Беллатрикс, не будьте стервой! — огрызается, отводит взгляд и все-таки соглашается, логически рассудив, что идти ей в действительности долго, а автобус она упустила из-за дополнительных, как раз из-за Беллатрикс, но перед этим все же уточняет: — Вы же меня не сожрете по дороге?       Блэк откровенно смеётся, проницательно глядя на Грейнджер.       — До того, как ты это сказала, это не входило в мои планы, но предложение интересное, — улыбка не сходит с лица, Белла лишь расправляет плечи и добавляет: — Но, обещаю, я еще успею это сделать.       И сердце Гермионы падает в пятки, когда это доносится до её слуха.

Настоящее время

      Чёртова Гермиона. Я же её придушу на месте!Думается Беллатрикс, когда она отпускала учеников. <i>Что она себе позволяет? Задалась вопросом в тот момент, когда застёгивала своё — все то же, к слову, — пальто, укладывала волосы, надевала шляпу и подкрашивала губы ярко-красной помадой. Она посмотрела на себя в зеркало, улыбнувшись.       Гермиона оценит.       Оценит, но эти мысли мешали сконцентрироваться на том, что она, вообще-то, хороший преподаватель, который не может позволить никому так относиться к её предмету.       Хотя девочка не только видит её в этом образе, но и может себе позволить его потрогать, прижаться к Белле сзади, но она, как и в первый раз, просто не выносит эту женщину! Она слишком невероятная, слишком сексуальная. Слишком-слишком неописуемая. И, главное, её видят все. И Гермионе, то есть «ну той самой повернутой на уроках» до чёртиков в глазах и бабочек, отжигающих в животе под хард-рок, нравилось, что «эта донельзя сексуальная, но ебнутая преподша» принадлежит только ей.       Белла закрывает помаду, убирает её в дорогую сумочку, застёгивает её, ещё раз смотрится в зеркало.       Идя по Хогвартсу, она понимает, что сейчас идёт следующая пара из-за отсутствия студентов. Единственное, на что надеялась Блэк — так это на то, чтобы не встретить никого из преподавателей или таких же докучающих, подобных Гермионе, студентов, ведь ей невероятно хотелось поскорее встретить именно ту студентку, к которой у неё вопросов было больше, чем дополнительных вопросов на экзаменах. А это много значит!       И, слава мерлину, все были заняты, и Белла спокойно вышла на улицу, где моросил дождь, маленькими капельками шевеля ещё не опавшую крону деревьев.       Белла не любила дождь.       Ей нравилась гроза.       Когда гром со всей силой разливается по пространству, заставляя людей желать скорее попасть домой. Когда ливень отстукивает большими каплями по крыше, отчего создается статическая полифония из множества тысяч голосов. Когда Гермиона пьет кофе и смотрит в окно, жалуясь на головную боль. Когда Беллатрикс подходит сзади и целует шею, запуская руки в собранные волосы под недовольное «я только их собрала», а затем тихое довольное мычание, когда Беллатрикс начинает массировать голову Грейнджер.       Атмосфера другая.       Они будто другие.       Сейчас же Гермиона сидела в кафе возле академии. Она была совершенно спокойна внешне, но внутри у неё пожаром сохло горло, и даже купленный кофе не помогал. Она предвкушала чего-то, чего не могла объяснить сама. Ей хотелось поскорее увидеть Беллатрикс, поцеловать её, провести пальцами по шее, а затем обнять, зарываясь лицом в эти густые объемные кудри. Хотелось чувствовать их запах, хотелось чувствовать запах её парфюма. Даже несмотря на то, что они виделись недавно.       Беллатрикс очень любила горькие духи. Горькие до кома в горле, до слез, до едкости на языке, но с ноткой цитруса, которым разбавляют горький шоколад для более утонченного вкуса. Ровно также она любила холодные, еле уловимые духи, отдающие свежестью.       У Гермионы этот запах застрял в носу и в легких с первого дня их знакомства, он отложился где-то внутри, и если бы ей дали сотню разных флакончиков, приближенных по запаху к духам Беллатрикс, она бы без колебаний выбрала те, что использовала женщина.       Настолько они ей нравились.       Настолько ей нравилась Беллатрикс Блэк — антоним к слову «спокойствие», синоним к слову «безумие». Хотя нет, Гермиона всегда говорила ей, что Она не безумная. Она есть безумие чистой воды.       Беллатрикс на это лишь усмехалась, притягивая Гермиону для очередного поцелуя, сковывала в объятиях, долго-долго что-то шепча про то, как она её любит.       Ведь Беллатрикс тоже не вечна.       Её сердце не вечно.       Её холод имеет границы.       Опыт распавшегося брака дал о себе знать. Когда Гермиона начала осознавать свои чувства, в кого она медленно, но верно, отрицая все, влюблялась, она, конечно, пыталась отогнать эти мысли. Ей казалось, что максимум на что способна Беллатрикс после признания — высмеять перед всеми и пустить какой-нибудь слух. Минимум — посмеяться и послать её куда подальше. Но каково же было её удивление, когда все случилось совсем иначе.

В середине прошлого учебного года

      Кабинет Блэк — не самое лучшее место для того, чтобы передавать бумажки с какими-то записями, и если Гермиона это знала, то Рону было жизненно необходимо узнать, пойдёт ли она с ним на свидание сегодня вечером.       На самом деле Гермиона была в какой-то степени даже благодарна Рону сейчас, ведь именно эта несчастная записка косвенно послужила причиной того, что они с Беллатрикс имеют.       Записка была в руках Гермионы, когда Беллатрикс, ловко подкравшись сзади, — сама не зная как на таких громоздких каблуках, — забрала бумажку из рук ученицы.       Она наклонилась к самому уху Гермионы, ожидавшей скандала или как минимум лекцию о том, что, отвлекаясь от уроков на всякие мелочи вроде этой, они теряют важную составляющую хорошо сданного экзамена, который вот-вот постучится в дверь.       Но Беллатрикс сегодня была в довольно игривом настроении, и она явно не хотела устраивать из этого недоразумения драму.       Но внутри ей хотелось выкинуть Рона из класса.       Заставить забыть Гермиону о нём.       Почему?       Очевидно, ревность.       Очевидно, но не для Беллатрикс.       Она объясняла свои действия тем, что она, вообще-то, хороший преподаватель, и на своём уроке позволять такое она не собирается.       — Грейнджер, останетесь, — обжигая ухо Гермионы своим дыханием, она еле ощутимо дотронулась пальцами до рыжих локонов.       Гермиону бросила в дрожь лишь одна эта фраза. То, с какой интонацией она была произнесена. То, как смотрела на неё профессор Блэк после этого.       Ей хватило всех этих составляющих, чтобы понять неизбежность ситуации. Чтобы понять о надвигающемся хаосе.       Гарри недоверчиво взглянул на преподавателя, что прямо сейчас мяла бумажку в руках, выкидывая в урну, а затем он перевёл взгляд на подругу, одними губами шепча: «Удачи».       Последние несколько минут она сидела как на иголках. Дыхание замирало, когда Блэк что-то произносила, сердце буквально сжималось, когда та бросала на девушку многозначительные взгляды и, в конечном итоге, Гермиона была сама не своя, когда осталась один на один с профессором.       — Пересядь на первую парту, Грейнджер, — строго произносит Блэк, и Гермиона поспешно выполняет то, что ей сказали.       Беллатрикс несколько минут собирается с мыслями, продолжая сверлить взглядом ученицу и, разбирая кашу в голове, она снимает свои очки, поправляет волосы, жадно, как и Гермиона, хватает воздух, ведь ей тоже было сложно признаться даже самой себе в каких-либо чувствах. Но она хотя бы их понимает, в отличие от Гермионы, которая с этим сталкивается впервые. Она ей даже сочувствует, хотя говорить ли о сочувствии, когда ты — Беллатрик Блэк, то есть «та самая профессор Стерва»?       Возможно.       Возможно, даже стоит предположить, что ей было жаль метающуюся от самой себя Гермиону.       Возможно, она знала, как ей помочь.       Возможно, эту девочку она знала лучше себя.       — Гермиона, — начала она, а ком в горле Грейнджер заставил в её глазах застыть слёзы стыда и раскаяния, будто её поймали за чем-то неправильным. — Послушай, девочка, что между тобой и Роном?       И сердце, кажется, замирает.       Мозг не отвечает на сигналы.       Губы сохнут. Щёки краснеют.       — Ничего, — честно признаётся Гермиона.       Беллатрикс облегченно вздыхает, ведь она верит Грейнджер.       — Тогда послушай меня, — снова начала она. — Какого чёрта он позволяет себе передавать тебе записки? — абсолютно спокойно проговаривает, и сейчас это спокойствие вызывало страх — тягуче-вязкое чувство внутри, словно мед, разливающийся по телу Гермионы. — Что бы ты ответила, если я не забрала её?       Гермиона окидывает странным взглядом профессора, на вопрос который она не имела и малейшего понятия, как ответить. Да и к чему вообще такие вопросы? Разве это было в интересах преподавателя? Да и странно, что Беллатрикс оставила именно Гермиону, а не их вдвоём или одного только виновника торжества в виде Рона. Все эти вопросы крутились в голове, как и тот, ответ который ждала Беллатрикс, всё ещё смотревшая на Гермиону в этот момент.       Что бы она ответила на записку Рона?       Она точно знала, что Уизли не привлекает её как потенциальный партнер. Безусловно, он хороший друг, накрутить дружбу ради несчастных обреченных отношений точно не выходило в её планы.       — Думаю, я бы ответила «нет», — Гермиона смущается ещё больше, чем пару минут назад.       — Почему же?       И этот вопрос застаёт ученицу врасплох — она точно знает, что отвечать на это не будет не за неимением ответа, а из-за того, что ответ слишком личный. Беллатрикс видит замешательство на лице Гермионы и улыбается.       — Так значит? — наклоняется, а улыбка проскальзывает на её лице. — Нечего сказать, да, Гермиона? — девушке хочется поскорее выйти на улицу и отдышаться. Такое чувство, будто она пробежала целый марафон, но нет! Она всего лишь сидела за партой перед Беллатрикс, которая нарочно растягивала момент. — Я всё знаю, Грейнджер.       — И что «всё» вы знаете? — она поднимает тяжёлый взгляд на женщину, скользит по её плавным изгибам, по её талии, на которой располагался туго затянутый корсет на шнуровке, по волосам, собранным в неаккуратный пучок, в конце концов её взгляд цепляется за красные губы, помада на которых была слегка размазана после пяти уроков.       Грейнджер замечает все.       Беллатрикс замечает этот взгляд.       — Это ты мне расскажешь, милая, — самодовольно улыбается, опирается обеими руками на стол, кладёт на них голову, жадно смотрит, готовая впитывать каждое слово, каждый звук, готовая вечно рассматривать каждую эмоцию, каждый жест. — Если не скажешь — я сделаю вид, что ничего не было и ничего не знаю. Скажешь — у тебя будет шанс, — смеётся. — Люблю смелых девочек.       Гермиона даже удивилась подобной реакции. Она не знала, что ей делать, но последняя фраза дошла до неё только спустя несколько мгновений тишины.       Хотелось бы чтобы Беллатрикс считала её помимо «зануды» трусом?       Нет.       Гермиона — человек-слово, человек, желающий доказать всему миру, что она не зря борется, хотя, впрочем, её старания мало кто замечал.       И сейчас ей хотелось признания.       Люблю смелых девочек.       Сильное заявление для Беллатрикс Блэк, но, впрочем, оправданное. Беллатрикс Блэк — антоним к слову «спокойствие, она — само безумие, хаос, разрушение». Гермиона назвала бы её торнадо, сносящим на пути все, что только можно. Ей оно унесло крышу, перекрыло кислород.       — Профессор Блэк, вы хотите услышать признание или снова обвинить меня в неправильности подобно уже данному мне прозвищу «грязнокровка»? — Гермиона заправила выбившуюся прядь за ухо и прикусила губу. Ей было страшно, и это самый очевидный факт, который смогли бы заметить все, кто даже не был с ней толком знаком.       — Первое, — улыбнулась Беллатрикс, и, если честно, от этого Гермионе стало легче.       Беллатрикс была полностью заинтересована.       Но Беллатрикс всё ещё Беллатрикс, то есть противоположность во все сто восемьдесят градусов слову «предсказуемость». От неё можно ожидать чего угодно.       — Мне сложно, — честно, абсолютно искренне признаётся Гермиона, ведь иначе «зануда» и «честная до мозга гостей заучка» не умеет. — Вы мне нравитесь, вы мне симпатизируете, — уже вполголоса произносит она, боясь, что сейчас Беллатрикс начнет рвать и метать, но ведь она сама этого просила, не так ли? — Я не знаю, как описать свои чувства: со мной такое впервые, и мне очень страшно сделать что-то не так. Я понимаю, что это неправильно, что так быть не должно.       — Стой, — перебивает её Блэк.       Она встаёт из-за своего стола, медленно, но уверенно подходит ближе к парте девушки. Наклоняется, и Гермионе становится сложнее дышать. Она краснеет ещё гуще, она стесняется, она закрывает глаза, чтобы не видеть того, что находится за расстегнутыми пуговицами, несмотря на то, что её фантазия представляла это неоднократно, сейчас, когда женщина находится в меньше, чем метре от неё, ей хочется только думать о том, что все это сейчас же растворится, ведь она спит.       Беллатрикс наклоняется к самому лицу смущенной девушки, берёт её подбородок двумя пальцами, слабо сжимает, смотрит в глаза, приближается.       — Скажи то, что чувствуешь сейчас, — требует, не разрывая зрительного контакта, улыбается, чувствуя напряжение, заставляет Гермиону приблизиться.       Они дышат одним воздухом, Гермиона чувствует горечь на языке от духов Беллатрикс, она чувствует запах, сводящий её с ума, кружащий голову, уносящий за пределы разумного, и от прежней Гермионы остаётся только вальсирующее: раз-два-три, раз-два-три, с каждым разом проигрывающееся все дальше и дальше.       — Я люблю вас, Беллатрикс Блэк, — финальный аккорд.       Послевкусие этих пяти слов отпечатывается в памяти навечно, вкус пьянящих губ, которые накрывают её собственные, тоже отпечатается навечно, потому что Беллатрикс Блэк — противоположность слову «спокойствие», синоним к слову «безумие».       Беллатрикс целует требовательно, страстно, кусает чужие губы, заставляя Гермиону их приоткрыть, властно, практически контролируя каждое движение, заставляет её наклониться, поддаться чувствам.       А Гермиону они переполняли.       Переполнили.       Губы Беллатрикс были холодно-колючими, от неё веяло горечью, такой приятной, что хотелось раствориться. Гермиона прикрыла глаза практически сразу, как только Блэк коснулась своими губами её. Ей хотелось отдаться ей всецело, хотелось, чтобы она контролировала движения, ломала сформировавшиеся устои, в пыль стерла то, что Гермионой было названо «чувствами».       — Профессор Блэк… — Беллатрикс отстранилась первой. Оно и понятно: у Гермионы кружилась голова, и она даже не думала о том, чтобы разрывать это пьяняще-манящее действие.       — Просто Белла, — взгляд Блэк меняется. Он был наполнен не былой страстью, безумием и, кажется, интересом. Сейчас чертята в сощуренных глазах медленно кружились, повторяя — и, собственно, отражая в глазах, — нежность, сочувствие, неудовлетворенность.       — Белла, я тебя люблю.       Блэк готова собирать себя по частям.

Настоящее время

.

Ты где, Гермиона? Имей ввиду, что я не собираюсь искать тебя.

      Блэк томно вздыхает и прислоняется к своей машине в ожидании девушки. Она через некоторое время смотрит на сообщение, пришедшее на телефон, и чертыхается.       Слишком много я ей позволила! Слишком очевидная вещь всплывает в голове. Я в кафе рядом с академией. В нашем любимом. Подождешь минут пять?       Желание придушить эту девчонку становится равносильным закипающей злости.       

Гермиона, ты сбежала посреди урока, а теперь хочешь, чтобы я уступала тебе? Назови хоть одну причину, Грейнджер, чтобы я немного смиловалась и не поставила тебе часы отработки.

      Блэк не выключает телефон, ведь видит, что Гермиона печатает ей что-то в ответ.       Что бы то ни было, я не позволю… Мысль обрывается, когда сообщение в виде «Ну ты ведь меня любишь, правда?» приходит в ответ на её.       И она прикусывает губу, закрывает глаза и тяжело вздыхает.       Любит.       Но! Они сейчас приедут домой, и Блэк серьёзно с ней поговорит, и никак иначе быть просто не может!       — Милая, ты выглядишь шикарно! — с неподдельным восторгом к Беллатрикс сзади, будто появившись из ниоткуда, подходит Гермиона, держа в руках два стаканчика кофе.       Она выглядела забавно.       И сердце Беллатрикс готово было биться о грудную клетку с новым напором.       Нет, она невыносима.       Беллатрикс ещё про себя не решила, злится она на Грейнджер или нет, но та сунула ей кофе в руки и обошла машину, чтобы сесть в неё.       Белла повторила её действие, садясь за водительское сиденье и заводя машину.       А такая Блэк заводила Гермиону.       — Прости меня? — девочка поворачивает голову в сторону Беллы, разглядывающей её сейчас: розовые от смущения щёки, взлохмаченные ветром волосы, блестящие глаза.       Блэк была без ума от неё просто!       — Тебе придется очень хорошо постараться, Миона.       Гермиона искренне удивляется и даже смеётся, а потом кладёт одну свою руку на колено Блэк, приближаясь на опасно близкое расстояние к её лицу, она ставит кофе в подстаканник и целует в уголок губ профессора.       — Я постараюсь, Беллатрикс, — шепчет, находясь в паре сантиметров от лица Беллы, которая одной рукой обхватила талию девушки. Гермиона чувствует напряжение, чувствует возбуждение, и ей искренне хочется верить, что Блэк в силах управлять машиной. — Белла, я понимаю, что у нас давно не было секса, — она произносит это с некой неловкостью, но при этом она же расстегивает пальто, почти полностью перемещаясь на колени Беллатрикс, проводит рукой по груди, целует в шею и поднимается к приоткрытым губам, которыми Белла жадно глотала воздух. — Но не могла бы ты убрать руку? Нам ехать пора. — В этот момент она надеялась, что на парковке нет никого кроме них, ибо объясняться перед кем-либо ей не особо хотелось, как, наверное, и Беллатрикс.       — Гермиона, ты стерва похлеще меня.       А Гермиона самодовольно улыбается, наспех целует Беллатрикс в губы, а затем в щёку, оставляя красный след её же помады, стирает её остатки со своих губ и возвращается в прежнее положение.       О да, она стерва. Ещё какая! Думается Беллатрикс.       — Училась у лучших, — улыбается Гермиона. А Беллатрикс всё ещё хочется ощущать её губы на своих. Это желание становится слишком тягучим, слишком навязчивым, и она вновь смотрит на Гермиону, взявшую свой кофе в руки, делающей пару глотков перед тем, как машина трогается с места.       Конечно у лучших, ведь профессор Блэк — «та самая ебнутая стерва, заставляющая Гермиону ходить на эти гребаные отработки». Конечно, у лучших, ведь Беллатрикс — полная противоположность слову «спокойствие», синоним к слову «хаос» и, видимо, сестра Изабель , ведь профессор Блэк, то есть «та самая ебанутая преподша» и «поехавшая на всю голову жена» — стерва номер один, и переплюнуть её не может никто.       Зато можно умело подражать.       Учиться.       Этот статус, к слову, не говорил практически ни о чем, ведь с учениками Блэк общалась отстраненно, иногда бранясь и чертыхаясь, иногда выходя из себя и крича на всех, кто был в классе, да, она признаёт, что Гермиона — первая за последние лет двадцать слабость, которая заставляет её задыхаться от собственных фантазий, завладевающими разумом, когда собственная рука грязно и бесстыдно ласкает собственную плоть, когда стоны срываются с красной помадой накрашенных губ, когда глаза закрываются, когда внутри разливается тепло, когда рука медленнее двигается в ней, и она, выгибаясь навстречу, громко кончает, задыхаясь, шепча «Гермиона».       Грязно, бесстыдно и, возможно, — но, заметьте, только возможно, — неправильно. Неправильно представлять свою ученицу, когда твои ноги сводятся от очередного оргазма, неправильно, когда вздохи становятся громче, неправильно, когда ты плавишься, таешь под пристальным взглядом и хитрой ухмылкой.       Ведь Беллатрикс Блэк — противостояние внутри одного человека.       Беллатрикс Блэк — огонь и лёд.       Беллатрикс Блэк — помешанная на грязнокровке преподавательница.       Беллатрикс облегченно вздыхает, ведь она верит Грейнджер.       Верит всем её словам, верит невинным, хлопающим ресницами, глазам. Безусловно, не сомневается даже в том, что говорит; в том, что делает, в том, как дышит рядом; в том, как смотрит; в том, как прожигает буквально взглядом.       Не сомневается.       А разве было в чем?       Разве Беллатрикс могла не верить такой чудной девчонке — «зануде» и девочке-отличнице? Конечно, не могла не верить. Конечно, она растворялась в словах, в предложениях, конечно, она понимала, что неопытность Гермионы даст о себе знать, но девочка всему быстро учится, быстро меняется и быстро растет, беря пример с лучших.       Гарри или тот же Рон не могли добиться озвучивания причины от самой девушки, что так резко поменяла свое отношения ко всему вплоть до учёбы.       Гермиона быстро учится, быстро схватывает все то, что говорит ей Беллатрикс, быстро становится её маленькой копией, ведь Беллатрикс ей чертовски сильно нравится.       Нравится до потери сознания, до потемнения в глазах, до дрожащих коленей, до горечи на языке, до слёз, на глазах застывших, до дрожащих от обиды губ, до желания сейчас же сдаться. Блэк слишком прекрасна в своей неотесанности, в своём безумии, в том, как её боятся ученики — тоже есть то, что нравится Гермионе, ведь, по крайней мере, ей бояться совсем нечего. Блэк всегда на её стороне. Всегда, оттого что любит. Всегда, потому что понимает все прекрасно.       Блэк — это на сто восемьдесят градусов повернутая стрелка от слова «адекватность», «спокойствие» и «читаемость». Она бесконтрольна в своих желаниях, бесконтрольна в действиях.       Прекрасна в неотесонности.       — Как тебе твой кофе?       Первой тишину прервала Белла. Гермиона боялась это делать, ведь женщина была увлечена, — и, собственно, по понятным причинам, — дорогой, а сейчас они встали на злополучный красный свет, заставляющий время и ожидание увеличиваться, и Белла была готова начать головой биться о руль.       Как ей хотелось Гермиону.       Которая, к слову, как ни в чем не бывало сидела и пила свой кофе, изредка печатая что-то в телефоне.       — Вкусный, — улыбается девушка, выключает телефон и кладёт его к себе на колени, — Ты меня простила, Белла?       С какой-то надеждой в голосе спрашивает Гермиона. Она искренне хотела, чтобы Белла на неё не злилась, но прекрасно понимала, что она ещё ничего не сделала, чтобы прощение ей досталось так легко, поэтому ей было бы достаточно знать, что Белла не злится. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, за рулём.       А Белла и злиться на неё не могла, не то чтобы обижаться.       — Я всё еще думаю, — пожимает плечами женщина и смотрит на Гермиону. — Как вину заглаживать будешь? — коварно улыбается и щурит глаза, прикусывая губу, продолжает смотреть, не разрывая зрительного контакта, и видит, что Гермиона нервно сглатывает, и от её прежнего спокойствия и расслабленности не осталось и следа. — А ещё я не поняла мотива… — вдруг говорит Беллатрикс, сразу накидывая вариант: — Просто если бы тебе хотелось меня позлить, ты могла бы спокойно пофлиртовать с Роном.       Гермиона вскидывает брови от такого заявления, ведь, как бы то ни было, и что бы в голове у Беллы ни крутилось, предполагать в наличии любого другого варианта Рона как-то… Странно? Как минимум потому, что…       — Язык не повернется, пока ты рядом, ведь знаешь… Когда рядом такая чересчур обаятельная женщина, у меня не возникает ни одной мысли о Роне, — Гермиона улыбается своему гениальному, по её мнению, ответу и откидывается назад, отчего ремень безопасности тоже ползет, сковывая её, словно змея. Гермиона оттягивает его и в следующее мгновение расстегивает, понимая, что в ситуации, когда у тебя кружится голова от одного только вида Беллатрикс, а дыхание постепенно теряется в вакууме пространства, ремень делает эту ситуацию ещё хуже. — Надеюсь, мы не врежемся в столб или не попадём в аварию из-за твоих грязных мыслей?       — Я хорошо подумаю, если захочу это устроить, — Беллатрикс больше не смотрит на Грейнджер, но чувствует этот прожигающий взгляд на себе. — Я не услышала ответа на свой вопрос.       Гермиона прокручивала в голове весь их диалог, чтобы впоследствии выдать свой вопрос:       — Ты хочешь услышать все в подробностях, Беллатрикс?       Собственное имя слышать с этих губ было гораздо приятней. Гораздо приятней слышать его с уст этой девушки, нежели от бывшего мужа. Гораздо приятнее было растворяться в этих буквах.       Словно незамысловатое название чего-то, что таит внутри себя невообразимо ценное нечто, что-то определенно нечеловеческое — неземное.       — Возможно и хочу, — хмыкает Блэк и давит на газ, так как загорается зеленый свет. — Но тогда мы точно врежемся в дерево.       — Вот именно! — восклицает Гермиона. — Ты за рулём, — напоминает так, будто Беллатрикс этого не знает.       — Неужели? — саркастично закатывает глаза.       — Следи за дорогой, пожалуйста, — Гермиона улыбается.       — Мне хочется курить.       Гермиона кинула на неё многозначительный взгляд.       — Или выпить, — уже откровенно издевается и даже не скрывает этого — насмешку выдаёт ухмылка.       Беллатрикс не воспринимает никакие иные сигареты кроме Capitan Black. Как иронично. Думала Гермиона, иногда завороженно наблюдая за тем, как между двумя тонкими пальцами помещалась дымящая сигарета, которая после оказывалась испачканной помадой. На сигарете оставались такие же следы губ, как и на её щеках, когда Белла уходила раньше.       Беллатрикс курит красиво. Дерзко, своеобразно, но красиво.       Гермиона никогда не находила курение таковым. Никогда прежде до знакомства с преподавательницей ближе.       Ей нравилось, как Блэк держит двумя пальцами сигарету, подносит к губам, обхватывает сигарету ими, делает затяжку, медлит, убирая руку, а затем выпускает дым. Красивый такой, переливающийся в полумраке их комнаты.       Беллатрикс всегда, абсолютно всегда, курит после секса.       Беллатрикс всегда курит после ссор.       Беллатрикс курит всегда.       Просто всегда.       Но если Гермиона попросит — она готова бросить. Готова пойти на все ради своей маленькой девочки, сидящей в машине и пьющей кофе из бумажного стаканчика, которое купила, сбежав с урока.       Но Гермиона не попросит.       Беллатрикс курит красиво. Дерзко, своеобразно, но красиво.       Пьет Беллатрикс тоже бесподобно.       Она уверена в себе, в какой-то степени даже высокомерна, но Гермионе всегда нравилось наблюдать за тем, как Беллатрикс расслабляется. Это она делает тоже красиво.       Она всегда пьет ром.       Дорогой ром.       Он всегда у неё хранится в шкафу в дальнем уголке, к которому она подходит крайне редко, но практически всегда метко. Раз в месяц, но чаще она оставляет его на совсем-совсем черный день, когда сигареты уже не спасают.       Нет, Гермиона не романтизирует пристрастия Беллатрикс.       Разве что немного.       Ей нравится целовать женщину, осушившую рюмку рома. Нравится сладко-тягучее послевкусие, отдающее не то корицей, не то медом, не то орехами. Хотя, впрочем, Гермиона в этом не разбиралась, а горько-сладкие губы Беллы были бесподобны всегда. Но под градусом она целовалась с новой страстью, новым безумием, новым хаосом, новым желанием.       — Ты чего-то замечталась, — Блэк целует Гермиону в щеку, проводит рукой по её плечу, отчего девушка едва заметно напрягается. — Мы приехали две минуты назад.       Гермиона смущенно улыбается, и Блэк может видеть, как краснеют ее щеки, как учащается дыхание. Гермиона была уверена, если Белла положит свою руку ей на грудь, то она почувствует, как бьется её сердце. Гермиона смотрит в темные глаза Беллатрикс, которая всё еще сидит в прежнем положении: она опирается на подлокотник, находясь в лишь для неё позволительной близости к лицу Гермионы.       Беллатрикс становится нечем дышать.       Им становится нечем дышать.       Мир будто сужается до сформировавшегося вокруг них вакуума.       — Белла… — отстраняясь, шепчет имя, в глазах напротив пляшут вновь ожившие черти, которые так и норовят искрами вырваться наружу.       Беллатрикс терпеливая, её самоконтроль доведен до максимума.       Но сейчас Блэк готова дать себе волю.       Готова, потому Гермиона — антипод для всех положительных качеств.       Антипод для Беллатрикс Блэк.       — Не забудь кофе, — напоминает, а сама берёт из бардачка пачку сигарет. — Остальное я заберу сама.       Белла отстраняется, вынимает ключи и открывает дверь. В лицо бьет прохладный воздух, пропитанный недавним дождем.       — Все забрала? — уточняет и блокирует машину, когда Гермиона согласно кивает.       В квартиру они поднимаются молча, боясь прервать заветную тишину. У Беллатрикс в голове крутится лишь одна мысль: «поскорее домой». У Гермионы в голове пусто. Она не знает, чего ожидать от Беллы, она не знает чего ожидать от их вечера. Она совершенно не знает, как будет оправдывать свой поступок, ведь в моменте ей казалось, что шалость сойдет с рук, а сейчас она словно склоненный у гильотины мученик, приговоренный к казни.       Ведь Беллатрикс Блэк — противоположность во все сто восемьдесят градусов слову «предсказуемость». От неё можно ожидать чего угодно.       Абсолютно, мать его, чего угодно.       Гермиона это знала.       Знала, но послушно шла шаг-в-шаг с Беллатрикс, сжимая в руках свой телефон и пачку сигарет Беллы.       Captain black, ведь Беллатрикс не воспринимает никакие иные сигареты. Как иронично.       Капитан Блэк. Смаковала это имя одними губами.       Ведь Блэк — действительно капитан, только вот не пойдет ли её судно ко дну с тем, как она пытается сдерживать эмоции, бурлящую внутри злость, закипающую кровь, еще чуть-чуть, и она уверена — из ушей пойдет пар. Дым.       Такой же тонкой струйкой как от сигареты.       Которые Беллатрикс ловко зажимала между двумя пальцами, делая затяжку одну за другой под пристальным взглядом Грейнджер, которая завороженно смотрела на то, как курит Блэк. А курит она действительно красиво.       Беллатрикс курит красиво. Дерзко, своеобразно, но красиво.       Квартира Беллы была более чем необычна, загадочна и темна, подобно её владелице. Беллатрикс до мозга костей ненавидела люстры и яркие, режущие свет лампы. Она предпочитала свечи, оттого у неё дома на стенах были подсвечники. В коридорах они тоже были расположены по стенам. Иногда Беллатрикс, конечно, думала о том, что это старомодно, но Гермионе она запрещала трогать выключатели, когда Блэк была дома.       Спальня была тоже исполнена в тёмных тонах, в целом, как и вся квартира. Широкую кровать по обе стороны обрамляли разливающие желтовато-белый свет бра. Это единственное исключение помимо кухни.       Все же поножовщину, пусть и с участием одного человека, ей устраивать не хотелось.       В её квартире были высокие потолки и тёмные стены. На окнах висели тяжелые, в какой-то степени даже громоздкие шторы, не пропускающие ни единого солнечного луча. Единственное, что смогла отвоевать Гермиона, — подсветка под самым потолком, ведь он не бьет в глаза, лишь отбрасывает на темные, поглощающие свет стены причудливые узоры.       Беллатрикс смирилась.       Смирилась, потому что Гермиону она любит.       Интерьер в остальных комнатах тоже был необычен: большие деревянные двери, такие же деревянные большие комоды, на одном из которых стояла одна совместная фотография Грейнджер и Блэк, лежал футляр её очков и ещё одна начатая пачка сигарет.       В гостиной у Беллатрикс был огромный стеллаж с книгами, которые она кропотливо собирала годами, и телевизор, — тоже поставленный по просьбе Гермионы. Тёмные ковры на полу, лежащие на таком же тёмном линолеуме.       Ванная была исполнена в изумрудном цвете: вычурная тёмная плитка, такая же ванная, зеркало и раковина. Кажется, в её доме не было ни одного белого проблеска и, кажется, такая атмосфера, в которую ты возвращаешься каждый вечер, должна со временем начать угнетать, но Блэк она расслабляла.       Никаких вырвиглазных цветов, лишь малые акценты в виде картин на стенах.       Блэк своими руками — своей головой придумывала каждую крупицу квартиры, каждую комнату, каждый сантиметр.       Гермионе это со временем начало нравиться тоже.       Она любила распахивать шторы по утрам.       Любила ухаживать за парой растений на подоконнике.       Она любила Беллатрикс Блэк.       Она готова была жить здесь, узнавать Беллатрикс, понимать её, ведь со временем ты свыкаешься со всем. Даже с тем, что часто в открывающую шторы Гермиону летит подушка. С тем, что Беллатрикс часто отбирает одеяло по ночам, а потом обнимает Грейнджер, во сне притягивая за талию.       Гермиона принимала все.       Беллатрикс тоже принимала все.       Знала эту девочку лучше, чем себя.       Она знала, что Гермиона по утрам пьет чай с мятой или ромашкой; точно знала, что если девочка не позавтракает, то оставшийся день можно будет наблюдать её недовольной; Блэк также знала, что Гермиона «ебаная чистюля», и поэтому старалась соответствовать хоть немного требованиям этой чёртовой заучки.       Иногда Блэк проклинала её, когда ей вновь приходилось расставлять посуду по местам, что она делать ненавидела, ведь «творческий беспорядок — тоже порядок, но в другом его понимании». Гермиона на это закатывала глаза и убирала посуду на место самостоятельно.       Но зачастую вместо претензий Бэлла могла наслаждаться стонами, заполняющими их собственную спальню.       Но сейчас они были в идеальной тишине, пока Гермиона не нарушила ее первая.       — Я устала, — признается она, слегка отдышавшись. Гермиона закрыла дверь и прошла внутрь вслед за Беллой.       — Сейчас тебе некогда будет отдыхать, — многозначительно улыбнулась Беллатрикс, расстегивая пальто.       Белла медлила специально, растягивая слова.       Мучительно долго.       Гермиона успевает нервно сглотнуть.       Беллатрикс, уже без обуви, подходит к Гермионе сзади, руками скользит по талии, прижимает к себе, убирает её волосы набок, открывая шею, а после прикасается к ней губами.       Гермиона кусает свои губы, её дыхание учащается.       Беллатрикс прекрасна.       Прекрасна абсолютно всегда.       Без исключений.       Хотя Беллатрикс Блэк — сплошное исключение из правил и порядка, который так любила Гермиона. Если бы она была музыкой — то Гермиона готова поклясться, что неоклассицизмом.       Люди его недолюбливали, презирали, не понимали подобно тому, как Гермиона изначально недолюбливала и злилась на Блэк с её вечными отработками. Недолюбливали потому, что он нарушал порядок, уже построенный, вытерпевший кучу изменений, по нему не раз проходились критики, ведь классика — это образец.       Беллатрикс Блэк — исключение.       Беллатрикс Блэк, ну то есть «та ебнутая преподша», то есть «стервозная сука», — совершенно нестандартное смешение всех противоположностей в одном.       — Грейнджер, соизволите ли вы объясниться, — ведёт языком от шеи до плеч, руками расстегивая рубашку Гермионы. — Почему вы ушли с пары, — продолжает, целует лопатки, откидывая рубашку на комод.       — Мисс Блэк, не соизволите ли вы, — передразнивает, но выделяет последнее слово, запрокидывает руку назад и чувствует мягкие вьющиеся локоны. — Повесить мою рубашку как положено, пока я разуюсь, или я заставляю вас её гладить!       Возмущается, а Беллатрикс лишь закатывает глаза, — и, благо, Гермиона этого не видит. С неохотой отстраняется и шёпотом проговаривает: «Ладно».       Но только потому, что она прекрасно знает, что эта девочка завтра действительно заставит гладить эту блядскую рубашку, которая, быть может, из шкафа вообще больше никогда не высунется.       Белла берет вешалку и со всей своей несуществующей аккуратностью вешает рубашку Гермионы и уносит в спальню. Гермиона могла слышать по одним лишь шагам и возмущенному дыханию недовольство Беллатрикс, которая, вешает вещь в шкаф, а после снимает с себя корсет, расстегивает рубашку и присаживается на кровать, запрокидывая голову назад.       Ей было жарко.       Невозможно жарко.       А хитро улыбающаяся Гермиона разувается и входит вслед за Беллатрикс в спальню, наблюдая за этой картиной, которая впоследствии превращается в очень извращенную фантазию, но пока только в голове Гермионы, которая подходит ближе к Блэк.       И подходит она слишком близко.       Слишком.       — Белла, чёрт возьми, нельзя же быть такой сексуальной, — выдыхает она, подходя к профессору. — Повесила рубашку? Она не помялась? — практически сразу меняет тему, присаживается на широко расставленные колени, наклоняется к лицу и заглядывает в глаза.       — Гермиона, заткнись уже, — просит и запускает свою руку в её волосы, сжимая у корней, что вызывает жгучую приятную боль. — Я не очень хочу слушать про помятые вещи и подобные этому претензии, — Беллатрикс наклоняется назад, опираясь на одну руку, заставляя Гермиону чутка съехать вниз. — А еще я буду вынуждена… Гермиона!       Грейнджер грубо дернула Беллатрикс на себя, затем попыталась стянуть с неё рубашку, что получилось, впрочем, неаккуратно, из-за чего две пуговицы с треском нитей оторвались, падая на пол и, издавая звонкий характерный звук, оставались там.       Грейнджер об этом пожалеет.       Беллатрикс заставит.       Гермиона знает.       — Извини, — неловко улыбается и целует Беллу в уголок губ, затем освобождает вторую руку, проводит по губе большим пальцем, размазывая красную помаду по щеке, прикасаясь к губам напротив своими снова.       Гермиона — единственная кому позволено видеть такую Беллу.       Гермиона подобно Беллатрикс — исключение из всех правил, включая уже устоявшиеся правила Блэк.       Два исключения.       — Я услышу сегодня объяснение твоему поведению или нет? — уже более серьезно и строго интересуется Беллатрикс, меняя позу быстрее, чем Гермиона успевает сообразить, что оказывается снизу, прижатой животом к кровати. Она устало кладёт голову, зарываясь в одеяло, — ведь Блэк встаёт позже Гермионы, и кровать не заправляет, ведь «мисс заучка, идите нахуй, я с утра злая, и мне точно не до кровати». — Или мы так и будем играть в кошки-мышки? — она хмыкнула и на какое-то время задумалась. — Нечестная игра получится, — заключает она, а после поясняет: — Ведь мышка ты, а кошка я, а я тебя уже поймала и не раз, Грейнджер.       Гермиона готова поклясться, — уже в какой раз, заметьте! — что Блэк сводит её с ума. Буквально и буквальнее некуда. Её причинно-следственные связи часто поражают девушку, и она пыталась выяснить то, где логика заканчивается, но, как оказалось, она даже не начиналась и предпосылок не давала. Её «кошки-мышки» — были про признание в любви, мол, она его выпытала.       Гермиона не отрицала.       Перечить Блэк равносильно её игнорированию — весьма опрометчивое решение для человека, у которого желание жить не спряталось на дне подсознания.       Блэк — кошка.       Впрочем, действительно похожа. Отмечала как-то Гермиона внешние сходства.       Но всё же на лису она тянет больше. Обосновывалось это хитрым прищуром и загадочной улыбкой.       Или на рыбу… Думала Гермиона, пытаясь привести адекватный аргумент, но кроме «рыбы тупые» ничего в голову не приходило.       Она акула! Вдруг осознание свалилось на Грейнджер.       Блэк — акула, самая настоящая! Сожрет — а ты и не заметишь.       — Может я кошка под прикрытием? — и Беллатрикс смеётся, оставляя поцелуй на оголенном плече Грейнджер.       — Миона, вряд ли тебе удастся меня обмануть, — Беллатрикс проводит ногтями по лопаткам девушки, оставляя белые следы, которые впоследствии остались красной пометкой на спине. Гермиона тяжело выдыхает, ерзает от не самой удобной позы, выгибается. Блэк заставляет ее перевернуться на спину, смотрит в глаза, прищуривается и обводит обветренные губы языком, после чего целует Гермиону. Ее руки скользят по бархатной коже, ее ногти оставляют следы теперь не только на спине, ее губы оставляют на коже отметины, расстояние между ними практически исчезает — ускальзывает под напряжением женщины.       Ведь Беллатрикс Блэк — это безумие, помешательство, это власть, гордость и отсутствие контроля.       Беллатрикс Блэк — это зависимость.       Зависимость Гермионы.       Личная беда, личная противоречивость; то, что сводит с ума; то, что не дает дышать, затыкает рот, кусается, скачет пульсом, взрывается бурлящей кровью, тает тяжелым дыханием, исчезает с закрытыми глазами.       Беллатрикс Блэк — полная противоречий женщина, которая свела с ума «ту самую заучку»; сразила наповал девочку-отличницу; которая заставила ее мир перевернуться на все пятьсот шестьдесят градусов: вначале сломала все стереотипы, сидевшие в подсознании Гермионы, вдолбленные ей не то родителями, не то приобретенные во время взросления. Потом вернула ее на землю — и круг замкнулся, а затем снова снесла, в очередной раз переворачивая все с ног на голову.       Гермиона была не против.       Кажется, что она была готова отвернутся от всех ради Беллы.       Стереть память, растопить скользкую дорожку, с которой вовремя сошла.       Выстроить новую, с новым опытом, с новой жизнью.       А главное — с Беллатрикс.       С Беллатрикс Блэк.       Повернутой на грязнокровке женщине, которая не знает закона, которая не знает ничего кроме своих же желаний. Которая жаждет лишь всеобъемлющей, всеохватывающей власти. Ее личной — и никак иначе.       Кажется, не проходит и минуты, как от одежды Гермионы не осталось и следа на ее теле.       — Если ты сейчас опять скажешь что-то про одежду — Грейнджер, я клянусь, ты выйдешь из моей спальни, — Беллатрикс лишь улыбается, когда Гермиона кидает на нее гневный взгляд, а после нехотя соглашается, ведь прерывать такое удовольствие ей явно не хотелось, и Беллатрикс это видела.       Когда Беллатрикс говорит — лучшим решением будет, вникая, ее слушать, слышать каждое слово. Ведь, черт возьми, она исполняет каждое ей сказанное.       Гермиона тяжело вбирает воздух носом, когда Беллатрикс проводит языком по шее. Гермиона стонет, когда рука женщины сжимает ее грудь, а после целует места, где остались красные от пальцев следы. Гермиона просит, Гермиона подчиняется.       Гермиона хочет Беллатрикс Блэк.       Зависимость.       — Вернемся к тому, — Блэк задирает голову, встречается с глазами Грейнджер, улыбается, не скрывая свое, в какой-то степени, злорадство, ведь эта девушка сейчас находится в ее полной власти. Она продолжает, шепотом, возле самого уха Гермионы, которой хочется не то послать Блэк куда подальше с такой сменой настроения, не то оттрахать до потери пульса, до срывающихся с губ стонов с ее именем: — С чего мы начали. Кто тебе позволял уходить с занятия, Грейнджер?       И Гермиона не знает что сказать.       — Неужели ты не отдаешь отчет своим действиям? — уже откровенно смеется Блэк, — А я-то думала, что у заучек вроде тебя все схвачено, каждый шаг до мелочей продуман, и они всегда понимают последствия каждого действия… Надо же, как выходит, — она дразнит, играет и даже не скрывает этого, издевается, смеется. — Оправданий, как я понимаю, не будет?       Гермиона отрицательно мотнула головой.             — Значит, смотри, — Блэк снова улыбается, ведет языком от шеи и до груди, располагает свои руки на бедрах девушки, сжимает, пока та недовольно на нее смотрит, очевидно, намереваясь что-то сказать, но Белла не дает: — Слушай сюда, — она заставляет Гермиону развести ноги, ведет пальцами по внутренней стороне бедра, щекоча гладкую нежную кожу, которая, казалось бы, от одних ее прикосновений готова расплавиться, улыбается, глядя на то, как Грейнджер прикрывает глаза, чуть ли не задыхается — не то от действий Беллатрикс, не то от своих грязных фантазий, смотрит на то, как она прикусывает губу, сжимает руками одеяло. Наслаждается. — Мне, если честно, очень не хочется назначать тебе отработки за такое хамское поведение, ибо сидеть там у меня аналогично желания не возникает. — Белла проводит пальцами — самыми кончиками, по животу, заставляя Гермиону напрячься. Белла знает, что Гермиона боится щекотки, она знает, что девочке нравятся такие прикосновения. — Но я придумала наказание изощреннее, — она притягивает Гермиону к себе, наклоняется к ней, берет прядь ее волос, накручивает на свой палец, а после убирает за ухо. Гермиона выглядит прекрасно, она сводит с ума, она пьянит и манит: легкий румянец на щеках, плотно сомкнутые губы, часто поднимающаяся грудь — она волнуется.       Беллатрикс медлит. Медлит специально, ведь кто как не она любит издеваться над людьми.       Но в кого-кого, а именно в нее влюбилась Грейнджер, по уши погружаясь в это безумие.       Она стала им ведомой.       Ведь Беллатрикс — настоящее безумие, очевидно, не знающее границ.       — Белла, прошу, ты можешь уже что-нибудь сделать? — не выдерживает Гермиона, когда рука Беллатрикс в очередной раз скользит по ее телу, задевая возбужденную грудь, а затем, словно лезвием ножа, проводит под ребрами.       Именно там, где она, собственно и поселилась.       — Грейнджер, тебе никогда не говорили, что не стоит усугублять ситуацию, если она и так уже на пределе? — Беллатрикс целует девушку в щеку, и только сейчас Гермиона замечает, что в отличие от нее самой на Блэк все еще остались брюки и бюстгальтер, на долю секунды она смущается, а после тянет руки к Блэк, чтобы его снять, но та отстраняется быстрее: — О нет-нет-нет, мисс Грейнджер, свои руки распускать не надо, а еще… — Блэк располагает свою руку на шее Гермионы, а затем сжимает, наклоняется к лицу, — Ваш язык явно ваш враг, не думала? — и Гермионе, никогда до этого об этом не думавшей, становится очевиден этот факт, да и сейчас, безумием ведомая, она готова согласиться на все и со всеми словами. Особенно, со словами Беллатрикс. — Так вот, знаешь, — Белла вновь целует Гермиону, но уже в уголок губ. — Я так подумала, что сегодня, а точнее даже сейчас, ты вполне бы могла и помолчать. — Судя по выражению лица Грейнджер, она явно не поняла того, что именно хотела сказать этим Беллатрикс, а потому она поспешила пояснить свои слова: — Услышу хоть одно слово, сорвавшееся с твоих губ — я прекращаю. Так понятно?       Гермиона готова поклясться, — уже в какой раз, заметьте! — что Блэк сводит её с ума. Буквально и буквальнее некуда       Гермиона готова была снова поклясться, что Беллатрикс она ненавидит.       — Да.       И Беллатрикс снова чувствует себя победителем в этой войне с предсказуемым исходом.       Хотя про предсказуемость Гермиона бы поспорила, ведь Беллатрикс — полная противоположность слову «предсказуемость», стрелка, на сто восемьдесят градусов повернутая от слова «адекватность». Да и в целом ее можно понять в двух случаях: если она сама объяснит все по полочкам, расскажет подробно до мелочей, или если ты и есть Беллатрикс Блэк. Ну то есть «та самая стерва» и «сука» по мнению Гермионы.       Третьего не дано.       Да и надо ли?       — Умничка, — улыбается Блэк, а Гермионе хочется лишь плакать от того, что ситуация выходит из-под ее контроля, хочется придушить Беллатрикс, непременно подушкой, но когда она ведет своими ногтями по бедрам, спускаясь все ниже, такое желание отпадает с концами — единственное, чего хочется по-настоящему — ее поцеловать.       — Поцелуешь меня? — все же спрашивает, слегка ерзая на кровати из-за по-прежнему неудобного положения — так или иначе ей кажется, что было бы неплохо сменить позу, как минимум, на подушку откинутся, которой, к слову, еще буквально мгновение назад, ей хотелось эту женщину придушить. Беллатрикс ползет взглядом по телу снизу-вверх, останавливается на груди — ей хочется до чертиков к ней притронуться, но пока не решается. Не решается не потому, что боится, а потому что она сама установила правила этой игры, и пока что нарушать их не хочется. — Пожалуйста? — Беллатрикс ухмыляется, ее улыбка, больше напоминающая оскал, заставляет Гермиону вздрогнуть.       Но просьбу исполняет.       Конечно же исполняет.       Разве она может отказать?       Ответ, кажется, очевиден.       Нет.       Беллатрикс целует вначале нежно, проводя своим языком по губам Гермионы, приближается, рукой сзади придерживает голову Грейнджер, буквально вжимается в эти нежные губы, целует уже страстно, напористо, отчего у Гермионы начинает кружиться голова и, если бы они сейчас стояли, кажется, подкосились бы и ноги. Беллатрикс — ураган, сносящий не только все, что стоит на пути, но и то, что находится выше: отключает мозг, сносит крышу, заставляет забыть собственное имя, потеряться во времени.       И Гермионе хочется, чтобы этот момент не заканчивался.       До боли где-то под ребрами, до колкости на языке, до горького послевкусия.       Беллатрикс разрывает поцелуй, но отстраняться не спешит — играет. Ведь с Гермионой она может играть как хочет и сколько хочет, и Гермиона на все-все согласна, лишь бы эта сладко-приторная пытка не заканчивалась, лишь бы чувствовать эти горькие с легкой ноткой — скорее даже акцентом, вишенкой на торте безумия, в который, она была уверена, была засунута бомба замедленного действия, — цитруса. Тоже горького, тоже какого-то непонятного.       Беллатрикс Блэк — ебаное безумие.       И она этого даже не стыдится.       Гермиона чувствует то, как на нее накатывает эйфория, она чувствует, как улыбается Беллатрикс, рассматривая ее собственное тело.       — Ну-ка, подвинься к краю, — Гермионе хочется зарыться в эти черные кудри, рукой сжать, хотя бы просто прикоснуться. Она выполняет то, что было сказано Беллатрикс, которая, в свою очередь, сама встала с кровати.       Ее руки расположились на боках, она смотрела за тем, как Гермиона медленно придвигается к краю, как спускает ноги, касаясь холодного пола, она видела, как Гермиона морщится от прохлады, которая проходится своей ледяной рукой по спине, вызывая мурашки. — Умничка, — опять хвалит ее Беллатрикс, а Гермионе хочется лишь раствориться в этих семи буквам подобно тому, как Беллатрикс хотелось раствориться от собственного имени, срывающегося с губ ее Гермионы.       Гермиона облокачивается на руки, запрокинув голову, а Беллатрикс не упускает момент, она прикасается к шее губами, спускается поцелуями ниже — к груди, именно туда, где у Гермионы порой от отчаяния скребли кошки, где пряталась нежная чистая любовь к ней самой. Она целует каждую грудь, кажется, не оставляя ни единого места, ни единого сантиметра этой гладкой бархатной кожи. Спускается еще ниже — к животу, который был напряжен, ведь Гермионе очень не хотелось, чтобы Беллатрикс останавливалась, так и не дойдя до главного в этом моменте. Ей было очевидно, что Беллатрикс свое слово сдержит. Но она даже не догадывалась о том, что Блэк блефовала.       Грязный блеф — это то, что Беллатрикс применяла редко, но очень и очень метко.       Как еще можно заставить провинившегося заставить чувствовать себя максимально неуютно? Конечно же рассказать впоследствии о том, что он был обманут, и прежние угрозы не имеют смысла. Тогда он будет думать о том, что над ним самым наглейшим образом посмеялись, заставили почувствовать себя странно. Но Гермиона об этом даже не думала.       Она упивалась моментом, на максимально тонком уровне чувствовала каждое прикосновение, каждый вздох Беллатрикс, которая старалась быть максимально нежной.       Секс с Беллатрикс — то же самое, что и американские горки. Ты знаешь, что это прилив адреналина, а затем это безумие становится невозможно остановить. Ты каждый раз не знаешь, что тебя ждет, но от этого интерес только подогревается, сильнее разрастается, бежит по венам, бьет в голову, отключает любое чувство кроме желания скорейшей разрядки.       Гермиона — бесстрашный человек, раз решается на это снова и снова.       Каждый раз уповает на то, с каким интересом разглядывает ее женщина, и каждый, абсолютно каждый раз, в голове ее всплывают эти четкие воспоминания, каждый раз ее касается фантомная рука Беллы, ведущая по собственной коже, желая спуститься как можно ниже и как можно скорее.       Гермиона закрывает глаза, Беллатрикс разводит ее ноги. Девочка предвкушает, когда Белла оставляет красный след на ее бедре. Беллатрикс тянет, хочет в очередной раз показать свою власть, свое превосходство. Оно льется через край, когда Гермиона шумно втягивает разряженный, словно пустой воздух. Она тяжело дышит, когда Беллатрикс проводит языком по ее коже.       Беллатрикс Блэк — чертово безумие.       Беллатрикс Блэк — ебнутое и всегда присутствующее на подсознательном уровне желание большего.       Беллатрикс улыбается, когда Гермиона поддается вперед, сжимает обеими руками одеяло, прикусывает губы, тяжело дышит, но звуков не издает.       Беллатрикс касается горячей плоти, водит языком вокруг клитора, совсем его не касаясь, одной рукой она заставляет Гермиону сесть ближе, а после добавляет два пальца. Она двигается то медленно, то быстро, желая растянуть удовольствие, пока внутри Гермионы кровь лавой разливается по жилам, пока ее легкие наполняются недостаточным количеством кислорода, который быстро иссякает, словно солнце в череде пасмурных дней. Беллатрикс, подобно Богу, заставляет девочку умолять о большем, заставляет терять сознание, забывать не то чтобы ее имя, но и свое. Она буквально делает так, что Гермиона забывает как дышать — хотя как можно о таком забыть, когда это рефлекс, чувство, инстинкт, до мозга костей засевший в человеке.       Но у Гермионы получается, она втягивает воздух, держит в легких, смотрит на темные распущенные волосы, запрокидывает голову, смакует в голове происходящее, но удовольствие вытесняет все, что там было.       Внутри Гермионы взрываются фейерверки, кометы падают на её собственную орбиту, заставляют её с треском, подобно Римской Империи, пасть. Внутри все новой волной пробегается ручьем в начале весны, плачет горькими слезами из-за желания получить разрядку.       Напряжение возрастает, когда Беллатрикс отстраняется от нее, ехидно улыбается, заставляет Миону лечь на кровати, держа ее, целует страстно, целует безумно, целует так, как Гермиону никто и никогда не поцеловал бы за неимением такого же до побелевших на пальцах костяшек безумного. Беллатрикс целует жадно, целует так, что, кажется, готова выцеловать душу из этой девчонки, а она и рада. Гермиона вновь закрывает глаза, чувствует руку Беллатрикс там, где ее не хватало все то время, тепло очередной волной сносит сознание, заставляет Гермиону поддаваться вперед раз за разом, забывать обо всем вокруг.       Приятная глазу темнота комнаты обволакивает их вдвоем, Гермиона чувствует губы Беллы на своих, чувствует Беллу в себе, выгибается навстречу, сжимает одеяло, часто-часто дышит. Ее сносит цунами эмоций, от нее не остается и кусочка, когда из ее приоткрытых губ слетает смазанный стон — Беллатрикс целует ее в ту же секунду, целует нежнее гораздо и совсем с другим посылом, она улыбается, глядя на Грейнджер, которая пытается отдышаться, она улыбается, потому что вновь победа за ней.       Хотя была ли это борьба?       Вероятнее всего нет.       Это было пленение, мания и зависимость. Беллатрикс Блэк — хороший табак, чем чаще куришь, тем больше хочется.       Она за-ви-си-мость.       Она зависима от Гермионы; зависимость эта подобна солнцу в декабре, чувству теплой весны поздней осенью, раздражающим птицам, которые бесят своими неумолкаемыми трелями, но без них становится так грустно из-за осознания скорейшего наступления холодов.       Они — безумие.       Одна — ведомая им.       Вторая — ведущая.       Беллатрикс ласково целует девушку в уголок губ, затем в висок, проводит кончиками пальцев по обнаженному телу. Любуется.       Рыжие локоны были небрежно разбросаны по одеялу — выглядело завораживающе.       Будто само Солнце лежало здесь — вместе с Луной.       Беллатрикс Блэк — ебаное безумие, словами вряд ли объяснимое.       Гермиона скоро уже тоже Блэк — им ведомая.