Серёнхо

01.09.2023 «Осень выдалась в этом году чересчур холодной, Тэхен. Знаешь, я хорошо помню, что, когда я увидел тебя впервые, твоя голова закрывала солнце, а оно освещало тебя сзади. Это было похоже на нимб. Я помню, что стояла золотая осень и мы постоянно бегали раздетые: ты — в рубашке, я — в черной футболке, и так чуть ли не до конца ноября. В этом году чудовищно холодно, Тэхен. Я прошелся сегодня всего ничего — от дома вдоль озера к водонапорной башне. Думаю, ты помнишь: это всего-то километра два-три в одну сторону, но я ужасно замерз. Начало сентября, а мне приходится ходить в толстовках. Зачем я рассказываю тебе о погоде… Я не знаю, зачем я рассказываю тебе все это. Я ужасно скучаю. Это Одиночество, с которым ты оставил меня наедине, с которым холодно и страшно оставаться наедине, оно пожирает меня, Тэхен. Для чего ты меня оставил? Оно прогрызает зияющую зверовидную дыру внутри меня, внутри меня ледяной ветер гуляет сквозняками, и я заливаю эту пустоту, и во мне уже целое озеро алкоголя, и я тону». Чонгук откинулся в кресле за рабочим столом и шумно выдохнул в темноту, прикрыв глаза. Тусклый свет ноутбука слабо освещал его усталое лицо. Он потянулся за грязноватой кружкой, покрытой трещинами, — в ней было налито вино, которое он пил, как воду, не замечая вкуса и крепости. «Я тону. Я чувствую, что захлебываюсь сам собой. Мои мысли проглатывают меня, Тэхен, и я не могу справиться со всем этим один». Каждый его вечер был похож на предыдущий. Он приходил домой под утро, наливал вино в одну из грязных кружек, столпотворившехся на кухне, в которой накануне пил кофе или чай, садился за ноутбук, писал, затем отрубался, желая проспать как можно дольше, чтобы не застать утро и солнечный свет, который раздражал его до ужаса, которого он боялся. За четыре года он превратился в подобие рака-отшельника, про образ жизни которого когда-то ему рассказывал Хосок. Чонгук вел ночной образ жизни, скрывался в своей норе, избегал контактов с людьми, и каждый его день был похож на предыдущий. «Ты говорил мне, что слова помогают справиться. Ты говорил мне, что я должен писать, чтобы мне становилось легче, Тэхен. Ты говорил мне, что у меня хорошо получается писать, Тэхен. Ты много что говорил мне, но утекло так много воды, и я уже поддаю сомнению то, что эти слова когда-то действительно вылетали из твоих уст. Сегодня прошло ровно 1826 дней с того дня, когда мы с тобой познакомились. Прошло 1523 дня с того момента, когда я видел тебя в последний раз. Ты говорил мне, что я должен писать, чтобы мне становилось легче. Тэхен… Может быть, если бы у этих моих писем был адресат… Но я пишу в пустоту, обращаюсь к этой пустоте, только пустота меня и слышит, и обнимает, и уклыдывает спать». То, что Чонгук писал, он бубнил себе под нос еле слышно. Он делал так всегда: это помогало ему сосредоточиться и собрать мысли воедино, которые привычно роем жужжали в его голове. Короткая вибрация телефона заставила его отвлечься и перевести взгляд: он увидел сообщение человека, которого называл другом. В действительности его отношения с этим человеком были гораздо более формальными и поверхностными, чем те, которые обычно входят в понятие дружбы. А если говорить еще более прямолинейно, они были обыкновенными собутыльниками. Dongmin: «Я в баре. Приходи» «Не до тебя. Отвечу позже», — сказал про себя Чонгук. «Знаешь, сегодня я видел много детей, которые в красивых белых рубашках возвращались из школы. Я вспоминал школу. Я вспоминал день, когда мы с тобой увиделись впервые. Вспоминал, как тебя нам представлял директор: «Вот ваш новый классный руководитель, учитель литературы, Ким Тэхён», — говорил он, а ты стоял безучастный, с нулем эмоций на лице, такой красивый во всем своем равнодушии, строгий и таинственный, влюбляющий в себя. Я помню, как Хосока отстранили от классного руководства, хотя все мы были против. Ты помнишь, что это был беспрецедентный случай в нашей школе? Я помню, как все враждебно относились к персоне, должной занять его место, но когда пришел ты, все быстро поменяли свое мнение. Ты сразу влюбил всех в себя, хотя не прикладывал для этого ни грамма усилий… Это всегда давалось тебе так просто… Знаешь, а вечером я решил сделать круг и прошелся мимо здания школы: она все такая же убогая и серая, разбитая, в склочинах и трещинах, как и весь наш сраный городишко, такой же серый, разбитый, убивающий все надежды, убивающий всякую веру в то, что, помимо безысходности, страха и безразличия, в этом гребаном мире есть что-то еще… Dongmin: «Не притворяйся, что спишь или дрочишь» … И я вспоминал нашу с тобой последнюю встречу. Ночь перед тем, как ты исчез. Я вспоминал все то, что ты наговорил мне тогда, всю ту грязь, в которой обвинял меня, в которую втаптывал меня прежде, чем уйти и оставить за собой пустотy». Dongmin: «Мне скучно. Приходи, я угощаю» «Четыре года прошло, Тэхен, а я все так же люблю тебя. Ты не представляешь, сколько всего я испытывал вместе с этим к тебе: я злился, я ненавидел, я даже чувствовал отвращение, но все это время я любил тебя. Любовь и Ненависть — две суки, которые всегда ходят рядом, теперь я это точно знаю. Я так сильно ненавидел тебя за все, что ты сделал, за то, как поступил со мной. За то, что бросил меня, за то, что оставил меня совсем одного наедине со всем этим, за то, что оставил вместо себя Молчание, хотя я стучался во все закрытые наглухо двери, я так хотел увидеть тебя, но ты исчез бесследно. И я ненавидел тебя за то, что ты оставил вместо себя Страх, который каждую ночь внушал мне, что с тобой, может быть, что-то не так, что тебе плохо, что с тобой самим что-то случилось, но ты не оставил мне шанса быть рядом. Я так сильно ненавидел тебя, но я люблю тебя. И ведь ты любил меня? Я знаю, что ты любил меня. Я многое готов поддать сомнению в этой жизни, но я не готов смириться с мыслью, что все это было выдумкой, я не поверю в то, что все то было моим воображением. Я помню все слова, что ты говорил мне. Я помню каждое твое прикосновение, я помню всю нежность, я помню всю сакральность, я помню всё. Эта Пустота, пожирающая меня, не выжрет это внутри меня. Это огонь, который теплится внутри и поддерживает во мне течение жизни; огонь, который не потушить. Если он погаснет, погасну и я. Я ужасно скучаю». Dongmin: «Отмена. Лучше тебе сегодня не приходить…» «И я много раз прокручивал ту ночь в своей голове, я прокручивал это так много раз. И я столько раз спрашивал тебя в течение этих долгих четырех лет: неужели ты правда так считаешь? Неужели ты действительно так думал? Неужели ты поверил в то, что я замешан в той смерти? Ты вправду думаешь, что я причастен к её смерти? Или ты выпалил мне все то в сердцах? Но зачем ты сбежал?» Dongmin: «Слушай, я тогда зайду завтра днем, часа в три, чтобы забрать посылку?» «Тэхен, я так невозможно люблю тебя. Я не верю, что ты на самом деле повесил вину на меня, и я верю, что у тебя были причины уехать от меня, о которых ты мне не рассказал. Горько признавать сейчас, но ведь ты действительно много чего не рассказывал мне. Я не злюсь на тебя за это. Я за все тебя простил. Только бы ты вернулся. Только бы ты встал напротив меня, мне не нужны были бы ни твои извинения, ни объяснения, лишь бы ты только вернулся ко мне. Я так невыносимо соскучился». Чонгук нажал кнопку «Сохранить как…» и выбрал папку на рабочем столе, которая называлась «T». Сегодня он тихо отмечал годовщину их первой встречи с Тэхеном: прошло ровно пять лет с момента их первой встречи. Он провел курсором по экрану и кликнул на нужную папку, а затем выделил все файлы, находившиеся в ней. 937. Столько писем он написал человеку, который не прочитал ни одно из них. Ни одно из них не было ему отправлено. Чонгук писал их просто, чтобы не сойти с ума. Он закрыл ноутбук и тяжело выдохнул. Машинально он взял в руки телефон: теперь уже в нем созрело желание добрести до бара, потому что желание напиться стало слишком непреодолимым, а тишина вокруг него чересчур невыносимой. Предпоследнее сообщение Донмина не поменяло его планов: даже если он будет пить один сегодня, это ничего не поменяет. Однако, когда Чонгук уже натянул истоптанные ежедневными прогулками кроссовки и собирался выходить из дома, он услышал телефонный звонок. — Я буду в баре через 10 минут, — сухо сказал он в трубку. — Ты не прочитал мои сообщения? Лучше не сегодня. Если хочешь, я приду к тебе. — Не валяй дурака, я уже оделся. — Чонгук, я серьезно, – голос Донмина вдруг показался встревоженным, хотя он никогда не был таким. — Лучше не сегодня. Чонгук не сразу нашелся, что ответить. — Ты странный… Я уже вышел, — он повернул ключ в проеме входной двери. — Если хочешь, иди домой. А мне нужно напиться. Чонгук услышал, как собеседник на том конце тяжело вздохнул. Они жили в настолько маленьком, потерянном на карте городе, что бар тут был всего один. И не сказать, что слишком многолюдный когда-либо. Все местные алкоголики, к которым стал относиться и Чонгук, знали друг друга в лицо, и только их пьянство позволяло этому захудалому бизнесу хоть как-то держаться на плаву. Чонгук бездумно плелся по асфальтной дороге, засунув руки в карманы, и ежился от резкого холода. Дорога предназначалась для автомобильной езды, и кое-где даже проглядывался след белой разметки. Однако машины были явлением редким. Отсюда как будто бы все живое намеревалось сбегать. Отсюда бежало все, что намеревалось быть живым. А местные все были похожими на призраков. И только Пустота была постоянным жителем этого забытого богом места на краю земли. Запах внутри бара был традиционно тлетворным и затхлым. Нормальному человеку здесь невозможно было просидеть более тридцати минут — необходимо было выходить на воздух, чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя. Однако, если доходишь до кондиции, становится все равно. Чонгуку было все равно. Он не понимал, как здесь может находиться Донмин: из-за внешнего подобия лоска и изящества он был белой вороной среди всех этих безнадежных людей, у которых на самом деле не было ни настоящего, ни будущего. Донмин без слов пододвигает Чонгуку стакан, когда тот подходит к столику в дальнем углу помещения. — И по какому поводу такая кислая мина? Праздник же… День знаний. По праздникам люди радуются, — издевался. — По праздникам люди пьют, — ответил Чонгук и осушил стакан одним глотком. Донмин чуть поморщился, наблюдая за этим, — мерзко ведь. «Виски смакуют маленькими глотками, а не вливают в себя вот так», — так он думал. Тем более это был самый приличный виски из тех, что можно было приобрести в этом заведении. — И напиваются… — вздохнул он. — Хреново тебе? Голова Чонгука болталась, а взгляд был рассеянным, но после вопроса он с помощью волевого усилия посмотрел на друга. Ответил хрипом: — Очень. Донмин чуть качнул головой, и в его лице читалась досада. Чонгук никогда не понимал, почему тот к нему так привязался. Донмин был человеком из совсем иной касты — он был давним клиентом Чонгука, и, хоть они и подходили друг другу по возрасту, на этом сходства заканчивались. Тем не менее тот сам навязал Чонгуку общение с ним: в какой-то момент стал писать сообщения, не касающиеся дел, начал приглашать выпить вместе. Так и завязались их отношения, криво и косо похожие на дружбу. Чонгук никогда не понимал причины этого: жалость, или искренний непонятный интерес к его личности, или собственное одиночество, с которым наедине херово настолько, что подружишься хоть с кем. — Давай-ка уйдем отсюда, дружище. Если хочешь нажраться, валяй — дома у меня дохрена всего, — Донмин сказал это и начал подниматься, подзывая того, но Чонгук запротестовал. — Чем тебе здесь плохо? Донмин сел обратно и ответил: — Я пришел сюда около получаса назад. — И? — Здесь был человек, с которым тебе лучше не видеться. По крайней мере сейчас. Эти слова слегка ошарашили Чонгука. Он совершенно не понял их. Подумав секунду, он пожал плечами: — На данный момент у меня нет людей, которым я должен. О чем ты говоришь? — Это неважно, — лицо Донмина казалось загадочным. — Просто нам лучше уйти. Вдруг их отвлек голос откуда-то сбоку: — Слышь, Чонгу-ук! Чонгук сообразил, чей это голос, и встал со стула, параллельно бросив Донмину: — Это ты про него, что ли? — Та дрянь, которой ты угощал меня неделю назад, оказалась третьесортным говном, от которого пришлось просраться, а моя телка блевала сутки. Чонгук встал напротив О Ёнджэ — намечалась разборка, к которым Чонгук успел привыкнуть. — Не западло тебе свою девушку телкой называть? — Ебало завали, мудозвон. — Хули тебе надо? — Чонгук сжал зубы. Он не заметил, как в бар вошло двое людей, а Донмин неожиданно испугался — не из-за перепалки, они были делом привычным, а из-за тех, кто вернулся. — Верни бабки, уебок, а то придется разукрасить твое пидорасное личико прямо здесь. Вызовов Чонгук не боялся и был научен опытом, что отвечать в таких ситуациях: — Никаких бабок я у тебя не брал, тупица, — врал, смотря прямо в глаза. — Или что, попробуешь накатать на меня заяву? — Ах ты мерзкий кусок дерьма, совсем страх потерял? — Хочешь по-другому, валяй. С великим удовольствием сломаю тебе пару конечностей. Дело стремительно приближалось к драке, из-за чего присутствующие в баре уже успели направить на этих двоих нетрезвые взгляды. Это было хоть какое-то развлечение. Вмешался Намджун, наблюдавший за разгоревшимся эпизодом, стоя за барной стойкой — он был владельцем этого захудалого места, и ему привычно было вышвыривать из бара кого-то охуевшего. — Расход, — грозно и безапелляционно сказал он, хватая очень пьяного О Ёнджэ за шкирку и намереваясь выкинуть того на улицу. Он знал Чонгука давно и всегда покрывал его. Тот пытался вырываться и протестовать, но ноги не держали его, поэтому исход был очевиден. Чонгук с легким чувством победы провожал взглядом вязкое мерзкое тело, почти что волочившееся по полу от грубой хватки бармена. Как вдруг его взгляд зацепился за двоих людей, которые стояли недалеко от входа и, по всей видимости, наблюдали. Чувство, которое окатило Чонгука, сложно поддать описанию. Это было неверие — он не мог поверить в то, что видит. Это был страх — невозможно представить, что это случилось здесь и сейчас, при таких обстоятельствах, именно в данный момент. Это был шок — неужели он взаправду видит это? Чонгук оцепенел. Его горло схватил ужас. Он не мог вздохнуть и застыл на месте с выпученными глазами. Рот его был приоткрыт. Накатывала паника. Робость. Дрожь. После того, что случилось дальше, Чонгуку захотелось схватить ближайшую бутылку, разбить ее себе об голову, а осколком перерезать горло. Потому что он наткнулся на взгляд. Человека, которого он ожидал увидеть меньше всего. И вместе с этим единственного человека, которого он хотел видеть. flashback Комната, в которой хорошо. В комнате душно. В комнате темно. Начало весны. Тонкая струйка прелого воздуха тянется из приоткрытого окна, но это не помогает дышать. Чонгук гладит тело, прижатое к матрасу. Чонгук сверху. — И что дальше? — шепчет еле слышно. Ресницы щекочут кожу. Носом по шее. Губы задерживаются на секунду и продолжают исследование. Вновь и вновь. Руки на бедрах. Гладят, затем сжимают. Тело поддается. Тэхен запрокидывает голову, отдаваясь, вздыхает, отвечает шепотом: — И мы уедем отсюда… Его пальцы у Чонгука в волосах. Глаза закрыты. Изо рта — выдохи и вздохи. — И потом? — чтобы ответить, отвлекается на долю секунды, затем возвращается: целовать, кусать, водить шершавыми губами по коже, сжимать, целовать, целовать… — Ты поступишь в хороший вуз, — Тэхен шепчет на выдохе. — Устроишься на полставки. Я буду работать. И нам будет плевать на всех… Чонгук проводит губами по шее, а рукой — по внутренней стороне бедра. Слышит хрип и короткое «А…» Подбирается губами к уху, отвечает чуть слышно: — Не хочу в университет. И Тэхен перенимает инициативу. Чонгук на спине. Он сверху. Тэхен накрывает своими губами его губы, затягивает поцелуй, держит лицо руками. — Поступишь, — вердикт. «Если ты хочешь, я сделаю так. Я сделаю все, что ты хочешь. Я в твоей власти. Прикажи мне убить, и я убью человека. Я подчиняюсь тебе. Я твой». С этими спутанными в голове мыслями Чонгук закрывал глаза и подставлялся под поцелуи. Ощущал тесноту прикосновений, дыхание, одно на двоих… А потом лежа. В обнимку. Не наблюдая часов. Его голова — на его груди. Рука — на животе. Чонгук чувствует, как Тэхен ласково перебирает его волосы. Это приятно. Больше, чем приятно. Им жарко. Хочется пить. Но слишком неподъемная задача — подняться с кровати. — Я люблю тебя, — шепчет в тело. Утыкается носом в любимую кожу. Она теплая. Мягкая. Родная. Молчание. Короткий поцелуй в макушку. — Я тебя — бесконечно. end of flashback Чонгук моргал слишком часто, но каждый раз, когда его глаза сталкивались с реальностью, они видели Тэхена. Тэхена, который изменился за четыре года. Он выглядел более взрослым, печать прошлого здорово исказила его лицо. Сколько тебе теперь? 28? 29? Тэхена, который прятал руки в карманах, стоял полубоком, стоял неподвижно. Почему ты здесь? Пожалуйста, позволь мне подойти к тебе. Тэхена, который вколотился в Чонгука таким взглядом… Пока ни один мускул на его лице не шевелился. От этого взгляда Чонгук захотел взобраться на крышу высотного здания, которых нет в этом городе, чтобы сброситься с нее. Чонгук хотел выбежать на многополосную автомобильную эстакаду, которых нет в этом городе, чтобы раздавиться под колесами фуры. Чонгук хотел сбежать к озеру Серёнхо, доплыть до середины, задержать дыхание, утонуть. Утонуть. Этот взгляд не был совместим с жизнью. До этого момента Чонгук думал, что нет ничего хуже, чем жить без Тэхена. Он был убежден, что нельзя представить себе жизни более горестной и угнетенной, чем была у него: когда он не может видеть его, не может слышать, не может докоснуться. Оказалось, что та реальность, в которой он обнаруживал себя сейчас, гораздо более чудовищная. Реальность, в которой Тэхен смотрит на тебя вот так. Что читалось в его глазах… Презрение и равнодушие. Брезгливость и насмешка. Хладнокровие и ненависть. Ненависть… Жгучая ненависть, которой Тэхен обжигал Чонгука с ног до головы. Тэхен, пожалуйста, дай мне вздохнуть. Тэхен, я прошу тебя, остановись. Ты не можешь так смотреть на меня. За что ты так со мной? Тэхен, за что ты меня так наказываешь? Мне стыдно. Этот твой взгляд, Тэхен, это самое холодное из всех твоих оружий. Ты ненавидишь меня? Ты действительно ненавидишь меня так сильно? После всего, что связывало нас? После всех слов, после встреч, после свиданий, после секса, обещаний, громких, самых важных слов, после объятий, касаний, слез и объятий — после всего, четыре года спустя, ты смотришь на меня вот так? Мы же любили друг друга? Я так сильно тебя люблю. И Чонгук решается сделать шаг. Ноги вязнут. Ноги подкашиваются. Тело пробивает дрожь. И Тэхен в ответ делает движение — он настоящий. Он живой. Он здесь. Тэхен меняет положение — он поворачивается, он берет под руку человека, с которым зашел. Они выходят из бара. Дверь закрывается. Чонгук делает шаг вперед, намереваясь бежать вслед. Чонгука останавливают, хватая за рукав: — Не надо. Чонгук хочет разбить лицо Донмина в кровь. И лицо того человека, которого Тэхен взял под руку.