хорошего дня, будьте прокляты

— Третьему столику можешь макнуть в капучино хуй, — со всей серьезностью заявляет заебанный Слава, пришвартовываясь к стойке выдачи на горячем баре. В руках у Карелина блестит металлический поднос, который, кажется, еще немного, и со свистом полетит в лощеное ебало очередного распальцованного гостя, а на лице дотлевает тщательно сдерживаемая вспышка ярости. Фаллен делает шаг назад от вот-вот сдетонирующей бомбы, достает пару чашек с крышки кофемашины, играючи подхватывает с коврика едва просохший питчер. — Это личная просьба или клиентское пожелание? — уточняет со смешком, показушно задирая край фартука до пряжки ремня. — Жест солидарности к страданиям лучшего друга, — отвечает Карелин, кажется, немного расслабляясь от всех этих кривляний. Терминал выстреливает рваной очередью заказов с комментариями разной степени всратости, и небрежная улыбочка на лице Фаллена тут же заметно гаснет. Судя по полной посадке, перекура он не дождется ближайшие часа два, а за это время любой даже закаленный сотрудник полезет на стену с немыми и не очень проклятиями, так что со Славой они теперь в одной метафорической, блядь, лодке. Фаллен отрывает длинную ленту заказов, наматывает ее на шею на манер шарфа, вооружается вторым питчером. — Вот тебе и жест солидарности, — выдыхает уныло, принимаясь кипятить молоко, искоса поглядывая на приободрившегося Славу. Ничто так не поднимает настроение, как осознание, что страдаешь не ты один. — Карелин, ты хуле прохлаждаешься? — вылетает из зала взвинченная Женя, стуча каблуками с таким усердием, будто забивает набойками гвозди в крышку гроба. — На холодном лед в стаканах уже тает. Не впечатленный Слава смеряет ее фирменным «я работаю на отъебись, как и все здесь» взглядом, но все-таки лениво перебрасывает поднос подмышку в другую руку и отталкивается от стойки. — Как думаешь, мистер «самая быстрая рука на Диком Западе» успевает между заказами передернуть на себя в кладовке? — интересуется он у Фаллена на полтона ниже под пристальным взглядом Женечки. Фаллен с булькающим смехом едва не опрокидывает на себя остатки подогретого молока. По правде говоря, он не удивился бы такому раскладу. Рудбой со своими выебистыми авторскими коктейлями и шелковыми черными рубашечками производит впечатление человека, который вместо кофе по утрам бодро дрочит на свое же отражение в зеркале. Возможно, с Мироном на пару, играют в перекрестный бой. Фаллен тихо ржет от всплывшей транспарантом картинки в собственной башке и отправляет пару чашек с филигранно-ущербными рисунками на стойку выдачи. Отрывает кусок от импровизированного шарфа, крепит заказ перед носом, но мысли снова поневоле уносятся прочь от литров кофеина туда, к бару в соседнем зале, к забитым до чертовых ногтей аккуратным рукам, мастерски управляющимся с шейкером. Фаллен не фетишист, прости господи. Но, проработав в сраном общепите не один месяц, начинаешь обращать внимание на такие мелочи сам по себе. Профессиональная деформация, чтоб ее. Возможно, дело и вовсе не в этом. Возможно, Рудбой за последние месяцы своими широкими жестами успел заебать Ванечку настолько, что эти руки, кажется, будут преследовать его в кошмарах еще полжизни. Эти самые руки позволяли себе слишком много в последнее время и, ей-богу, лучше бы Евстигнеев его просто шутливо лапал, а не подхватывал пизанскую башню из чашек на ходу, помогая донести ее до бара, не поправлял бы ему буднично ремни на фартуке в раздевалке и еще много, много сомнительных, тревожных и будоражащих «не». Ванечка всех этих приколов решительно не выкупает. Ванечка не хочет знать их смысл, если он вообще есть, копаться в причинно-следственном. Ванечка хочет аванс к понедельнику и съебаться поскорее на перекур, покормить обнаглевшего дворового кота, может, дернуть пару пива со Славкой вечером… Равнодушный к его желаниям терминал с тихим шелестом выплевывает еще пару чеков. Фаллен закатывает глаза и предпринимает вялую попытку придушить себя бумажным шарфом под мерный гул кофемашины. Свой кошмар во плоти он встречает в перекурочной часом позже. От Рудбоя несет тонкой нотой подпаленного гибискуса, зубодробительным спокойствием и понтовыми сигаретами с гвоздикой. — То есть, ты оставил оба бара без присмотра? — вместо приветствия интересуется Светло меж затяжками, не прекращая начесывать ухо разжиревшего рыжего чудовища. — Женя кликнет, если заказы выйдут, — беспечно пожимает плечами Евстигнеев, поправляя наспех накинутую на плечи тонкую мастерку. — Я тут, — он прихватывает сигарету зубами и принимается копаться в карманах, — с кухни принес. И достает на свет целлофановый пакетик с чем-то подозрительно похожим на рыбные котлеты. Фаллен ревностно обхватывает кота по бокам, прижимая мохнатую морду к груди. — Гришу моего завербовать решил? — Просто знаю, что ты к нему неровно дышишь. Замай его тоже подкармливает, кстати, но на руки он только тебе дается, — со смешком отмечает Рудбой и миролюбиво протягивает пакет в руки Фаллену. — Можешь сам покормить. Фаллен с сомнением косится на дружелюбно-похуистичное поросшее щетиной ебало, но пакет принимает, тут же вываливая его содержимое в миску рядом с покосившейся лавочкой. На языке вертится так и не высказанное «че тебе от меня надо?» Но вместо него изо рта вылетает ровное и краткое: — Спасиб, дядь. Гриша слезно благодарен. Фаллен и сам не знает причину своей враждебности, с коллегами он ладит, с начальством на «ты», с Евстигнеевым же… этот тип из другого мира, сечете? Мира вежливых улыбок и отменного сервиса, мира на голову выше того, в котором Фаллен привык себя ощущать. Они работают в одном заведении, но семьдесят процентов клиентуры заскакивают в их ссаную чебуречную ради этого очаровательного оскала с налетом скромности. Рудбой делает лучшие коктейли в городе, а Ванечка вместо двойного сиропа плюет бесячим постоянникам в латте, в этом и вся разница. Они прямые параллельные. Но у Евстигнеева, кажется, хуево с математикой — он лезет, лезет, и лезет, тянет загребущие руки помощи, сразу обе, обрати на меня внимание, я такой распиздатый в своей пиздатости. Славка, который не заглядывает ему и Мирону в рот — единственный оплот фалленовского душевного равновесия, но и тот уже месяц как на карандашике у начальства, еще одна выходка, и Ванечка останется без лучика света в этой беспроглядной пучине пафоса. Империи, что б ее. — Я там меню на лето составляю, — прочищая горло, как бы между делом вбрасывает Рудбой. — Мирон вечером придет. Если хочешь — присоединяйся. И робко улыбается уголком губ, втискиваясь под кожу. Ванечку не пронимает. Он щелчком отправляет недокуренную сигу в полет до урны, отряхивая колени от кошачьей шерсти, встает с насиженного места. — И как на твое великолепное меню повлияет мнение ущербного бариста? — Разрешу дать парочку названий, — все с той же тонкой улыбкой оповещает Рудбой. Лучше бы лапал, ей-богу. Лучше бы лапал. — Вот эту хуйню можешь назвать претенциозной ссаниной, — безапелляционно заявляет Фаллен, отставляя от себя бокал с мутновато-желтым дижестивом и показательно игнорируя выразительные взгляды сидящего рядом Мирона. — Напомни, зачем ты вообще его позвал? — уточняет Янович, делая пару размашистых заметок на своей планшетке. — Он тоже часть бара, — в привычном жесте жмет плечом Рудбой, ловко разбивая капающий конденсатом шейкер на две половины. — Горячего, — нажимает Мира. — Ага, — соглашается Евстигнеев, подмигивая. — Горячая часть бара. Мирон страдальчески закатывает глаза. Фаллен тупит сложное ебало в бокал с очередным пойлом. Это сейчас был подкат, да? Это сейчас был… Он в три глотка осушает отставленную «Претенциозную ссанину», проглатывая между ней внутренние противоречия. Он здесь чтобы покорчить из себя профи и бесплатно наклюкаться. В основном ради второго. — Попробуешь этот? — предлагает Рудбой, ставя перед Фалленом мартинку с жижей цвета блю кюрасао. — Только давай помягче с названиями. Ценю твою оригинальность, но ребята из «Уебара» вряд ли оценят, если мы спиздим их концепт. — Вано, ты невыносим, — вполголоса бубнит Янович, делает глоток из мартинки и со знанием кивает сам себе. — «Небесная блевань» тоже не прокатит? — без всякой надежды уныло интересуется Фаллен. — Нет, Ванечка. — Мои таланты совершенно не ценят в этой семье. — Ваши таланты грозятся оставить эту семью без куска хлеба, — парирует Мирон, в очередной раз черкая что-то в планшетке. — На прошлой неделе Замай обновлял кухню. — И? — Слава предложил переименовать фирменный борщ в «дохлебывай и уебывай». «Небесная блевань» цвета блю кюрасао грозится пойти носом, но Ванечка чувствует необъяснимую распирающую гордость за кореша с толикой братской солидарности. Его пацан. Спустя полтора часа непрерывных словесных баталий «блевань» с «ссаниной» так и остаются нещадно забанены. Путем злостных манипуляций и слезных угроз Фаллен все-таки выбивает патент на радужный «Шиппер-таун» и нежно-зефирную «Соню Мармеладову». На сдачу, по доброте душевной, Рудбой ответственно обещает назвать еще один коктейль конкретно в его честь. — «Ванечка Светло» будет лучшим пойлом в этой проституточной, отвечаю! Обещай продавать меня только красивым бабам и богатым мужикам, — с задором заливается изрядно подвыпивший Фаллен. — Тут такие не водятся, — напоминает Рудбой мягко, с аккуратным прищуром и нежной родительской полуулыбкой на губах. Так предки смотрят на своих недоразвитых детей. Искренняя любовь с толикой сожаления. — Богатым бабам и красивым мужикам? — торгуется Фаллен. — Вы ебанутые, — стонет нараспев Мирон и, прихватив рабочий портфель, спешно съебывается из начавшегося дурдома. Вани обмениваются картинными поехавшими улыбками, провожая широкую спину взглядами. — Подбросить? — заманчивое предложение на секунды повисает в воздухе и отдает нервозной неловкостью, которую Рудбой пытается скрыть за сноровистым протиранием уже и без того начищенных бокалов. Фаллен неопределенно мотает головой, вскакивает с барного стула, на ходу придумывает отмазку. — Нет. Нет, ты заканчивай, не торопись. У меня там Гриша некормленый, да и Славе обещал пропустить пару пива. — Пару пива после коктейлей? — Евстигнеев выразительно выгибает бровь, заканчивая танцы с кучей сияющего чистотой стеклища. — Ну там, знаешь, долг дороже чести, — невпопад отвечает Ванечка. — Ага, или попойка дороже желудка, — со смешком подыгрывает Рудбой и жмет плечом. — Как знаешь. И все. Никаких уловочек, попыток уговорить, вообще ничего. Ваня остается разбирать бутылки по полкам, а Ванечка сваливает в раздевалку, разменивает рабочую рубашку на потасканный худак, шнурует кроссовки, вываливается через черный ход, махнув на прощание СБшнику. Приятный весенний дождик хуярит проливной стеной и в один момент херит все возможности добраться до дома сухим и на метро. Фаллен разочарованно вздыхает, чешет жмурящегося от стука воды Гришу под навесом, кидает на губу «кэмэл блю компакт», тянется в задний карман за телефоном, чтобы вызвать тачку… и не находит. — Да ебаный ты покаребанный. Ванечка гневно комкает сигарету, и уже тянется к ручке тяжелой двери, как та открывается, обрамляя долговязую фигуру Рудбоя тусклым светом изнутри. — Ты забыл, — после секундной паузы отмирает Рудбой и тянет поюзанный «сяоми» с битым экраном обратно законному владельцу. — Ага, спасибо, — кивая Фаллен, уже жалея, что изнахратил лишнюю сигарету. — Точно сам доберешься? — уточняет Евстигнеев, помахивая связкой ключей от припаркованной неподалеку «тойоты». Он доберется, точно, хоть вплавь, лишь бы не сидеть в пижонской тачке на месте очередной девчонки, которых Рудбой катает пачками после работы по вторникам, средам и воскресениям. — Расслабься, дядь, не хочу напрягать, — отмахивается Светло. А потом добавляет, с ублюдочным смешком и необъяснимой внутренней злостью: — Тем более, если собрался меня выебать, придумай варианты пооригинальнее. Я тебе не телочка с дайкири. Рудбой охуевше зависает на добрые секунды, и Фаллен уже порывается съебаться, как его категорично хватают за отворот худака и тянут на себя с такой резью, которой Фаллен в жизни в этих руках не видел. — По-моему, единственный, кто хочет тут быть выебанным — это ты, Ванечка. Иначе бы давно меня отшил, — плюется злым шепотом в ухо Евстигнеев, прежде чем ослабить хватку и рвануть вперед к лестнице, больно стукнув плечом фалленовскую ключицу на прощание. — Но я учту, Светло, — перекрикивая дождь добавляет Рудбой, снимает с сигналки тачку и громко хлопает водительской дверью. Фаллен жалеет о хуевой недошутке моментально, кусает губу, слепо тычется пальцем в битый сенсор, открывая приложение такси. — И хуле меня черт дернул, — шипит сам себе Светло, унимая тремор и яростно растирая покрывшуюся мурашками шею. Ванечка пытается убедить себя, что это от холода. Но предательское сердце разгоняется все четче с каждой секундой, разливая по лицу нездоровый румянец. — Друг мой, — с прочувственной хрипотцой начинает Фаллен. — Друг мой. Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер- — Я не верю ни единому твоему «кхе», Светло, — категорично прерывает его Слава, натягивая на голую грудь изрядно помятую рубашку. Ванечка обидно шмыгает подтекающим носом. Он и правда немного простыл после вчерашней прогулки, потому что теха решила предательски сесть в самый ответственный момент, и вместо комфортной поездки в эконом «киа рио» ему пришлось пиздовать пешочком до Лиговки. Но проблема заключалась определенно не в этом. Смотреть в глаза Евстигнееву после вчерашнего казалось задачей невыносимой, как и делить с ним какое бы то ни было общее пространство. Поэтому Фаллен безбожно косил. Безбожно хуево, надо отметить, судя по подозрительному прищуру Карелина и возрастающей с каждой минутой обиды. — У меня тридцать семь. Почти. — Господи, сжалься над этим мучеником, — язвительно фыркает Слава, продолжая спешные сборы. — Мне-то не пизди, я ж не начальство. — Обещай вспоминать меня, друже! Приноси мне мемы на могилу… — Я выкину твой труп в Фонтанку, — бодро заверяет Карелин и хлопает входной дверью, начиная шумно ковыряться по ту сторону в замке. — Но только с кистями! — кричит вслед Ванечка так ладно и звонко, тут же позабыв про свою конспирацию. Остаток унылого утра он бродит по хате, будто ебнутый мешком, варит травяные чаи, замотанный в один пододеяльник, и скроллит бесконечную ленту новостей в мессенджерах, периодически отвлекаясь на поссать и покурить. Настроение ни к черту, и лучше оно не становится даже к обеду, когда он сонным глазом ловит уведомление об отметке в «инсте». Рудбой запостил сторис с Гришей, трущимся о его татуированные пальцы как портовая проститутка. Предатель. «Одного приручил», — гласит надпись. Фаллен позорно краснеет ухом и закатывает глаза. Пишет в ответ: «Не обольщайся, это он с безнадеги бросается на каждого встречного». «Маленькая пушистая блядь». «Эй! Он выживает как может, ты не смеешь его судить!» — со смешком отвечает Фаллен на новое сообщение. Натянутые гитарной струной нервы начинает заметно подотпускать. Он уже думает, что на этом примирительный диалог закончен, через пять минут приходит: «Славе без тебя скучно», что Ванечка без проблем трактует как «Слава заебал всех». «Тебе, видимо, тоже», — подтрунивает Фаллен, косясь на настенные часы. Во время ланчей в рестике полная посадка, а Рудбой тут котов гладит да лясы по интернетам точит. «Никто не рисует хуи на кофе. Весь стафф по тебе горюет», — отвечает Евстигнеев с некоторой задержкой. Видимо, все-таки работает. «Переживут», — коротко отмечается Фаллен. Он успевает выпить целую чашку и вновь завалиться на кровать, когда получает ответ: «Я соскучился». И от него, ебаного коротенького предложения, нехорошо скручивает что-то в желудке и с тяжелым комом, как сквозь пересушенное горло, валится в пах. Реакция, конечно, на десяточку. Фаллен и сам удивляется, но вспоминает вчерашний вечер и ненароком делает ситуацию только хуже. Пидорством вообще можно заразиться? Если да, то у него тревожные симптомы. Он не спешит отвечать, пялится в экран кошмарно долгие, тянущиеся как гудроновая жвачка минуты, а потом, не веря собственным пальцам, отправляет: «Насколько?» Пялится на две черточки внизу сообщения, с нервным возбуждением следит, как собеседник набирает сообщение. «Достаточно, чтобы думать о тебе все свободное время». Фаллен с рваным вдохом карябает край чехла телефона, блокирует экран, снова включает, пялится. Нехорошее тепло дальше и дальше отступает от желудка, с каждой минутой все ощутимее давя на член. «Просто обо мне? Может, чуть конкретнее?» Он придурок. Псих. Долбанный самоубийца. Он пялится в телефон, будто ждет второго пришествия, с тем же благоговением и трепетным страхом. Разница в том, что на Иисуса никто не собирается дрочить. А вот на сообщения припизднутого коллеги… блядь. Фаллен жмурится, а когда открывает глаза, на экране появляется следующее: «Пытаешься узнать, не думаю ли я все время о вчерашнем? Или не дрочу ли на тебя в туалете вместо перекура?» Фаллен успевает покраснеть, но не ответить, когда его догоняет еще одно сообщение: «Возможно, оба. Возможно, это связано». Фаллен со стоном откидывает телефон на край кровати и жмурится до алых вспышек перед глазами. Несмело, как долбанный двенадцатилетка, прижимает ладонь к ноющему члену, сжимая через слои одежды. Передергивать на что-то подобное откровенно стремно и стыдно. Это даже не полноценный вирт, так, парочка томных заигрываний, но яйца звенят так, будто только что ему предложила отсосать породистая порноактриса, а не Ваня Рудбой написал, что, возможно, он трогает себя в толчке на работе между разливом пива и нарезанием заготовок. Трогает себя, думая о нем, Фаллене. И это заводит до долбаных звездочек. Позорище, господи. Фаллен спешно убирает руки на метафорический стол и не менее спешно считает в голове, сколько обойдется билет обратно в метафорический, блядь, Хабаровск, где точно не будет ни Евстигнеева с его тупыми подкатами, ни этой аномальной, выбивающей из пазов ситуации в целом. И приходит к мысли, что обойдется слишком, черт возьми, дорого.