хорошего дня, будьте прокляты

Ванечке сложно и охуеть как суетно, Ванечка за одно утро рубит косяков на месяц вперед и зарабатывает пару ожогов от парогенератора, которых у него за весь немалый стаж работы не было и в помине. Слава смотрит на него как на поломанного, Женечка просто как на ебаната, но сути это не меняет — работать с каждым часом становится все труднее, а ведь он еще даже не успел пересечься с причиной своего нервяка вживую. — Ты сожрал что-то? — с подозрением косится на него облокотившийся на стойку Слава. — И не поделился? — А? — смаргивает очередной затуп Фаллен, выливая двойную дозу эспрессо в чай с облепихой. — Не, ты че, откуда такая роскошь, — с нервной улыбкой отзывается он, отмахиваясь, а потом с сомнением смотрит на труды своей пятиминутной деятельности. Слава провожает вылитый в мусорку чай с легким оттенком просыпающегося беспокойства. — Вань, ты че, запал на кого-то? — На кого? — испуганно переспрашивает Фаллен, по новой загружая ингредиенты в чайник. — Я об этом и спрашиваю. — Я в порядке, — не очень уверенно успокаивает друга Ванечка. — Ага, в обратном. Я вижу. Или вы с Евстигнеевым покусались? Фаллен ебаным чудом не выливает на себя содержимое чайника, когда захлопывает на нем прорезиненную крышку. — А он тут причем? — Вел себя вчера как шиз. Ну, вот как ты примерно. Набил тут посуды на пол-зарплаты… Вань, ну че, мне из тебя клещами вытаскивать? Фаллен судорожно выдыхает, с излишним усилием ставит чайник с чашками на поднос Славы, кусает губу, удрученно кивает. — Возможно, да. — Возможно что? — Запал. — Так. А Евстигнеев тут тогда приче… о. Нет, подожди. Погоди. Да блядь, Ваня, какого хера ты меня не останавливаешь?! — тараторит полушепотом Слава на панике. — Ну потому что притом. Наверное. Блядь, я и сам не знаю, — Фаллен нервно сгребает волосы у корней, чуть оттягивая их. — Я запутался. Выходит как-то совсем жалко. Слава нервно смеется и неосознанно повторяет незатейливый жест, немного успокаиваясь. — Ладно. Мужиков я переживу. Но Евстигнеев, серьезно? Фаллен шипит на него как полоумный, заставляя снизить тон. — Я и сам того же мнения. Все, пиздуй отсюда, заноза. — Я может быть и заноза, но на твою задницу у меня точно нет видов, в отличие от… — Твой труп найдут в Фонтанке. — Эй, это моя идея! На перекур Фаллен вылазит только к пяти часам, обходя по дуге соседний зал практически на чертовых цыпочках, но это ни хрена не спасает его от внезапного — хаха, боже, Светло, очнись, вы работаете вместе — столкновения в районе кухни на позднем обеде. Рудбой неспешно потягивает кофе за единственным свободным (вообще-то, и вовсе единственным) столиком в обеденной зоне, вытянув длинные ноги в проход между кухней и коридором. Фаллен едва о них не спотыкается, с божьей помощью удерживает в руках тарелку с том-ямом и с чертыханием валится на соседний стул напротив, тут же утыкаясь глазами во всплывшие на поверхность креветки. — Здаров, — говорит он креветкам. — Привет, — мягко отвечает Рудбой. Ванечка нервным движением запихивает в себя пару ложек любимого супа и с неудовольствием замечает, что из-за нервяка практически не чувствует вкуса. Рудбой в гнетущей гробовой тишине, разбавляемой редкими криками с кухни, делает очередной глоток. — Вань, — зовет. — Посмотри на меня. — Не хочу, — врет Фаллен, усилием воли удерживая глаза на поредевших креветках в тарелке. — Правда? — хмыкает Евстигнеев. — А я соскучился. На тон ниже эта блядская, выбивающая почву из-под ног фразочка, ощущается контрольной дробью в голову. Фаллен гневно отбрасывает на стол ложку, поднимает глаза, и тут же встречается с обезоруживающим взглядом, полным всего… такого, чего быть в нем точно не должно. Но оно есть. И Фаллен есть, замерший, как кролик перед удавом, не способный сделать хоть что-то, кроме жалкого подергивания кадыком. — Я назвал коктейль в твою честь, — глупо извещает Рудбой, улыбаясь. — Хочешь попробовать? — Продаешь его богатым теткам? — защищается Фаллен, но броня крошится на нем за считанные секунды, как ореховая скорлупа. — Неа. Не люблю делиться, — тише произносит Евстигнеев, и нога его под столом мягко касается лодыжки Фаллена, снося простым действием все оставшиеся укрепления. Город официально сдан. Стража порублена на мясо, судьи наколоты на частокол. Где-то там, на границе с лесом, воет одинокая женщина, и имя ей Благоразумие, но Фаллен ее нихуя не слышит, потому что свист, с которым воздух выходит из легких, перебивает в эту секунду все сторонние звуки. — Не думаю, что с таким подходом мы заработаем хорошие отзывы от посетителей, — бормочет он вполголоса, облизывая пересохшие губы. Рудбой гладит его по ноге там, под столом, и смеется тихонько так, будто не насаживает сейчас Ванино сердце на ебаные зонтики из-под тики-коктейлей. А потом внезапно подается ближе, перегибаясь через стол, и шепчет губами в стык с челюстью и ухом: — Не знал, что ты такой чувствительный. Фаллен пытается сглотнуть, но лишь давится воздухом с тихим «блядь», сжимая пальцы на джинсах до вздувшихся вен, даже не пытаясь, не имея малейших сил вырваться. Рудбой влажно скользит раскрытым ртом от уха до скулы, смазано целует в висок, прежде чем оторваться с тяжелым, сбившимся дыханием. — Прости, — извиняется хрипло, будто бы даже искренне, с этой извечной тонкой полуулыбочкой. — Немного заносит, когда ты… такой. Приятного аппетита, Ванечка. Ага, блядь, приятного аппетита. Кушай, солнышко, не обляпайся. Евстигнеев скрывается в проходе в зал, а Фаллен со стоном рушит краснеющее пятнами нескрываемого возбуждения лицо на стол, отодвигая проклятую тарелку с остывающими креветками. В полной мере беспросветность своего положения он понимает уже к вечеру этого же дня, когда херит десятый по счету заказ и получает сотый выговор от взбешенной Жени. — Вы у меня все уже в глотке, блядь, сидите: один гостям хамит, второй заказы путает, третий стаканы бьет! Не ресторан, а рыгатня примотельная! — Зря ты так, Женечка, — вклинивается Слава, — не рыгатня, а вполне себе приличная чебуречная. Женя картинно замахивается на Карелина планшеткой и сдувает с лица прядь растормошенных волос. — Иди потеряйся, Слав, от греха, блядь, подальше, — настоятельно советует Муродшоева, а потом переводит взгляд на Фаллена. — А ты идешь сегодня вино разбирать. — В смысле я? — не понимает Фаллен. — Без смысла, Федя запил, склад стоит, поставка приехала. Ты же бар? Бар. Вот и будешь боевому товарищу помогать, пока тот последнюю посуду на холодном не перебил. Фаллен сначала выразительно цокает, а потом до него доходит. — В смысле, мы с Рудбоем? Разгребать вино? На складе? — Светло, ты язык родной забыл? Я что-то непонятно сказала? Ванечка только вяло отрицательно мотает головой, чтобы не бесить прекрасную, но очень злую сегодня Женю, и мысленно перекрещивается, но на половине забывает, в какую сторону, потому что неверующий. Смена подходит к концу, как и свежая еще утром пачка сигарет. Фаллен впервые, кажется, за все время работы, рад бы задержаться еще на часик или, может, вообще заночевать в громоздких мусорных пакетах под раковиной, лишь бы не идти в страшную узкую подсобку второго этажа, где Евстигнеев уже начал маркировать красное сухое из бесконечных коробок. Ванечка, по правде, боится не Рудбоя. Ванечка боится себя. И собственных реакций организма, которые в последнее время никак не вписываются в привычную картину мира. Фаллен дважды перебесился и с ситуации на обеде, и с переписки этой злоебучей, которую, по большей-то мере, затеял сам. Смирился и с парочкой фактов: первое — Рудбою он, кажется, действительно нравится. Второе — Евстигнеев его чистейше, зубодробительно, первородно бесит, но у Ванечки все равно на него стоит. И как пережить с такими впечатляющими раскладами грядущий вечер — вопрос открытый и, можно сказать, риторический. Фаллен мысленно пишет список правил поведения при контакте с особо опасным противником. Из десяти пунктов. И часом позже безбожно проебывается в каждом из них. Наверное, начать стоило с того, чтобы переодеться во что-то поудобнее рабочей рубашки с узкими джинсами. Наверное, будь на нем легкий весенний худак, Фаллен бы не зацепился манжетой об особо крупную коробку на верхней полке, и та с грохотом не повалилась бы на него сверху. Тогда бы Рудбою не нужно было бежать впопыхах к нему на помощь с другого угла склада, чтобы помочь снять гремящую чудом не побитым стеклом поклажу с худых плеч. Рудбою не пришлось бы закидывать коробку обратно на полку, не пришлось бы прижиматься к Ванечке сзади раскаленным от физического труда телом. Возможно, тогда бы Ванечка смог нормально дышать и сохранить хотя бы половину из начерченных планов по не вляпыванию в полное говнище. Возможно. Рудбой шумно выдыхает ему в затылок, опуская руки, высвобождая из ловкой ловушки, в которую Фаллен, вообще-то, загнал себя сам. — Аккуратней, — запоздало кидается бесполезными советами Евстигнеев, по-прежнему вероломно вторгаясь в личное пространство. — Тебе стоит… закатать рукава. Как у меня, видишь? — он вытягивает руку вперед, на полку на уровне плеч, демонстрируя оголенные татуированные предплечья, наличие которых Фаллен прошедший час усердно пытался игнорировать. Светло кивает больше сам себе, чуть дергает плечом, оттесняя настырно лезущее под кожу тепло от близкого контакта — отойди уже, блядь, сделай хоть шаг назад, господи — с чужой грудью, нервно пытается расстегнуть мелкие пуговицы на манжете, которые все никак не хотят поддаваться. Он психует, выдыхает шумно, пробует еще раз, уже на взводе, слышит возле уха подначивающий смешок. — Помочь? — Себе помоги, кретин, — огрызается Фаллен, чувствуя подымающуюся обиду на себя же за то, что не может в два счета решить такое элементарное действие. — Ты просто слишком спешишь. И нервничаешь. — Если прекратишь стоять над душой, возможно, блядь, перестану, — цедит сквозь зубы Светло, дергая плечом, но не рискуя оборачиваться, чтобы не дай бог не столкнуться с этими пронзительными глазами. — Так сильно тебя раздражаю? — путается в волосах очередная насмешка. — Клянусь, блядь, еще один шаг, и я сделаю из ближайшего шардоне розочку, — вскипает Фаллен, но голос нещадно дает петуха и рассыпается мелкой дрожью в конце. — Это блеф. Рука, что не зажимает его ближе к полке, мягко касается тазовой кости, цепляется пальцем за шлевку ремня, подтягивая назад, ближе, до столкновения. — Хочешь проверить? — Фаллен скашивает взгляд на полки, ища глазами бутылку, что подешевле. — Рискну. Хотя бы потому… что ты все это время мог просто меня оттолкнуть, Ванечка. Собственное имя хриплым полушепотом ложится на взмокший затылок, а следом за ним к позвонкам приникают наглые, сухие, чуть потрескавшиеся губы. Фаллен хватается за выступ полки в сантиметрах от руки Рудбоя и все еще силится сделать шаг… куда-нибудь. Влево, чуть вбок. С размаху зарядить локтем Евстигнееву в самое дыхало. Лягнуться. Просто толкнуть плечами, в конце концов. Но вместо этого позорно капитулирует, зажмуриваясь до рези перед глазами. И ловит каждое блядское прикосновение настойчивых губ. Рудбой быстро считывает его заминку за позволение, трогает влажную, наверняка солоноватую кожу затылка уже языком, посылая предательский табун мурашек до самых корней волос. — Ты так охуенно пахнешь, — вверяет Евстигнеев с этой уебищной завсегдашней хрипотцой, от которой у Фаллена из рук все валится уже третий месяц кряду. — Как мокрая крыса? — зачем-то пытается отшутиться Фаллен, цепляясь за край полки до побелевших костяшек, лишь бы не позволить себе податься назад и совсем уж откровенно начать тереться задницей о чужой пах. — Как гребаный ад, Светло. Ты пахнешь как гребаный ад. И Фаллен сыпется. Как сраная малолетка на концерте забугорной рэп-группы, как питерский снег в апреле, как человек, долго, долго и крепко наебывающий самого себя. Рука медленно, палец за пальцем отцепляется от шершавой, пропахшей пылью и деревом полки, с пылом хватается где-то сзади за полы чужой рубашки, тянет на себя. Рудбой врезается в него всем телом, налетает, как неудачный сапер на мину, и подрывает все вокруг нахуй в радиусе нескольких миль. Ладонями голодно оглаживает впалые бока, вминает в себя, дышит суетно в шею через раз. В дыхании слышится: дорвался, дорвался, дорвался. Снизу звенькает бляшка ремня, закатываются полы ставшей за секунду лишней рубашки. Кожа к коже — куда охуенней. Острей. До вспышек в кружащейся голове. Фаллен, кажется, захлебывается собственным стоном, когда ладонь Евстигнеева скользит под одеждой, очерчивает ребра, цепляет сосок, выныривает из-под воротника и с чувством сжимается на горле, надавливая несильно, но так по-ебанутому правильно. Вторая рука Рудбоя уже вовсю хозяйничает внизу и, победив ремень с молнией, ныряет под джинсы, сжимаясь на члене через тонкую ткань белья. Ванечка выскуливает свое-его имя, не озвучивая, просит большего, толкается в руку нетерпеливо, ловит подушечки пальцев зубами, когда те смещаются с горла на подбородок и выше, дразняще проходясь по губам. — Вот так, умница. Вылижи, — сбитым шепотом командует Рудбой, пропуская пальцы глубже в томительную глубину капризно скривившегося рта. Светло давится настырными пальцами, пытается вытолкать их наружу языком, закашливается с непривычки, и Рудбой дает ему фору в жалкие секунды, чтобы глотнуть воздуха, а после толкается глубже, до глотки, ныряет другой рукой под белье, проходясь ладонью по основанию, и ритмично проезжается собственным пахом по заднице Фаллена, рвано выдыхая раскалившийся воздух в висок. Ванечка млеет от этого контроля, легкого подчинения, от которого дробью из башки выносит оставшиеся крупицы благоразумия. Открывать в себе новые фетиши вот так, спонтанно и с нихуя… довольно свежо. Он пытается насадиться ртом на пальцы глубже, расслабляет челюсть, но та все равно нещадно ноет с непривычки. Рудбой одобрительно мурчит что-то невнятное на ухо, прихватывает зубами мочку, начинает размеренно двигать ладонью по члену, прокручивая ее у самой головки и ниже, у самого основания, постепенно набирая темп. Фаллен неверяще жмурится, очки, сползшие к кончику носа, вот-вот грозятся наебнуться куда-то под ноги. Ванечке плевать. Он потратит лишний косарь на Апрашке на замену стекол, не разорится. Совсем уже влажные, скользкие от слюны пальцы неспешно покидают его рот, пачкают подбородок, гладят подрагивающий от каждого резкого вдоха кадык, а потом сжимаются на горле так, что у Фаллена на секунду темнеет в глазах, и, кажется, нихуя не от страха или недостатка кислорода, а от разъедающего артерии желания. — Я не сильно… перегибаю? — с контрастной нежностью шуршит в ушную раковину Рудбой, чуть ослабляя хватку. Позвоночник от цветастого калейдоскопа ощущений прошибает сладкой дрожью. Светло нетерпеливо толкается в руку, ногтями царапает джинсы на бедрах Рудбоя, притискивая того ближе, задницей елозит по контуру выпирающего под слоями одежды члена. — Ответ принимается, — хмыкает Евстигнеев, целуя Ванечку в висок и край покрасневшей скулы. Ему хватает пары движений. Пары резких движений в штанах, звона пряжки о панкушную цепь на бедре, плотно сжавшихся пальцев повыше кадыка. Фаллена выворачивает с немым криком, выламывает из костей, собственного обмякшего тела, топит в сладостной неге на долгие секунды. Он бы не стал дышать сейчас, даже если бы мог. Рудбой убирает ладонь с горла, растирает меж пальцами другой руки теплое семя, пачкает ими кожу повыше тазовой кости, тянет Фаллена на себя, разворачивая. В глазах у Евстигнеева локальная Фукусима, ее волной задевает и Ванечку. Обмякший только что член нерешительно дергается снова, и Фаллен, блядь, рад, что не видел этой картины с самого начала, иначе бы кончил за позорные секунды, рассыпавшись на радиоактивный пепел. Он тянется за поцелуем, забывшись, но одергивает себя и слегка тушуется, все еще нетвердо стоя на ватных ногах. Нерешительно смотрит вниз, на внушительную проблему Рудбоя, и в жесте послеоргазменной благодарности хочет сделать хоть что-то, но мнется с каждым мгновением все ощутимее. Он ведь никогда… — Все в порядке, — прерывает его терзания Евстигнеев, мягко и вкрадчиво, с таким, сука, пониманием, что хочется тупо вломить. — Заткнись, — решительно шепчет Ванечка, а потом тянет Рудбоя на себя за отвороты рубашки, впечатываясь в приоткрытые от удивления губы смазанным злым поцелуем. Хуйня случается. Иногда ты забываешь включенным утюг дома или не вписываешься в поворот, вылетая на бешеной скорости в кювет. Иногда не читаешь предупреждающую надпись у вольера в зоопарке, и дружелюбный крокодил Валера едва не вырывает тебе руку вместе с лучевой костью. Иногда ты Ванечка Светло. Проебавшийся по всем параграфам выдуманного списка, который был призван сохранить твою жизнь и рассудок в здравии. Ванечка старается не жалеть, потому что хуйня случается, а с ним — так вообще с завидной регулярностью. Отдрочить другому парню в кладовке между работой — это смех да и только, по сравнению с тем же ебаным крокодилом. Вот только смеяться почему-то не хочется. Думать, в принципе, тоже. Уже дома он обессиленно падает на скрипучий диван, ловит тревожные взгляды Славы, высунувшего взлохмаченную башку из коридора в его комнату. — Хуй сосал невкусный? — буднично интересуется тот, растирая заспанные глаза тыльной стороной ладони. — Ну, до этого не дошло, — с нервным смешком отвечает Фаллен, а потом смотрит на Карелина в ответ с лицом самого проебавшегося человека на свете. Слава выслушивает его немногословную исповедь, ни единым мускулом на лице не выдав удивления или отвращения, лишь с тяжелым вздохом кладет ему голову на плечо в самом конце, скептично осматривая его рабочую форму, в которой Светло умудрился упиздовать впопыхах до самого дома. — Ты хоть сходи помойся, герой-любовник, флагеллантством займешься завтра. Ванечка лишь вяло кивает, стукается виском о макушку Карелина и прикрывает глаза. Сил на душ у него так и не остается. Утром второго выходного — первый был благополучно затоплен в алкогольных возлияниях — он вымученно разглядывает битый экран телефона, отлеживаясь в ванной, раз за разом перечитывает свое выдроченное до малейших деталей, деловито-нейтральное письмо Мирону, которое так и остается висеть непрочитанным до полудня. Увольняться вот так, по переписке в телеге, жутко непрофессионально даже с его точки зрения, но сил ехать в офис подписывать нужные бумажки сегодня уж точно нет, а предупредить необходимо. Хотя бы, чтобы не чувствовать себя полным уебой. К обеду Мира набирает его. На той стороне провода, за гулом сигналящих машин — видно, стоит в пробке — доносится устало-взволнованное: — Светло, ты сейчас серьезно? — Ты только не радуйся сильно, кэп. Обязательно прибегу к вам в субботу на брифинг, надо поддерживать в коллегах боевой дух. — Тонус, уж скорее, — миролюбиво отвечает Мирон со смешком. — Может, не будешь так горячиться? — Никаких обид, Янович, мне просто предложили место потеплее. — Не пизди, — отмахивается Мира, — это же из-за Евстигнеева? Я в курсе, что методы у него дебильные, ну понравился ты парню больно, давай я с ним переговорю. — Да мы уже, блядь, переговорили, — со вздохом злобно шепчет Фаллен, раздраженно массируя надбровные дуги за стеклами очков. — Неважно. Не надо. Там и решать нечего, это не из-за Вани. Из-за меня. Мирон прерывает молчание неловким откашливанием, цокает приглушенно, выдыхает, помрачнев: — Ладно. Но документы я печатать пока не буду. Приедешь в офис — там разберемся. Бито? — Бито, — соглашается Фаллен, копируя безрадостный тон и вешая трубку. Дело ведь не в Ване, правда. Не глупых подкатах, поломанной вусмерть субординации, да даже не в упоительной дрочке в кладовке. Дело в Ванечке. Который никогда, ни разу за ебаные двадцать пять лет не вмазывался в человека настолько, чтобы стало хтонически, неописуемо страшно. Рудбой из другого мира, Фаллен помнит. Из мира, где ему улыбается каждая вторая девчонка, которую тот без проблем покатает на своей пижонской тачке после работы, из мира, где Ванечка Светло — очередная галочка в списке трофеев имперского завоевателя. Фаллен как-то уж слишком бессмысленно выплюнул свое сердце в руки долбанной знати, которая не удосужилась накатать ему ни слова с того случая, хотя и прошло не без малого два дня. Принимать такой расклад близко к сердцу было бы тупо, в конце концов, они друг другу ничего не обещали, детей им вместе не крестить и вообще нехуй драму разводить, они ведь даже и не попрощались тогда нормально, лишь спешно поправили одежду и Ванечка позорно сбежал, скинув оставшуюся работу на ничего не выкупающего Рудбоя. Обижаться глупо. Но кто Фаллену запретит? Послеобеденный звонок в дверь категорично прерывает его душевные терзания, и Фаллен уже было собирается сорвать накопившуюся злость на ни в чем не повинном Славе, забывшем дома ключи, но, распахнув ее, натыкается на забитый татуировками грудак и тут же меняется в лице. Растерянно пялится сначала на вырез рубашки, потом — на разрисованные руки, аккуратно придерживающие рыжее исчадье ада, которое, видимо, от аналогичного охуевоза даже не пытается трепыхаться. — Мира сказал, ты хочешь уйти, — вместо приветствия понуро вываливает Рудбой и чуть сгибает локти, покачивая Гришу вверх-вниз, отчего тот недовольно мяукает. — Так. А кота ты нахуй приволок? — Фаллен тупо моргает, замерев в проходе все с тем же потерянным выражением лица, которое никак не хочет складываться хоть в какую-то собранную эмоцию. — Ну… мы в ответе за тех, кого приручили, все такое, — жмет плечом Евстигнеев, стушевываясь. — Если не хочешь, я, конечно, к себе его заберу, будешь приходить как захочешь, кормить там. Просто… ну, Гриша заслужил шанс на счастливую жизнь, да? Фаллен хищно выхватывает кота из чужих рук, прижимает к себе, утыкается носом в шерсть на рыжей макушке. — Никуда я к тебе ходить не буду, — бубнит он капризно, накидывая обиды в тон. — А я к тебе? — прямо и в лоб спрашивает Рудбой, не меняясь в простом как три копейки лице совершенно. — А я к тебе… можно? Фаллену бы отказать, но твердое, решительное «нет» так и застревает под взглядом пронзительных глаз, смотрящих с такой искрящей нежностью, что в грудине неизмеримо теплеет. Ваня Рудбой из другого мира, и пускай Ванечка вписывается в него так же гармонично, как тыквенный раф по скидке на светскую попойку, он, вроде как, в ответе за тех, кого приручил.