Вместе

За полгода, проведенные вдали от дома, Люда быстрее всех влилась в новую жизнь. Завела новые знакомства, поладила с соседями, записалась в секцию волейбола и нашла работу на плодоконсервном комбинате. Из-за того, что она много времени проводила на открытом воздухе и часто ходила на пляж, её кожу покрывал красивый ровный загар, который в сочетании с вьющимися от влажного воздуха волосами делал её объектом постоянного внимания у местных. Гудаута со своим размеренным ритмом жизни приняла Люду тепло и радушно, и иногда Кащею казалось, что из-за их с Вовой затянувшейся акклиматизации в их итак неспокойном доме начнется разлад. Но Люда всё понимала, и с самого приезда в Абхазию взяла на себя большую часть ответственности за быт. Кащея максимум хватило на то, чтобы найти подработку на стройке, а Вова пару раз сходил по объявлению из газеты, вроде даже договорился, но добраться до оговоренного места так и не смог. Он помогал по хозяйству, ухаживал за небольшим огородом, но выходить куда-то не стремился, и большую часть времени проводил в стенах дома. С ним было непросто — он много молчал и мог часами курить на веранде в одиночестве, так глубоко уходя в свои мысли, что приходилось несколько раз звать его по имени. Кащей старался первое время его тормошть, чем-то занимать, но в итоге тоже сдался, решив просто быть рядом и дать им всем время отойти. Вова никогда не обсуждал убийство Желтого, но стабильно несколько раз за месяц кричал во сне, а после задыхался в объятиях Кащея, который будил и успокаивал. Люда в эти моменты не в силах шевельнутся смотрела в потолок, дожидаясь, пока звуки из соседней комнаты затихнут, и после долго не могла уснуть. Её пугала мысль о том, что Вова убил человека, и что, по сути, по его же вине погибла девочка. Но ещё больше пугала возможность потерять Вову, а с ним и Никиту — её семью, двух самых близких и родных. Она не хотела думать о том, как поступил бы Кащей, сядь Вова за убийство. Знала только, что жизни ему бы не было, и что даже ради неё он бы не смог собраться, разрушил бы себя у неё на глазах, только бы не жить без Вовы. Поэтому ей оставалось только с утра скорее убегать на работу, а потом до исступления играть в мяч с девчонками, чтобы ночные тревоги чуть отпустили, хотя бы до следующего Вовиного кошмара. В остальном их жизнь была почти нормальной. Когда тяжесть прошлого скрывалась в тень, перекрываемая повседневными заботами, они даже походили на беззаботных ровесников с их улицы. Кащей любил устраивать спонтанные вечерние посиделки на заднем дворе: запекал молодую картошку, сам нарезал салат из домашних овощей и разливал вино с местного рынка. Если он был в настроении, то мог даже исполнить несколько песен под старенькую гитару, которая осталась от прежних владельцев дома. В отличие от Люды он мало кому доверял и на контакт шел с осторожностью, но за время в Гудауте даже у него появилась пара приятелей — они и составляли им компанию такими вечерами. Вова редко выходил из дома, когда у них бывали гости, хотя в последнее время иногда приходил на звуки гитары, чтобы тихо посидеть рядом и так же неожиданно уйти, ни с кем не попрощавшись. Люда воспринимала это как хороший знак, и на свой страх и риск решила организовать им троим поездку в Лыхны — ехать недалеко, а красота необыкновенная, да и Вове может на пользу будет съездить в старый храм, подумать о своем среди памятников времени и веры. К её удивлению, Вова сразу согласился, а Кащей завел шарманку про смены на стройке и жару, которая не спадала уже который день. Так что в храм они поехали вдвоем, промолчав всю дорогу до небольшого селения. Для Вовы поездка была первой за долгое время, и Люда переживала, что он заупрямится и потянет её обратно или ввяжется в конфликт с кем-нибудь из туристов, но добрались до места они спокойно и без происшествий. На фоне старого дворцового комплекса Вова казался совсем прозрачным, будто тень. Монументальные полуразрушенные пристройки отражали закатное солнце, и сутулая фигура молодого мужчины рядом с ними выглядела чужеродной, будто из другой жизни. Вереница туристов сразу скрылась в стенах главного здания, а Вова ещё долго бродил вокруг, рассматривал высокие окна, покатые крыши, сходил до колокольни, долго стоял там один. Люда не трогала его, подумала, что не к месту будет сейчас начинать разговор. Ей и самой хотелось помолчать — тишина храма окутывала спокойствием и умиротворением, и когда она остановилась у одной из фресок, внутри будто что-то наконец разжалось, и стало легче дышать. Вова сам нашел её спустя какое-то время. Она отошла подальше от построек и закурила, глядя на уходящий в бесконечность горизонт. А он мягко обнял со спины, прижал к себе как-то очень нежно, и ткнулся носом в густую копну её волос. В тот вечер Люда первый раз заплакала по-настоящему. Вся тяжесть ответственности, страх преследования, тревога о состоянии Вовы, тоска по дому и маме — вот чем были наполнены её слезы, струящиеся по щекам без остановки. Вова будто отмер наконец, впервые за пол года, и бережно прижимал к себе, извинялся, говорил, как ему жаль, что всё так вышло. А Люда только сильнее плакала — ей вовино чувство вины как ножом по сердцу было, не этого она хотела, а только чтобы он снова вернулся к ним с Кащеем. Чтобы снова ожил и мог дышать, спорить, подкалывать, смеяться, украдкой ото всех Кащея целовать по углам и подпевать, когда тот берет в руки гитару. В тот день они вернулись поздно, благо автобус довез прямо до дома за небольшую доплату. Фонарей на их улице практически не было, и они в темноте с горем добрались до входа, идя на слабый свет из кухонного окна. Вова зашел первым, и сразу же направился на кухню. Кащей только успел на него непонимающе посмотреть, и в следующую секунду был заключен в Вовины крепкие объятия. Вова так его обнимал, будто не видел несколько месяцев, и наконец вернулся домой, к нему. А может и правда вернулся наконец, или на верном пути, и всё у них теперь будет хорошо.