Все реки впадают в море

Чжоу Цзышу отложил кисть, потер уставшие от работы в полутьме глаза. Свечи уже не помогали и точно не спасали. Скорее даже ухудшали ситуацию. Все приказы, инструкции и поручения на следующий день были расписаны, указания розданы, и надо было бы лечь спать, но Чжоу Цзышу тянул. Сон означал одно — пробуждение будет тяжелым. Это повторялось из раза в раз: ему снился Вэнь Кэсин. Или Чжэнь Янь. Чжоу Цзышу не позволял себе запоминать. Это было мучительно. Он не жалел. Конечно, он не жалел. Но и изматывать себе неуместными сейчас страданиями было глупо. Не тогда, когда до желанного — прогулка по паре десятков крыш. Нет, потом, когда он окажется далеко, оставшимися холодными одинокими днями он будет доводить себя до исступления, вспоминая все до мелочей, прокручивая в голове каждую деталь, приносящую болезненное удовольствие. Но не сейчас. Сейчас он изводил себя работой — бумажной, в основном, деловыми переписками, приказами. Не выходил практически из своих покоев. Разве что к утру, в самый темный час, выскальзывал беззвучной тенью во двор, чтобы поупражняться с мечом и унять заполошные мысли. Это мало помогало, конечно: в шуме ветра слышались вздохи, в скрипе песка под ногами — шорох простыней. Чжоу Цзышу изнурял себя, чтобы упасть в кровать без сил и сновидений. Он не думал о Вэнь Кэсине и не пытался встретиться с того самого утра, как оставил его одного, спящего и невероятно трогательного, едва только по стенам поползли первые рассветные лучи. Слава богам, Бэйюань не додумался связаться с ним или даже разыскивать. Нет, старый друг был достаточно умен, чтобы так глупо нарваться. Возможно, и Вэнь Кэсина удержать от глупостей у него получится. Чжоу Цзышу не желал для него проблем. Для них обоих. Его план был прост: отсидеться до приезда императора, а после — делать то, что должно, времени думать все равно не останется. Ну, а если заглядывать вперед — то вбить уже последний гвоздь и уйти странствовать, чтобы кануть в безвестности, умереть одиноким и никчемным, потому что иной судьбы не достоин за все совершенное. Дни текли, однотипные и занудные, приближался приезд императора. Ночи становились короче — близилось новолуние и солнцестояние. Байи в руке лежал привычно, и мысли текли — мимо. Чжоу Цзышу знал, что его люди патрулируют периметр, знал, что даже если заметят, никто не подумает лишнего. Знал — и все равно шагал бесшумно. Каждый раз это была не просто тренировка тела и памяти. Он проверял, насколько же на него повлияли гвозди. Но, сколько бы ни осталось от способностей, все — его. Единственное, что у него осталось, кроме горечи утрат, кроме всех потерь и смертей. Кровь на его руках — всех его жертв, но и братьев тоже. Всех, кого он привел за собой, всех, кто поверил ему и в него. Не было в нем того света, что они видели. Вэнь Кэсин тоже видел, Чжоу Цзышу не сомневался. Именно поэтому его нужно было оставить как можно дальше. Лучше бы вовсе никогда не приближаться. Чтоб не сгорел. Потому что не свет то был, а губительное, всепожирающее пламя. Чжоу Цзышу сбился с шага: вспомнил, почему-то, как на солнце невыносимо быстро краснела кожа Чжэнь Яня и как пришлось кутать в собственный плащ. Так ярко и четко, что показалось даже, что в нос ударило прохладой родниковой свежести. Дрогнул недовольно Байи, хрустнула под ногой ветка. Чжоу Цзышу остановился. Опустил меч, закрыл глаза. Где-то там, совсем недалеко, было море. Если сосредоточиться, если вложить немного ци и напрячь слух… Шипели набегающие волны. Шуршала мелкая галька, перебираемая водой. Море наступало и отступало, дышало размеренно. Вечное и равнодушное. А-Сюй. Чжоу Цзышу распахнул глаза. Поморгал нелепо, оглянулся, напрягся, прислушался. Не было никого поблизости. Караульные уже прошли этот участок, ночные птицы разлетелись по гнездам. Он один маялся и не спал, так что это было? Неужели он настолько отчаявшийся, что слышит голоса? Чжоу Цзышу невесело усмехнулся, вложил Байи в поясные ножны. Да, пожалуй. Он просидел без сна до самого рассвета. Бессмысленно, тупо пялясь в одну точку. К полудню явился гонец императора. Неловко переминаясь, огласил приказ перед всеми обитателями резиденции, которых велено было собрать в малом зале для приемов. “Чжоу Цзышу, главе Тяньчуан, лорду Чжоу, приказано прибыть в лагерь Его Величества и встать за левым плечом, как положено брату и советнику”. Мальчишка-гонец, которого Чжоу Цзышу помнил, протянул запечатанный императорской печатью свиток. Хань Ин, стоявший рядом, дернулся забрать, но был остановлен коротким, едва заметным движением руки. Чжоу Цзышу, одетый в форму простого стражника, выступил вперед, с поклоном принял свиток у потемневшего испуга мальчишки. — Чжоу Цзышу, глава Тяньчуан, принимает приказ Императора. Бумага тянула руку так, словно весила в сотни раз больше, чем на самом деле. Гонец уехал с ответом едва сменив лошадь. Разбрелись, перешептываясь слуги. Таких новостей хватит на полгода, а то и больше. Только люди Чжоу Цзышу замерли на своих местах. Они все прекрасно понимали, что значил этот приказ. Чжоу Цзышу трижды отказывался от этого места. Трижды объяснял, почему не годится. Но не был услышан. И теперь его одарили милостью — прилюдно. Отдали на закланье. Солнце не успеет склониться к горизонту, а все будут знать, кто же возглавлял Тяньчуан — страх и ужас всего государства, о которой если и говорили, то только шепотом. Чжоу Цзышу слегка приподнял брови, и оставшихся словно ветром сдуло. Только Хань Ин молча остался рядом. — Никто приказов не отменял, — напомнил Чжоу Цзышу поигрывая в руках полученным свитком и глядя словно бы в никуда. — А после обхода зайдешь ко мне. Хань Ин поклонился нервно — дернулся уголок губ, дрогнули брови — и отправился исполнять приказ. В тишине опустевшего зала Чжоу Цзышу никак не мог избавиться от злого, почти безумного веселья, которое скреблось в груди едва сдерживаемым смехом. Удружил старший брат, одарил благосклонностью. Кажется, седьмой гвоздь так и не пригодится. Что же такого напели императору в уши, раз он решил поступить так даже не с родственником, не с соратником — с верным клинком? Это было не любопытство, скорее, профессиональный интерес. Кто-то оказался хитрее, быстрее и ловчее. Стоило бы воздать должное этому неизвестному мастеру. Успеть бы узнать. Печать под пальцами сломалась с оглушительным хрустом. Не было в письме ничего неожиданного: куда прибыть, к какому дню, в чем. Последнее было особенно забавно. Не парадное платье, но рабочая форма главы Тяньчуан — все равно приметно. Император решил продемонстрировать свою власть — на нем? Странное решение. Но кто такой Чжоу Цзышу, чтобы возражать? У себя он подготовился к своему отъезду. К моменту, когда явился Хань Ин, Чжоу Цзышу почти полностью оделся. Хань Ин помог с остальным, молча, только глядел иногда побитой собакой. Чжоу Цзышу кивнул в знак благодарности, когда со сборами было закончено, взял со стола запечатанное письмо и сверток. — Это задание ты получил утром, до прибытия гонца. Ты возьмешь с собой пятерых, которые это подтвердят. Отправитесь вечером, после заката. Двигайтесь на запад. Печать вскроешь с первой звездой. Хань Ин кивнул, потянулся забрать, что протягивали, но вместо этого бухнулся на колени, вцепился в подол. — Уходите! — голос звучал отчаянно. — В лесу ждет лошадь. Бегите! Измените внешность, как вы умеете. Вас не найдут… — Встань, — ровно произнес Чжоу Цзышу. Пальцы на ткани сжались еще сильнее, Хань Ин по-детски замотал головой. — Встань, Ин-эр, — Чжоу Цзышу смягчился, аккуратно потянул за локоть вверх. Мальчишка поднялся все-так. Спрятал глаза, склонив голову и разглядывая носки своих сапог. — Думаешь, никто не будет ждать, что сбегу? И на всех дорогах поджидать не будут? Молчание повисло в душном влажном воздухе. Наверное, действительно не подумал. Или решил, что Чжоу Цзышу справится. Слепая вера. — На мне нет вины перед императором. Я не стану бежать. А тебе следует исполнять приказы. Все так же не поднимая головы, Хань Ин кивнул, потом опомнился, поклонился церемонно и развернулся, чтобы уйти. — Ин-эр, — позвал его Чжоу Цзышу у самого выхода. Мальчишка вскинулся, оглянулся, вцепился полным надежды взглядом. Еще один шрам. Еще один долг. — Выполнишь мою просьбу? — Чжоу Цзышу дождался поспешного кивка. — Береги себя. Губы мальчишки задрожали, он поклонился снова — порывисто, дергано — и едва ли не сбежал. Чжоу Цзышу мог только надеяться, что эти слова хоть что-то для него значили. Въезжать в один и тот же город третий раз было уже смешно. Правда, теперь на нем не было никакой личины, он не играл никакую роль. Впрочем, не так. Не играл роль он, похоже, только рядом с Вэнь Кэсином. Несмотря на то, что должен был, на то, что он действительно делал свою работу и даже настоящего имени своего не называл. Но Вэнь Кэсин заставлял его чувствовать себя живым. Каждое мгновение, каждый спор, каждый распитый вместе кувшин вина Чжоу Цзышу чувствовал, что живет. Чувствовал себя собой. Солнце все так же было одинаково безжалостно и к императору, и простым смертным, которые заполонили улицы, встречая грандиозную процессию. Чжоу Цзышу мог думать только о том, как неприятно тянет нагревшийся не меньше черного синий плащ, расправленный по крупу его лошади, идущей слева и на полшага позади императора. Генеральский доспех тоже был весьма теплый, выкрашенный в похожий синий, но он вполне бы сошел за пыточный инструмент. Это было смешно — генерал без солдат, без армии, он даже Тяньчуан больше возглавлять не мог, его должность перешла Дуань Пэнцзюю. Это видели все, понимали все и, наверняка, смеялись за его спиной, потому что его императорское величество своей волей поставил его в такое положение, что смеяться было позволительно. Чжоу Цзышу должен был бы быть в ярости, но равнодушие к этой нелепой возне казалось защитой куда лучшей, чем даже генеральская броня. Ему было всё равно. Шум толпы сливался в равномерный монотонный фоновый гул, и Чжоу Цзышу малодушно позволял себе не быть абсолютно сосредоточенным, плавая на поверхности полуденного жаркого марева, безразлично-невидящим взглядом скользя по череде сменяющихся лиц. Бэйюаня он узнал сразу, и это было похоже на толчок в плечо. Тот поймал взгляд Цзышу, едва заметно кивнул. Паника подняла голову в душе, скрутила нутро неприятным узлом. Искать кого-то в такой толчее было не самой простой задачей, но не заметить, не увидеть Вэнь Кэсина, кажется, было просто невозможно. И это ощущалось как удар под дых. Со всей силы, с оттяжкой, прямо по болевым. В глазах Вэнь Кэсина было столько неприкрытого страдания, столько боли, что Чжоу Цзышу не смог вдохнуть — спазмом сдавило горло. Губы его шевельнулись беззвучным: “А-Сюй”. Чжоу Цзышу узнал. Словно бы услышал. Поэтому заставил себя, не изменившись в лице, снова найти глазами Бэйюаня и произнести неслышно: — Прочь. Бэйюань понял. По изменившемуся лицу, по дрогнувшим губам, Чжоу Цзышу узнал это. А в следующее мгновение Цзин Бэйюань растворился в толпе, а императорская процессия продолжила свое движение. Чжоу Цзышу не пытался найти глазами Вэнь Кэсина, опасаясь привлечь лишнее внимание своей заинтересованностью, хотя и старался не подавать виду. За ним следило множество глаз, днем и ночью — император тянул с исполнением своего приговора, и Чжоу Цзышу ждал, видел, как нетерпение пробивается в Дуань Пэнцзюе, ловил на себе странные взгляды. Это было уже неважно. В резиденции всё прошло гладко, император, довольный встречей, отправился отдыхать перед вечерним праздничным ужином, а Чжоу Цзышу — в отведенные ему покои. Роскошные комнаты на охраняемом этаже. В клетку, решетки которой обернуты в парчу и золото. Смех да и только. Он отдал пропитанную пылью и потом одежду слуге, едва в голос не рассмеялся от вежливой просьбы передать ему и доспех. Конечно, парнишка был не виноват,он просто выполнял то, что было велено. Тянуло усмехнуться. Скривиться. Презрительно поджать губы. Вместо этого Цзышу сгреб все это барахло, сунул в подставленные руки, дождался, пока слуга скроется с глаз и уселся медитировать. К величайшему сожалению Чжоу Цзышу, из окон его покоев не было видно море, и даже шум волн не доносился. В положенный час уже другой слуга постучался к нему, доложил, что принес одежду к ужину. Чжоу Цзышу понял, что задремал, тряхнул головой, сбрасывая остатки видений, в которых слышал голос Вэнь Кэсина, разрешил войти. От помощи отказался: не хотелось чужих прикосновений. Видеть тоже никого не хотелось, но собственные желания Чжоу Цзышу привычно задвигал подальше. Синее, темное — спасибо, что не расшитое золотом и камнями. Чжоу Цзышу оделся споро и позволил проводить себя. Странно было быть так — у всех на виду, под пристальными взглядами, по левую руку от императора. Странно и чуждо: откровенное внимание всегда тяготило. Он ел — из чувства приличия, пил — когда пили за императора. Не нужно было даже прилагать усилий. Остальное время пялился невидящими глазами в сторону танцовщиц и музыкантов, пропуская мимо брошенные в свою сторону скабрезные шуточки на грани. Сущая мелочь. Единственное, о чем действительно стоило беспокоиться, так это о Бэйюане. С него бы сталось пролезть и сюда, с его-то изворотливостью, а благоразумие ему было неведомо в принципе. Возможно, прошедшее время что-то изменило, но Чжоу Цзышу все равно изредка оглядывал гостей. Кому-то точно следовало помолиться в благодарность за то, что он так и не явился. Ничего интересного не произошло: выступление артистов, массовая попойка, прилюдная казнь перебравшего и переставшего контролировать себя младшего чиновника. Когда с каменного пола вытерли кровь, всё продолжилось пожеланиями долгих лет правления императору. Вернувшись к себе, не найдя, чем, да и попросту не желая себя занять, Чжоу Цзышу снова попытался медитировать. В этот раз ему помешали еще до того, как он погрузился в это дело достаточно, чтобы отрешиться от внешнего мира. Суть была не в неожиданно позднем визите, а в самом стуке — один из тайных знаков, по которому члены Тяньчуан распознавали друг друга. — Входи, — позвал Чжоу Цзышу, поднимаясь. То был один из тех, кто приехали сюда и поступил на службу много раньше, чем официально объявили о визите. Он поставил поднос с чайником и чашкой на столик рядом с Чжоу Цзышу и шепнул на грани слышимости, на одном дыхании. — На утро готовят корабль. И трюм для специального гостя, — и разогнувшись, уже в голос спросил: — Могу ещё чем-то послужить? — Купальни свободны? — Третий министр занял. Велено никого не пускать. —Тогда поди прочь. И передай, чтобы не смели мешать до утра, я устал и собираюсь спать. Парнишка поклонился поспешно и исчез. Чжоу Цзышу налил себе чай, поболтал желтоватую жидкость в чашечке. Всколыхнувшееся беспокойство отчего-то съедало. Мало ли, кого посадили в темницу. Мало ли, для кого готовили клетку на корабле. Вдруг бы и для самого Чжоу Цзышу? Хоть какое-то разнообразие. Это могла быть ловушка, и с этим тоже стоило считаться. Правда, непонятно, на чем именно его хотели поймать. И зачем. У Чжоу Цзышу не было ни одной причины не попасться в нее. Он сменил парадное на повседневное, то, в чем лучше всего можно было раствориться в тенях и ночи. В конце концов, кто лучше главы Тяньчуан мог бы становиться невидимым и прятаться во тьме? Пройти незамеченным, бесшумно спуститься в тюремный подвал, прятавшийся под одной из хозяйственных построек. Застыть, глядя на пленника. Вэнь Кэсин дернулся, замычал неразборчиво из-за кляпа во рту, дернул связанными руками — зазвенели тихо цепи. В неровном, скудном свете из узкого окна было видно, что его уже допрашивали и довольно настойчиво: ссадина на скуле, потемневшая от засохшей крови повязка, закрывающая рот. Чжоу Цзышу чувствовал, как холодеет внутри, как сбивается и останавливается сердце, как леденеют кончики пальцев. В отличие от оцепеневшего тела, разум уже выстраивал план действий. Он заберет Вэнь Кэсина, выбраться отсюда незамеченными будет не очень сложно, Чжоу Цзышу знал наизусть устройство резиденции. Вопрос еще оставался в том, сможет ли Вэнь Кэсин двигаться достаточно быстро. А потом им нужно будет уйти как можно дальше. Возможно, раздобыть лошадей, так будет быстрее, но приметнее. И изменить внешность. У Цзышу не было с собой необходимых материалов, а возвращаться за ними было бы несусветной глупостью, но он мог сделать это и подручными средствами. Вот только портить лицо Вэнь Кэсина не хотелось без острой необходимости. Он зачем-то пытался вырваться, тянул цепь, Чжоу Цзышу прижал палец к губам, призывая к тишине. И тут же уклонился влево от внезапного, но недостаточно быстрого удара. Пригнулся, уворачиваясь, ответил коротким выпадом по ногам, отгоняя противника так, чтобы Вэнь Кэсин оказался за спиной. Второй нападающий метил в грудь — за это поплатился сломанным запястьем и локтем. Первый попытался атаковать, но скорости все равно не хватало, Чжоу Цзышу легко ушел в сторону. И попал в облако пыли, едва успев не сделать вдох. Первый попал по ноге: Чжоу Цзышу отвлекся, выискивая источник ядовитого порошка. Нашел, конечно, и даже не удивился. Дуань Пэнцзюй ухмылялся, и тут не было ничего неожиданного. — Знал, что кто-то из твоих верных щенков сделает всю работу за меня. Чжоу Цзышу отбил очередную атаку и попытался напасть сам. Не дышать было тяжело. Он был быстрее и опытнее, но гвозди, невозможность дышать, бессонные ночи… Удар прилетел сзади, прямо в спину. Чжоу Цзышу сбился с шагов приема, оступился, пытаясь не попасть в новое облако пыли, выпущенной в его сторону, но ошибся. Вдохнул инстинктивно. Сознание померкло до того, как он почувствовал, что упал. А в себя пришел от того, что в лицо плеснули водой. Голова была мутной, мир перед глазами наклонялся то в одну, то в другую сторону. Чжоу Цзышу моргнул пару раз, прежде чем понять: это качает палубу, на которую его вытащили. Очевидно, его бездыханное тело транспортировали на корабль, который уже вышел в море, и сейчас будут допрашивать с пристрастием. Впрочем, пытаться устоять на своих двоих и облегчать своим тюремщикам жизнь он не собирался, продолжая мешком висеть на чужих руках и осматривая по-тихому окружающих.. Небо еще даже не начало светлеть, палубу освещали только факелы да фонарики — Очнулся, — гаркнул Дуань Пэнцзюй. Чжоу Цзышу не смотрел на него. Много чести. Он разглядывал императора. Одетый скромнее, чем Чжоу Цзышу привык его видеть, тот смотрел нахмурившись, поджав губы в недовольную складку. Это не было хорошим знаком. Ничто из происходящего не имело отношение к “хорошо” или даже “сносно”. Чжоу Цзышу мог бы затеять драку, заставить десяток стражников в форме Тяньчуан обнажить мечи и кинуться на чей-нибудь клинок, избавляя себя от ненужных мучений и экономя чужое время. Но было одно существенное “но”, которое на корню рубило этот план. Нужно было выяснить, что с Вэнь Кэсином, и придумать, как его спасти. — Ты разочаровал меня, Цзышу, — раздался усталый голос Хэлянь И. — Я не хотел этого, Ваше величество, — искренне ответил Чжоу Цзышу. — Теперь, когда мы достигли нашей цели, когда мы остались только вдвоем, я думал, что могу тебе доверять. Я одарил тебя своей милостью, а ты отказался. Я верил тебе, и думал, что ты верен мне. А ты предал меня! — последние слова вышли почти криком. — Я не предавал Его величество. Я был верен всегда — долгу и своему обещанию. — Где Бэйюань? — голос Хэлянь И сорвался. — Цзин Бэйюань погиб. Я видел тело. Император зарычал, обернулся, выдрал меч из ножен у ближайшего стражника и упер острие в середину груди Чжоу Цзышу. — Ложь! Ты видел его, ты встречался с ним! Отвечай! — Я не видел Цзин Бэйюаня, — спокойно, медленно, как ребенку, ответил Чжоу Цзышу. — я не встречался с кем-то, кто выглядел как Цзин Бэйюань, или с кем-то, кто называл себя Цзин Бэйюанем. Давление усилилось, ткань поддалась заточенному клинку, Цзышу почувствовал острие кожей. Так же резко, как начал угрожать, Халянь И отвел меч. Швырнул в сторону, словно обжегся. — Хорошо. Хорошо. Не хочешь говорить сам, давай попробуем по-другому. Опускайте! — последнее он крикнул себе за спину. Заскрипели цепи, покачнулся корабль: слева, прямо за борт опускалась клетка. От ужаса и страха скрутило всё нутро. Чжоу Цзышу не знал, что умеет бояться так. Не знал, что умеет чувствовать так ярко. И так же яростно желать убить всех на этом корабле. Вэнь Кэсин смотрел огромными перепуганными глазами, его руки были привязаны к верхней части клетки, над головой. Он бессмысленно пытался вырваться, что-то мычал неразборчиво, но все звуки тонули в шуме волн, бьющихся о борт. Чжоу Цзышу подобрался для рывка. Всех одолеть разом он не сможет, муть после дурмана в голове до конца не рассеялась, но устранить часть, добраться до опускающего механизма, остановить, потом разобраться с остальными… — Не напрягайтесь, глава Чжоу, — насмешливо произнес Дуань Пэнцзюй. — я истратил на вас половину своих запасов снадобий. Вы сейчас не опаснее котенка. Не надо делать глупостей. Тело действительно ощущалось слабым. Это было обескураживающе. И раздражало. Клетка опускалась всё ниже. Нужно было соображать быстрее, искать выход… — Где Бэйюань? — повторил свой вопрос император. — Цзин Бэйюань мертв. — Где Бэйюань, Цзышу? — Он мертв, ваше величество. — Где Бэйюань?! — это был рев. Отчаянный рев загнанного, раненого зверя. — Я не знаю! — прорычал чистейшую правду Чжоу Цзышу. — Цзин Бэйюань мертв, а, если и нет, я не знаю, где он! — Он тоже говорил, что не знает, — Хэлянь И успокоился так же быстро, как и пришел в ярость, кивнул в сторону Вэнь Кэсина, который все больше скрывался за бортом корабля. — и я даже ему верю. Вряд ли Бэйюань стал бы откровенничать с одним из своих весенних мальчиков. — Он здесь не причем, отпустите его, — Чжоу Цзышу бессильно смотрел, как Вэнь Кэсин пытается освободиться. — О, я отпускаю. Всё ниже, всё глубже, — улыбка на губах императора была блаженной улыбкой сумасшедшего. — Накажите меня, но отпустите его, он всего лишь… — Подстилка главы Тяньчуан? Как низко, Цзышу. Ты мог выбрать кого угодно. Осчастливить своей благосклонностью, никто не посмел бы отказать. Но это… Это разочаровывает. Чжоу Цзышу рванулся в сдерживающих его руках, безуспешно попытался освободиться: раздался плеск, и трос, опускающий клетку, замер. Она билась о борт с глухим стуком, в такт беспокойному морю. — Где Бэйюань, Цзышу? — проникновенно спросил Хэлянь И. Горло сдавило. Чжоу Цзышу еще никогда не чувствовал себя таким бессильным. Беспомощным. Бесполезным. Он не мог спасти своих братьев — не оказался рядом, когда был нужен, не сберег, не смог защитить. Его боль и вина, за которую он решил расплатиться гвоздями в своем теле. Но сейчас было иначе. Он был здесь, никчемный и бестолковый, смотрел только, как убивают самого важного человека… — У меня нет ответа, который устроит императора, — сипло вышло, напряженно. — Как думаешь, сколько твой любовничек сможет не дышать? А повторить потом сможет? Проверим? Поднимай! — последнее зычным возгласом перекрыло окружающий шум. Казалось, клетка ползла вверх мучительно медленно, Чжоу Цзышу замер, перестал вырываться. Он не обращал внимания, что трос идет слишком легко и слишком быстро, что палуба начала раскачиваться интенсивнее, что заволновалось море, поднялся ветер, и еще темнее стало вокруг. Когда из-за борта показалась крыша клетки, Чжоу Цзышу думал, что сердце его пробьет грудь и вылетит, разломав ребра. А потом корабль накренился, качнулась клетка — точнее то, что от нее осталось. Целой была только крыша, от боковых стен уцелели по несколько прутьев, а днище вообще отсутствовало. В море, темном еще, отражающем предрассветное небо, мелькнуло что-то, отразило скудный свет факелов и ламп. Слишком похожее на чешую крупной рыбины. Вместо вдоха, вместо ругательств и проклятий из груди вырвался смех. Чжоу Цзышу смеялся, как безумный. Обреченным смехом осужденного на смерть, точно знающего, что утащит за собой своих палачей. Счастливым смехом того, кто знал, что самое ценное в безопасности. В душе разлилось спокойствие и умиротворение. Даже если он сошел с ума, это уже неважно. Вэнь Кэсин был тем, кого в нем видел Чжоу Цзышу. Этого было достаточно. Он был чудом, случайно спасенным и случайно спасшим осколок души, оставшийся еще у Чжоу Цзышу. — Хватит, — рявкнул император, шагнул ближе, даже тряхнул, вцепившись нервными пальцами в ткань ворота. — Цзышу, что… Договорить он не успел. А может и успел, но Чжоу Цзышу все равно не услышал: треск ломающегося дерева заглушил всё. По кораблю прошла вибрация, едва не повалившая всех. Тюремщики даже ослабили хватку, но Чжоу Цзышу не воспользовался этим. Кажется, их судну уготована участь быть растерзанным и раздавленным сказочным существом, и принять такую гибель было даже почетно. Сначала трещины побежали по палубе, затем с грохотом и хрустом оторвалась карма, нарушив баланс всего корабля. Дуань Пэнцзюй подхватил едва не завалившегося навзничь императора, остальные тоже кинулись помогать, и Чжоу Цзышу оказался свободен. Продолжая не двигаться, он с восторгом замечал, как яростно чернеет штормовое небо, как все сильнее волнуется море с каждым мгновением. Тряхнуло в очередной раз, Чжоу Цзышу упал на колени, не удержав равновесия, а потом вместо досок под ногами оказалась пустота, а следом — с головой накрыло водой. Накрыло, закрутило, приложило об обломки, доски, еще какие-то ошметки от корабля. Чжоу Цзышу пытался сопротивляться, сколько хватило сил, пытался разглядеть хоть что-то, но его кружило, переворачивало и утаскивало все глубже, легкие уже горели. Он потерялся в этом безумии, не понимая толком, где верх, а где низ. Сознание меркло, и он оставил попыптки выплыть, расслабившись, отдаваясь в руки стихии, давая вертеть собой, как придется, и дожидаясь мучительной смерти. Резкость, с которой его дернуло вверх, оказалась до болезненного ошеломляющей. Руки, ухватившие за подмышки, были не нежным сейчас, и Чжоу Цзышу почему-то услышал короткое, точно не произносимое вслух в воде: “А-Сюй!”. От этого почему-то стало гораздо спокойнее, и, расслабившись, Чжоу Цзышу соскользнул в блаженную темноту. *** Что-то теплое касалось лица. Чжоу Цзышу малодушно позволили себе не подавать признаков жизни, а немного насладиться лаской солнечных лучей и мерным звуком шуршащих рядом волн. Только через мгновение он понял, что это никакое не солнце, прикосновения были вполне физическими: бережные пальцы притрагивались ко лбу, сомкнутым векам, скулам, щекам, губам. Неприятно липнущая мокрая одежда, саднящие легкие, болезненное ощущение побитости всего организма, прохладная упругость того, на чем он лежал — это пришло чуть позже, отвлекая, обращая на себя внимание. Чжоу Цзышу вдохнул глубже, с шумом, обозначая, что пришел в сознание, закашлялся до брызнувших из глаз слез и только потом смог сфокусироваться. Света уже хватало, чтобы можно было видеть, не напрягаясь особенно, и Чжоу Цзышу смотрел завороженно. Вэнь Кэсин склонился над ним, его ладонь грела щеку. Или то был уже Чжэнь Янь: бледная до прозрачности, словно бы сияющая кожа; светлые волосы шелком стекали по плечам, закрывали от всего; по нижнему веку словно алой краской подвели. В сущности, не было никакой разницы, каким именем звать, когда глаза его смотрели с такой нежностью и любовью, что Чжоу Цзышу чувствовал, что тонет в них, как совсем недавно тонул в бушующей воде. Заметив собирающуюся скатиться слезинку он потянулся, преодолевая слабость, коснулся лица, смахивая каплю большим пальцем. — А-Сюй, — выдохнул Вэнь Кэсин едва слышно, прильнул к ладони. — Моя жизнь принадлежит тебе, — прохрипел Чжоу Цзышу слова, которые сами рвались с языка, которые жили в его сердце и которым он наконец дал волю. — Ты моя жизнь. Ты позволишь остаться с тобой? Губы Вэнь Кэсина задрожали, не справившись с голосом, он просто кивнул. И небо, и отражающее его море на востоке розовели рассветным маревом, но Чжоу Цзышу не замечал ничего. Ни распирающего сердце сладко-мучительного чувства, ни выворачивающих наизнанку изменений в себе, потому что улыбка, которая расцвела на лице Вэнь Кэсина, была ярче солнца.