Струна
24 марта 2024 г., 16:53
Только лежать на кровати и больше ничего не позволено. Иногда приносят еду. Не важно что, если это велено съесть — всё еда. Но настолько оно пресное, бесцветное. Не разбавляет монотонности бытия. Если можно это самое назвать бытием. Человеческая громкость в любом её проявлении, не приемлемая среди общества, здесь считалась нормой. Однако могли и ударить, сменив вечное снисходительное игнорирование на гнев. Тише от того не становилось, правда.
Сегодня небо включили. За окном всегда качается одно и то же дерево, а небо, вот, не меняется. Темнеет, светлеет. В комнате так же. В коридоре свет никогда не гаснет, а тихий гул ламп настолько привычен, — как биение сердца, как дыхание — уже давно стал чем-то естественным. Так вот небо. Обычно всегда белое. Бюджета на его раскраску не тратили. Сегодня оно голубое. Наверное, праздник какой-то. Без календаря непонятно, хотя он бы не сделал погоды. Если так подумать, даже хорошо, что его нет.
Дерево качается, за ним забор. Энид проследила взглядом, как она делала уже сотни раз, от окна по асфальту до подножья дерева. По стволу вверх, дальше по голым ветвям, выпирающим за забор. Растение огорожено, но может видеть что же там снаружи, клонится за пределы территории, играется. А на деле никуда не двинется. Энид не просто так проводила невидимую дорожку раз за разом от окна к дереву. Ведь если что случится, это будет единственный выход, главное допрыгнуть и схватиться за ветви, избегая падения с высоты второго этажа.
Что-то не так. Небо потемнело, комната тоже. И всё как обычно, но что-то не так. Энид заснуть сегодня не могла. Это была не привычная бессонница, что-то скребло внутри, какое-то беспокойство.
Вскоре стало ясно — гул из коридора отсутствует. Он настолько еле уловим, что почти не слышен. Но когда его совсем нет, пустота, тишина слишком громкие.
«Это ни в какие ворота».
Энид тихо встала с кровати. Одной из многих. Старушка, сидящая у прикроватной тумбы бросила резкий взгляд водянистых белков. Медленно указала пальцем на девушку, открыла рот. И закричала. Без голоса. Беззвучный крик на пару с пальцем сопровождали Энид вплоть до самого окна. Забитого, щеколд там нет. И в силу небольших габаритов своего тела девушка смогла вылезти наружу через форточку. Ноги в белых носках аккуратно ступили на грязный карниз, ветер развевал рукава футболки. Энид, прижавшись спиной к окну, заправила локон растрепавшихся волос за ухо, в последний раз провела невидимую дорожку до дерева и что есть сил прыгнула.
Мир снаружи и правда существует. Вся вера в него испарилась давно-давно. Беглянка сидела на ветви дерева, держась рукой за другую. Кожа оцарапалась о ветви меньше ожидаемого, ладони болели от крепкого скользящего хвата по шершавой коре. Вершина забора, увитая колючей проволокой, была прямо под ногами. Энид протянула руку вниз, тронула острый уголок. На подушечке пальца образовалась капелька крови. И не какая-нибудь, а красная! Убедившись в цветности своей, решив, что полноправно принадлежит внешнему миру, а не белым стенам, спрыгнула на землю.
жертвы брата. Он слышал её шаги. Он прячется. Девушка сделала шаг и дана лишь доля секунды на осознание: нога упёрлась в тонкое упругое, активировав щёлкнувший механизм справа, перешло наверх, отпрыгнуть налево. Уэнсдей отпрыгнула, избегая падающего сверху мешка и тут же угодила в сети.
— Хмхмхмхм! — послышался коварный приглушенный смех из ящика. Крышка открылась, являя ехидное лицо Пагсли. — Думала я не учёл твою проворность?
Девушка достала из сапога перочинный ножичек и перерезала опутавшие её сети.
— В подвале настоящая растяжка лежит, зачем ты опять взял мои струны?!
Мальчик поник, как бы стыдясь.
— Я не понял как отсоединить её от динамита.
— Я уже в три года разбирала пехотные мины. Позорище семьи. — Уэнсдей встала, брезгливо стряхивая с себя ошмётки сети.
— Тебя дядя учил, а мне пришлось по видео на ютьюбе разбираться.
Девушка немного смягчилась. Дядя Фестер и правда проводил больше времени именно с ней, а когда Пагсли подрос, уехал. Появлялся дома раз в несколько лет. Эти редкие дни Уэнсдей ценила, хоть и никогда не признается вслух.
— В этот раз прощаю, но на рассвете пойдёшь за новыми струнами.
На рассвете Пагсли ложился спать.
***
Луна. Не полная. Неинтересная. К ней обращают взор только когда она полностью являет себя, а сейчас что? Полумесяц нелепый, не острый, не рогатый. Ничего ужасного не предвещающий. И когда он подползёт к горизонту, наполнится красно-жёлтым светом, всё так же будет нелеп и вовсе не зловещ. Уэнсдей презрительно запахнула тяжёлые чёрные шторы. Достаточно длинные для высокого готического окна. Ни погода, ни атмосфера не располагали пребывающую в дурнейшем настроении девушку. Клавиша на печатной машинке отлетела и просто так подручными средствами её не починить. Приходилось искать комплектующие по всем барахолкам и антикварным магазинам, но нужная деталь никак не находилась. Прошла неделя с тех пор, как Уэнсдей не писала. Она пыталась вручную на бумаге, но ничто не заменит тех приятных звуков печатной машинки. Сила, с которой нажимаешь и с которой клавиша вновь подпрыгивает под пальцами. Буквы отпечатываются в прямом смысле на бумаге, о как же Уэнсдей это любила! Менять чернила, щёлкать, клацать, протирать старенький аппарат. Подкручивать винтики. Иногда она просто печатала бессмыслицу или одну и ту же фразу сотнями раз только ради самого действа. Эти бесполезные листы позже подбрасывала в случайные почтовые ящики и следующую неделю наблюдала за реакциями людей. Подслушивала разговоры. Как и ожидалось, люди искали скрытый или хоть какой-нибудь смысл в посланиях. Строили теории и даже подумали, что в городе орудует маньяк. Маленькая приятная шалость. Что ж. Если судьба отнимает один вид деятельности, человек незамедлительно принимается за другой. Шкаф распахнулся, девушка вытащила гигантский чехол и достала оттуда виолончель.***
Триумф от побега улетучился быстро. Энид долго бродила по переулкам потерянная и слишком… Свободная. Предрассветный воздух пробирался под футболку, девушка поёжилась, обнимая сама себя, гладя мурашки. Она огляделась. А что дальше? Белая пустота вновь окутывает, небо светлеет и кажется всё выше. Закрываешь глаза и снова свет, от него не скроешься. Стены лишь мнимая преграда. Энид снова одна. — Девочка! Куда это ты без ботинок вышла? Голос явно нетрезвого человека послышался из кустов. Листья зашуршали, долговязый мужчина с редкой растрёпанной бородой выполз из тени, сел на траву и снял с себя сапоги. Энид удивлённо глянула вниз на грязные белые носки, будто не знала об этом, пошевелила пальцами замёрзших ног. Незнакомец сидел, пошатываясь и очень уверенно протягивал вперёд себя обувь. Энид нерешительно взяла сапоги и надела. Они были размеров на пять велики, но такие тёплыми, будто лично для неё заботливо согретыми. И лицо девушки невольно расплылось в широчайшей улыбке. — Спасибо, сэр. — Сэр? Ахахахаха! — он расхохотался и с досадливой улыбкой оглядел себя. — Какой же я сэр? Пошли, — он встал, всё так же шатаясь. — У Берти куртка тёплая. Он так ужрался, что потеет как свинья и жа-арко ему, видите ли! По привычке игнорируя голос здравого смысла, затмеваемого любопытством и неким шилом в одном причинном месте, Энид пошла через кусты на аллею к лавочке, на которой сидел второй сомнительного вида человек.***
Только симфония разлилась тяжёлым объёмным звуком по всей комнате и вот-вот наступит долгожданная кульминация, напряжение растёт в теле и в воздухе. Струна с мерзким визгом лопнула, чуть не распоров кожу на руке. Реакция кошки. Уэнсдей отложила смычок, отставила виолончель и подошла к шкафу. Запасных струн не оказалось на своём месте. Она сдержанно втянула воздух носом, сжимая челюсть. — Пагсли, — прошипела сквозь зубы девушка и аккуратно закрыла чёрную лакированную дверцу. — Какие опять ты творишь эксперименты? Она была готова повесить брата на сворованной струне и затолкать тело в трубу камина, дабы спрятать. Она давно горит идеей затолкать кого-то в трубу, только тела подходящего не находится. Хотя… Тел полно, нужен повод. Дверь в комнату брата с грохотом открылась. Уэнсдей прищурилась и хищно обвела взглядом комнату в поисках
