Mist and Rubies

В доме тихо. Так неприятно тихо, тишина совсем не успокаивающая, она вязкая и всепоглощающую, даже вечно мяукающей Клементины не слышно, дурное знамение. Дрим входит в него аккуратно, стараясь лишний раз не издавать и звука, не напоминать о своём присутствии на чужой территории. Сквозь темноту он смотрит на всё вокруг, но не видит дальше собственного носа, будто всё заволокло чёрной дымкой, да так, что ненароком можно задуматься, а не провалился ли я в пустоту? Хотя и шагу в доме не сделал. Дверь закрывается за ним с тихим скрипом и характерным щелчком, он звучит привычно, но сейчас больше напоминает открытие первой двери перед смертным приговором, а впереди зелёная миля, за ней ещё дверь и смерть. Вэс’Тейкен бы посмеялся над этим или хотя бы скупо улыбнулся, не будь это сравнение в его случае слишком точным и до боли реальным. Только ковёр в прихожей совсем не зелёный, чёрный с каким-то умным покрытием, собирающим пыли в трое больше обычного и стоящий соответственно так же дороже. Причём не оправданно, сколько его не вытряхивай и не мой, да хоть каждый день, всё равно пыль с прихожей тащилась нещадно. Мужчина думает где-то пол секунды стоит ли ему снять с себя обувь, где-то в черепной коробке эхом отзывается шутка про то, что он скорее грязью с пола обувь замарает, нежели наоборот. Однако здравый смысл и нормы приличия в нём побеждают прочие порывы и два ботинка находят себе место в поддоне для обуви, в самом его уголке. Дрим знает, что мог бы хоть в самую середину их поставить, всё равно вся обувь по квартире валяется, из простой привычки не может. Тихий бульк раздаётся в поддоне, ему честно и думать не хочет, что там за жидкость, владелец квартиры на свет не выходил пол месяца, если не больше. Вэс’Тейкен молиться про себя, чтобы пол под ним не скрипел предательски, выдавая его местоположение, он знает все места, готов идти, как сапёр по минному полю. Только вот в этой тёмной мгле едва ли свои руки можно разглядеть, куда там пол, спасибо, что в прихожей чуть ли, не ползая по полу, на ощупь смог найти место для ботинок. Вот уж точно не справедливые условия игры, сколько не практикуйся, падёшь перед тем над чем не властен. Придел человеческих возможностей. Глазам свойственно привыкать к темноте, находясь в ней постепенно свыкаться и различать сначала общие силуэты, а после и полноценные объекты с той точностью, на которую способно твоё зрение. Звучит очень заманчиво, жаль правда не его вариант. Дрим это знает. Глаза не привыкнут, как не всматривался в эту темноту, скорее уж темнота посмотрит в ответ, улыбнётся и съест живьём. От одной только мысли табун мурашек по спине, к чёрту это. Вэс’Тейкен по памяти и на ощупь идёт к нужной комнате, он убеждён, что его цель именно там и нигде иначе. Это не шестое чувство или что-то похожее, нет, это что-то куда более явное. С каждым шагом в голове что-то мутнелось всё сильнее и сильней, ноги подкашивались, норовя споткнуться не то, что о разбросанный по полу хлам, о самих себя, а чувство тревоги и опасности росло по экспоненте. Нормальный человек бы уже свалил, бежал бы так, что одни бы пятки и сверкали, ловит себя на мысли Дрим. А Вэс’Тейкен не нормальный, ему положено всякий бред исполнять, адекватные люди от смерти сбегут, он в самое пекло, нет в само чрево монстра залезет. В дальней комнате что-то хрустнуло, да, его цель определённо там. Ускорить бы шаг, страшно только, вот и плетётся, как по конвейеру терминатор. Минут пятнадцать по ощущениям мужчины реального времени проходит, если не больше. Кто вообще может потратить столько времени на перемещение по квартире? Инвалиды и то быстрее. Нет, глупая шутка, совсем не смешная и определённо обидная. И вот она цель, точнее дверь, а за дверью цель. Там уже ничего не хрустит, не шумит, признаков жизни и своего присутствия не подаёт, обычных признаков, человеческих. Но Дрим знает, что он там, сидит и ждёт, ждёт пока Вэс’Тейкен избавиться от этой преграды между ними, знает потому что чувствует и видит очевидное. Мгла стала гуще и плотнее, отдавая болезненным холодом, она окутывала его целиком, усыпляя все чувства начиная от осязания заканчивая обонянием, даже горькое послевкусие от недавно выкуренной сигареты не ощущалось, вкус он тоже потерял. Его по-хорошему это пугать должно, ноги всё сильнее подкашиваются, а сердце мерзостно быстро колотиться, что эхом в уши отдаётся. Про тошноту и тяжести в желудке и говорить нет смысла, они как хорошее дополнение к, итак, идеальному блюду. Комок в горле постепенно перекрывает доступ к кислороду, но Вэс’Тейкен кажется и не думает оборачиваться. Лишь наивно, как маленький щенок, продолжает сглатывать его раз за разом, сродни утопающему. Вот кажется всплыл на мгновение, вдохнул немного живительного кислорода, а вот новая волна хоронит тебя под толщей воды без возможности дышать. Плыви, скандирует мозг. И ты будешь покорно всплывать раз за разом, потому что жить хочешь, потому что в душе такое же животное каким человек был до эволюции. Волны же не желая признавать своё поражение, будут накрывать волнами постепенно слабеющее тельце, пока то не потонет с концами, сломавшись под их величием. Оно найдёт свой покой на холодном мрачном дне, откуда нет спасения, где постепенно начнёт разлагаться, оставляя после себя лишь груду костей, да и те со временем исчезнут. Ничего не останется. В квартире конечно не так холодно, как под толщей морской влаги, но достаточно ощутимо. Дрим чувствует, как из щели между дверью и полом, поддувает мертветский холодок, кладбищный такой, не веющий ничем хорошим, будто только покойника в могилу опустили. Вдох. Выдох. Тихий щелчок ручки и скрип дверных петель, он наконец открывает дверь в самое сердце мглы. В комнате болезненно холодно, руки сразу начинает колоть, как и лицо. Нос пробивает запах чего-то гнилого, сильно гнилого, даже холод комнаты не смог помочь приостановить естественный процесс разложения тела. В прочем оно и не удивительно, мглу чувствуют только живые, мёртвым страх мглы не ведом, пусть спят вечным мирным сном, не ведая ужасов беспощадной тьмы. Но мгла не верх страха живых, люди бояться не темноты, а того, что она скрывает, предательски прячет, укрывает в себе, матушка, покрывающая своих детей, какими бы монстрами они не были. Два рубина прикованы к нему, он чувствует их голод и жажду, чувствует опасность, что они излучают, видит, как угрожающе они сверкают в этой темноте. Дрим хотел бы верить, что он сейчас в этих глазах что-то большее чем добыча, но знает, это невозможно. Опасность ощутима, очи, сияющие в абсолютной тьме, говорят сами за себя, беги, спасайся, убегай. Сердце скандирует о том же. Всё тело, всё нутро мужчины кричит ему спаси нас, спаси себя, убегай, всё кроме мозга, мягкий комок в его черепной коробке другого мнения, его мысли глупы и опасны, толкающие на риск и смерть, но с ними Дрим согласен в большей мере. Вэс’Тейкен не игнорирует свой страх, он чувствует его настолько насколько способен, но он и не бежит от него, скорее, как взрослый обращающийся с ребёнком, берёт того за руку и идёт с ним вместе, не разжимая пальцев, не отставая и не спеша, нога в ногу, вместе. От страха не убежишь, это то что не исчезнет, как не изворачивай себя, не выворачивай нутро, так зачем тратить силы на бег, когда можно идти? Незачем. В ногу с собственным страхом и клокочущим сердцем он идёт к ним, чувствует, как пульсирует жажда крови в этих смертельных путеводных огнях, путь в один конец. Идёт и чувствует, как те окутывают сильнее мглы, это уже даже не холод, что-то страшнее, оно не осязаемо, но ощутимо, обволакивающие и липкое, вязкое. Это не морское дно, это болото, болото без дна, болото, проникающее в самые отдалённые и укромные местечки похороненного в нём тельца. И Дрим вязнет в нём, вязнет беспощадно, неумолимо, покорно и жертвенно. Шаг, второй, на него набрасываются, как на крольчонка, полностью прижимают тело к полу, не давая нормально шевелиться, не давая спокойно дышать. Пол неприятно мокрый, чем-то покрытий, чем-то о чём думать не хочет, слишком мерзкие вещи в голову лезут. Два рубина смотрят на него, как на самый лакомый кусочек мяса, самый живительный глоток воды, живительный источник. Он чувствует, как становится той маленькой точкой вокруг которой ничего не важно, сейчас центрам вселенной для них это — Дрим Вэс’Тейкен. Никто более. Мужчина старается дышать полной грудью, не показывать страха, льющегося через край и тот комок избыточных чувств, застрявших в его голове колтуном тревожных мыслей. Расчесал бы кто по воле милосердия души своей, да не кому, у рубиновых очей души нет, только дыра на месте сердца, голод и жажда, что не сравнимы ни с чем, даже чёрная дыра и та признает поражение. Силуэт сидящего на нём существа еле различимо маячил перед глазами, худой такой, сжавшийся так, что кости кажется начали выпирать через кожу насквозь. На ум не специально приходят монстры из детских страшилок, жуткие, скрюченные, те чьи образы ещё долго преследуют маленьких детишек, терзая тех во снах. Дрим не ребёнок вымышленных монстров не боится ничуть, вымышленных, не настоящих. Себе он давно не врёт, перед ним не человек, монстр, самый настоящий, живой, готовый сожрать его в любой момент, абсолютно любой. От того сердце и отбивает сбивчивый ритм, а дыхание прерывисто дрожит, выдавая чужой ужас. Он сейчас, как открытая книга, в её содержание вглядываются не стыдясь, ищут в ней что-то, одному ищущему известное, а содержание у него до смешного простое, так чего в нём искать то? Кто бы знал, кто бы ответил. Рубины приблизились к нему вдруг непростительно резко, сердце забилось сильнее, лёгкие раздулись от переизбытка содержимого, Дрим сильно испугался, не ожидал. Лицом к лицу, два чарующих глаза ещё больше напоминали проклятые драгоценные камни, камни, вылитые из крови, боли, страха и смерти, настоявшиеся, как хорошее вино. Вэс’Тейкен бы его испил, смакуя каждый мелкий глоток, да жаль только не он здесь дегустатор, он здесь вино. Мужчина позволяет себе непозволительную вольность, закрывает глаза. По шее скользит что-то холодное, влажное, аккуратно и не спеша, он пробует, осматривается прежде чем впиться острыми пилами, зубов в чужую потрёпанную жизнью и временем кожу. Не угрожай ему сейчас смерть, пошутил бы о пикантности сего момента. Когда его бедра так бесцеремонно осёдлывали, повалив пред этим на пол в последний раз? А с такой напористостью слюнявили сгиб между плечом и шеей? Давненько. Чужой язык холодный, настолько, что мурашки табуном бегаю, отдаваясь то в руках, то в ногах, устраивая родео от пят до макушки, с особым размахом гуляя по спине. Это не самые приятные ощущения, если оценивать здравым умом, но Дрим в них утопает с головой, делит страх с удовольствием, нарезает и перемалывает в свой личный коктейль из сокровенных чувств и желаний, осушает шейкер раз за разом. Мгла жаждет плоти, рубины жаждут крови, Вэс’Тейкен ничуть не лучше. Такой же невозможный эгоист, он хочет брать и брать, неважно даёт он взамен или нет. Ожидание тяжкая ноша. Дрим ждёт, когда наконец в его шею вгрызутся, как гиена, оторвавшая себе кусок получше, стервятник нашедший мясистую тушу, ребёнок только вышедший из чрева матери, желающих вцепиться той в грудь и жадно пить и пить, давясь от избытка, однако продолжая пить. У обладателя рубиновых очей зубы острые рапиры, царапают кожу от малейшего лёгкого касания. Они ходят туда-сюда совсем немного, следуя покачиваниям шеи и бегающему языку. Кажется, вот-вот, именно сейчас, режа кожу, разрывая плоть, клыки наконец вскроют гранат, пуская сок течь реками изобилия и желания, самого животного желания. Но нет. Этого не происходит. Вэс’Тейкен открывает глаза, различает люстру на потолке, что-то старое из прошлого десятилетия, по-хорошему давно подлежащее смене, продолжающее висеть просто потому что заняться ей некогда. Мгла отступила, нечеловеческий холод ушёл следом. Дрим наконец-то начинает чувствовать всё происходящее вокруг себя, притуплённо, но всё же чувствовать. В комнате несло трупом и запёкшейся кровью. Кровью кажется в комнате было всё пропитано Вэс’Тейкен не исключение совсем, такой же проявлявшийся. Всё теперь такое реальное без окутывающий, бесконечной тьмы, что не верится по началу даже, но вот он уже и руками шевелить может. Чудо не иначе. Мужчина и не думает, что делать, вцепляется в чужое худощавое тело, прижимая того к себе, укрывая в своих объятиях. Дрим крупнее, даже если во мгле ему казалось, что он размером с горошину, как игрушечный человечек или солдатик. Руки обвивают чужую спину, не давая и шанса выбраться, они держат крепко, но мягко, заботливо, нарочито нежно, без толики агрессии, а ему и правда незачем злиться. Особенно, когда на шее не языка, не острых зубов, только чужой шмыгающий нос, так жалостливо всхлипывающий. Вэс’Тейкен уверен, что он почти плачет, нет, уже плакал бы, ели бы мог. По голове гладит спокойно, без лишней резкости и спешки, не прелюдия, искренняя попытка успокоить, привести в чувства. Дрим знает, ему это сейчас нужно. Томми сейчас напуган и вероятно разбит от ненависти и призрения к самому себе, хотел бы старший забирать хотя бы часть этой ноши, разделив этот крест проклятого дитя, а лучше вовсе всё без остатка, освободив того от вечных мучений. Но он не может, в его власти только кормить чужих демонов по сбитому расписанию, успокаивать, хаять и лелеять, вычищать раз за разом кажется уже впитавшую запах трупов и крови квартиру и покупать новую живность, катаясь по окраинам города, чтобы не подумали, чего он так часто новых покупает. Поглаживая младшего по голове, Дрим мысленно прикидывает сколько времени, сил и денег потратит на вычищение квартиры, возможно стоит переехать в ту что поменьше, Инниту всё равно не нравились габариты этой. И да, точно, кажется он давно хотел собаку, стоит пойти на уступки, Вэс’Тейкен не хочет, чтобы Томми было одиноко в новой квартире. Остатки мглы почти полностью исчезли, оставив после себя еле заметную дымку. Старший наконец облегчённо выдыхает, миновало. Тело на нём лежащее мирно задремало, чудо, что не сразу отлучился на ту сторону, сколько он здесь культивировал тьму и жажду. Нужно заняться уборкой, лучше ему не видеть то, что могло остаться от его обожаемой Клементины.