Мне больше не больно

Эмми исполнилось три месяца, когда Хаус впервые понял, что не создан для отцовства. Не то чтобы он плохо относился к дочери. Он держал её, когда Кадди просила, даже менял подгузники, с гримасой отвращения, но менял. Он купил ей плюшевого медведя. Он проверял её температуру с такой же тщательностью, как у пациентов с редкой лихорадкой. Но он не чувствовал того, что, по его мнению, должен был чувствовать. — Она плачет, — сказал он Уилсону в один из вечеров. — Я беру её на руки. Она плачет громче. Я передаю тебе — она замолкает. Что это значит? — Это значит, что ты слишком напряжён, — ответил Уилсон, баюкая Эмми. — Дети чувствуют страх. — Я не боюсь её. — Ты боишься сделать что-то не так. И она это читает. Хаус смотрел, как ловко Уилсон управляется с пелёнками, бутылочкой, как шепчет девочке что-то убаюкивающее. В его движениях не было хауса — была мягкая, наработанная годами забота онколога, привыкшего говорить с пациентами о смерти. Только теперь он говорил о жизни. — Ты стал лучше меня, — сказал Хаус. — Я практикуюсь. А ты избегаешь. — Я не избегаю. Я… не знаю, как подойти. — Тогда смотри и учись. Уилсон передал Эмми обратно — медленно, поддерживая голову. Хаус взял её, затаив дыхание. Девочка нахмурилась, но не заплакала. Посмотрела на него голубыми глазами, пока ещё младенчески неясными, и вдруг улыбнулась беззубым ртом. — Она улыбнулась мне! — Хаус чуть не выронил её от неожиданности. — Ветры, — сказал Уилсон, но тоже улыбнулся. — Или правда улыбка. Принимай как хочешь. Но это был поворотный момент. Хаус начал пытаться. Попытки были мучительными — для всех. Однажды он оставил Эмми без присмотра на диване, отвлёкся на телефонный звонок от Формана. Она скатилась на пол — не ушиблась, но заорала так, что прибежала Кадди из душа, мокрая, с шампунем в волосах. — Где она упала? Что ты сделал?! — Ничего. Я просто… — Ты просто! — Кадди схватила дочь, прижала к себе. — Хаус, ты не можешь отвлекаться. Ни на секунду. Она живая, а не пациент! — Я знаю, что она живая! — взорвался он. — Я не идиот! — Тогда веди себя как отец, а не как стажёр на первом курсе! Они не разговаривали два часа. Потом Хаус пришёл в спальню, где Кадди кормила Эмми, и сел на край кровати. — Я не умею. Я не умею быть отцом. Я не знал своего отца как нормального человека. Я знал его как тирана. И каждый раз, когда я беру её на руки, я слышу его голос: «Ты уронишь. Ты сломаешь. Ты ничтожество». Кадди посмотрела на него. Гнев ушёл, осталась усталость. — Ты не он, Хаус. Ты никогда не был им. — А кто я? Диагност, который убегает от младенческих колик? — Ты человек, который учится. Медленно, больно, но учится. И я не прошу тебя быть идеальным. Я прошу просто быть рядом. Этот разговор помог... на два дня. Потом Хаус снова начал оставлять Эмми на Уилсона, когда Кадди была на работе. Уилсон не жаловался. Он вообще не жаловался никогда. — Ты хороший отец, — успокаивал он Хауса. — Просто не привык. — Я не хороший. Я — посредственный дядя, который живёт в одном доме с ребёнком. — Ты с ней разговариваешь. Ты читаешь ей вслух медицинские журналы. Она слушает. — Она спит, когда я читаю. Это не признак интереса. — Это признак доверия. Она расслабляется с тобой. Хаус не верил, но перестал спорить. Прошёл месяц. Эмми стала больше спать по ночам, но днём требовала внимания. Кадди вышла на работу на неполный день, оставляя девочку на Хауса, когда у него не было дела. Иногда он менялся: утро — Хаус, день — Уилсон, вечер — вместе. По крайней мере, так было в теории. На практике Хаус всё чаще перекладывал свои часы на Уилсона. — У меня сложный пациент, — говорил он. — Мне нужно в больницу. — Ты нужен здесь, — возражала Кадди. — Эмми спит. Уилсон справится. Он уходил. Не всегда в больницу — иногда просто в бар, иногда в парк, иногда сидел в машине и слушал радио. Не мог вернуться в дом, где пахло молоком, детским кремом и постоянной тревогой. Уилсон знал, но не выдавал. Он кормил Эмми, гулял с ней, читал книжки, мыл бутылочки. Когда Кадди возвращалась, всё было идеально — девочка сыта, спокойна, комната проветрена. — Ты волшебник, — говорила она. — Я просто педантичен. — А где Хаус? — В больнице. Сложный пациент. Кадди не проверяла. Доверяла. Уставала. Не замечала. На четвёртом месяце жизни Эмми Хаус начал проводить ночи у Уилсона. Не каждую — раз в три-четыре дня. Приходил после того, как Кадди засыпала, громко стучал ему в дверь, а затем садился на край кровати и молчал. — Что на этот раз? — спрашивал Уилсон спросонья. — Она сказала, что я плохой отец. Не словами. Взглядом. — Она устала. Все устали. — Я не устал. Я — пустое место. Уилсон пододвигался, освобождая место. Хаус ложился рядом и иногда засыпал. Иногда не спал, просто дышал. Джеймс не прогонял. Однажды ночью, когда Хаус пришёл в третий раз за неделю, Уилсон не выдержал. — Ты не можешь так продолжать, — сказал он. — Лиза заметит. — Не заметит. У неё нет времени на меня. Вся жизнь — Эмми. — Потому что ты не берёшь на себя достаточно. Если бы ты больше помогал, у неё было бы время и на тебя. — Я не умею помогать. Я умею только мешать. — Тогда учись! — Уилсон повысил голос впервые за долгое время. — Ты не калека, Хаус. Ты просто трус, который прячется за своей неуверенностью. Хаус замолчал. Потом встал и ушёл. Вернувшись домой, Кадди спала, Эмми в кроватке рядом. Он посмотрел на дочь, потом на женщину. И почувствовал, как что-то обрывается внутри. Он не лёг. Сел в кресло и просидел до утра. Кадди заметила не сразу, но заметила. Это случилось в пятницу, когда она вернулась с работы на два часа раньше. Уилсон кормил Эмми на кухне. Хауса не было. — Он в больнице? — спросила она. — Нет, — сказал Уилсон, не глядя на неё. — Он в парке. Сказал, нужно подышать. — Он часто бывает в парке? Уилсон промолчал. Кадди подошла к окну — их дом выходил на небольшую аллею. Хауса не было видно. — Джеймс, — сказала она тихо. — Что происходит? — Ничего. — Ты плохо врёшь. Я знаю тебя миллион лет. Уилсон отставил бутылочку. Эмми захныкала, но он прижал её к плечу, и она успокоилась. — Он не справляется. Он думает, что ты его разлюбила из-за ребёнка. Что он тебе больше не нужен. Что ты хочешь быть только матерью. — Это бред, — сказала Кадди, но внутри похолодела. — Для нас — да. Для него — реальность. — Где он? Настоящий? Уилсон вздохнул. — Последние три недели он часто ночевал у меня. Просто лежал рядом и молчал. Кадди села на стул. Её лицо побелело. — Почему ты не сказал? — Потому что он просил. И потому что я думал, он сам тебе скажет. — А ты? Что ты чувствуешь? — Она посмотрела на Уилсона в упор. — Ты его утешаешь. Ты ухаживаешь за моей дочерью. Ты выполняешь его работу. Ты устал? — Я люблю вас обоих, — тихо сказал Уилсон. — И твою дочь. Я не устал. Я боюсь. — Чего? — Что однажды он уйдёт не ко мне, а вообще. В никуда. Потому что ему будет казаться, что он не достоин вас. — Сиди здесь. Я найду его. Она вышла. Уилсон остался на кухне, глядя в закрытую дверь. Кадди нашла Хауса на скамейке в парке. Он сидел, ссутулившись, и смотрел на качели. Трость лежала рядом. — Хаус. Он поднял голову. Его глаза были красными. — Пришла выгонять? — Пришла поговорить. Она села рядом. Молчали минуту. — Что ты делаешь у Уилсона по ночам? — Просто…лежу. — Почему не со мной? — Потому что ты спишь с Эмми. Потому что я не хочу тебя будить. Потому что когда просыпаюсь, ты уже с ней. Я — на втором плане. — Ты не на втором плане. Ты — её отец. — Плохой отец, который боится собственной дочери. — Ты её не боишься. Ты боишься, что не справишься. Это разные вещи. Хаус повернулся к ней. — Я приходил к ней ночью, когда она плакала. Ты спала. Я взял её на руки, она заорала громче. Я не знал, что делать. Я хотел позвать тебя, но не стал. Я стоял и держал орущего младенца, и чувствовал себя полным идиотом. Кадди взяла его за руку. — Ты учишься. Мы все учимся. Я не знаю, как быть матерью. Я не спала нормально три месяца. Я боюсь, что у неё аллергия, колики, плохая наследственность от тебя. Но я не сбегаю. — А я сбегаю. — Тогда перестань. — Не могу. Я смотрю на неё и вижу свой шанс всё испортить. Как мой отец испортил меня. — Ты не твой отец. Ты — Грегори Хаус. Тот, кто меняется. Если ты можешь это — ты сможешь и папу из себя изобразить. — Изобразить? — Хаус усмехнулся горько. — В начале все изображают. Потом вживаются. Поверь мне. Он помолчал. Потом кивнул. — Я попробую. Но если я что-то сломаю… — Мы починим. — Вместе? — Вместе. Ты и я. Домой они вернулись через час. Уилсон всё ещё был на кухне, Эмми спала у него на руках. — Пришёл? — спросил он Хауса. — Пришёл. — Хаус сел напротив. — Спасибо, что не сказал ей раньше. И спасибо, что сказал. — Не за что. — Джеймс, — Кадди положила руку на его плечо. — Ты держишь нас всех. Мы этого не заслуживаем. — Я делаю это не ради благодарности. Я делаю это, потому что по другому не умею. Эмми проснулась, открыла глаза и уставилась на Хауса. Он протянул руки. — Дай. Уилсон передал девочку. Эмми нахмурилась, но не заплакала. Хаус прижал её к груди, поцеловал в макушку. — Привет, мелкая, — сказал он. — Папа учится. Не суди строго. Девочка зевнула и закрыла глаза. — Она тебя простила, — сказала Кадди. — Ещё нет. Но у неё есть время. Хаус пообещал себе: никаких ночных побегов. Пока не получится.