Щенки

Поле было выжжено дотла, как и лес, как и часть горы Хакурей. Тут и там — горы трупов людей: видимо, у подножия была деревня. Дети без глаз, женщины без кожи. Запах крови был убийственно-сладким, пробирающим до тошноты. Кости демонов подсвечивались в наступающих сумерках, словно осколки звёзд. Инуяша схватил палец брата — всего один, будто стесняясь своего страха… или считая, что только это может позволить настоящий мужчина. Спор был закончен. — Останешься у старухи.

***

Чары одурманивали на время, Сэссёмару же вёл себя странно день ото дня. Старуха помогла разгадать эту загадку: — Твой брат влюбился, — посмеялась она, сухо чмокнув Инуяшу в макушку. — Ты-то чё целуешься, бабка?! — Только на вид он холодный — внутри такая же горячая кровь, как у тебя. — Бя! Они сидели уже несколько часов, очищая горох, и ханьо не вытерпел — рассказал ей всё, что происходило последние дни. Сэссёмару снова где-то пропал, но пообещал вернуться до новолуния. Инуяша волновался немного меньше, чем раньше, однако тосковал по-прежнему сильно. Если мудрая жрица не занимала его работой, он кис на верхушке священного дерева, глядя вдаль. Старуха ссыпала горох в чистую миску. — Ты тоже влюбишься, когда вырастешь. Куда ж денешься? — Кхя! Ну нет, старуха, это — не для меня! Инуяша лишь смутно представлял, что это такое — влюбиться в женщину. Он любил маму, брата, бабку и А-Уна, но, кажется, это было вовсе не то же самое, что Сэссёмару испытывал к той демонице. — Не нравится она мне… — Не ревнуй, дурачьё. — А вдруг с братцем что-то случилось, бабка? Инуяша привалился к её тёплому боку, пахнущему травой. Старуха обняла ханьо одной рукой, продолжая другой очищать горох. — Это вряд ли — брат у тебя очень сильный, — она погладила Инуяшу между ушами, покачала слегка, похлопала ладошкой по спине. — Вот увидишь — скоро он придёт.