Щенки

Он снова опоздал, но Инуяша всегда прощал ему это. Стоило Сэссёмару приземлиться посреди заснеженного леса, как в кустах уже зашевелилось: Инуяша в белой зимней шубке, но без касы, бежал со всех ног. Облачка пара вырывались из его рта, ханьо нёсся, шумно и радостно, как щенок, увязая в глубоком снеге и падая: — Братец! Ты вернулся! Бра-а-атец! Сэссёмару наклонился и подхватил запыхавшегося мальчишку на руки, прежде чем тот сам запрыгнул к нему. Инуяша тут же упал в мех на его плече и затих, обняв со всей дури, крепко. Сэссёмару прикрыл глаза, обнимая его в ответ. Они постояли немного молча. — Почему так долго, братец? Ты же обещал… Сэссёмару, наконец, слегка отстранился и оглядел Инуяшу с нежностью. Мальчишка казался счастливым и здоровым: щёчки были нежно-розовыми от мороза, на ушах блестели снежинки, глаза сияли. Сэссёмару достал из-за пояса небольшую куклу — кокэси — и сунул её в холодную ручку. Инуяша сразу расхохотался, завалившись брату на плечо: — Хе-хе-хе! Какая башка большая! Как у старика Мёги! Краешек губ Сэссёмару дрогнул — ему понравилось это сравнение. Действительно, у куклы была огромная голова и тощее короткое тельце (прямо как у старого слуги собачьего генерала). Сэссёмару всё также молча погладил мальчишку по голове, чувствуя иней на ушках, и потом братья медленно отправились домой. Сугробы были свежими, нетронуто-белыми, и хрустели, и прятали от чужих глаз, будто меховая шуба. Всё вокруг оставалось заиндвело-спокойным — и стояло, смирившись. Лишь изредка покачивались ветки деревьев и трещали сосульки. Сэссёмару держал Инуяшу обеими руками, крепко, а тот всю дорогу рассказывал, какие травы изучал всё это время, хехекал над куклой-Мёгой и крепко прижимался к Сэссёмару в ответ — и молчал, полный любви. Несмотря на холод, сердце мальчишки горело — так же, как горело сердце Сэссёмару. — Больше не уходи так надолго, братец. — Прости, отото.