Crescendo

Годжо опаздывал. Он прямо конкретно опаздывал на отчётный концерт, дабы наконец выпуститься из консерватории и уехать покорять сердца итальянцев. Его аккомпаниатор его точно прибьёт. Он мог принять, что Годжо опаздывал буквально на каждую репетицию, но опоздание на отчётник означало голову с плеч. Наверняка очередь уже сдвинулась, и Нанами пришлось стыдливо уйти со сцены, уступив место для выступления другой паре, в то время как Сатору только выбегал из дома. Бегать со скрипкой за плечами ему не привыкать, благодарит себя, что не выбрал виолончель и несётся наравне с машинами на дороге, вдоль которой он бегал в консерваторию все пять лет. Временами смотрит себе под ноги, дабы не заявиться с разбитым носом и ободранными коленками, затем смотрит вперёд, прицениваясь, сколько ему ещё бежать и следит, чтобы ноги не запутались друг в друге, но всё-таки пару раз запинается, чудом удерживая равновесие. Вбегает в здание, наспех проводя проходной картой, которая не срабатывает от лёгкого касания до турникета и врезается в балку, преграждающую ему путь до верной смерти от рук Нанами, в то время, как охранник смотрит на него презрительно, уже готовый начать ругаться. Проводит снова и наконец полностью вбегает в здание, поднимаясь на второй этаж. Перед входом в зал не церемонится и даже не думает останавливаться, с шумом вбегая в актовый зал, ища глазами аккомпаниатора. Весь зал отрывается от выступления вокалистки, поворачивая головы на Годжо, а тот вздрагивает, когда двери встречаются со стеной, грохотом расходясь по залу. Выступающая не отвлекается ни на секунду и если бы Сатору было хотя бы немного интересно происходящее на сцене, он бы оценил профессионализм девчонки. Наконец найдя Нанами, который даже не смотрел в его сторону — и так знал, кто так бесцеремонно ворвался в зал — он подошёл, кладя руку тому на плечо и шепча «извини». — Я тебе потом лекцию прочитаю, а сейчас поправь свой внешний вид и отдышись. Осознав, как он выглядит: волосы набекрень, белая рубашка, вылезшая из брюк, перевёрнутые штанины, он быстро поправился прямо на глазах у тех, кто всё ещё с недовольством смотрел на него, и снова выглядел идеально. Нанами только закатил глаза на его действия. — «Карпатская рапсодия» для скрипки и фортепиано, исполняет Годжо Сатору, скрипка, аккомпанимент — Кенто Нанами, — их объявляют сразу после того, как вокалистка удаляется со сцены. Годжо вынимает скрипку из футляра, бросая его прямо на пол зала и следует за Нанами на сцену. Кенто, усаживаясь за инструмент, подстраивает место под себя, а Сатору укладывает голову на подставку, понимая, что ткань для удобства он забыл, и кивает Нанами, говоря о своей готовности. Годжо широко разводит рукой, держащей смычок, сразу отклоняясь от равномерного темпа, чего и обязывает произведение, дабы достичь большей выразительности. За ним вступает Нанами, добавляя трагичности, а затем переходя в уверенный лад. Сатору наслаждается, он живёт музыкой прямо сейчас, в этот самый момент, и если кто-то такой же как он вдруг решит отвлечь его от выступления, пусть не забывает у кого в руках смычок. Сатору будто порхает по сцене, все его движения на столько выверенные, искренние и смелые, на зависть любому танцору. Ему удаётся завоевать сердца зрителей, даже тех, кого он разозлил своим появлением слишком сильно. Не поддаться настроению было невозможно. То, как он завлекал, красовался, питался вниманием, изящно водил смычком по струнам, двигаясь при этом в такт аккомпанементу. Он жил прямо здесь и прямо сейчас, заставляя жить всех остальных. Переходя из Andante в Allegretto, замедляясь, будто плачет вместе со скрипкой, переигрывает, но никто не смеет жаловаться, а затем и в Allegro, играя веселее. Он чувствовал как влияет на людей, на их эмоции и чувства. Как устраивал эмоциональные качели своей игрой подстать самому плохому бывшему. Как он чувствовал музыку всем телом, заставляя кого-то в зале достать платок. Как он выцеловывал каждую ноту, каждый аккорд, со всей грубостью и одновременно нежностью касаясь струн. Сатору знал какое впечатление он производит прямо сейчас и ему для этого даже тренироваться не нужно было. Без музыки ему не жилось спокойно. И он распылял эту энергию по всему залу, чтобы его запомнил каждый, кто здесь находился, и чтобы всем родным о нём доложили, опустив ситуацию с его первым появлением, посчитав её уже неактуальной и притянутой за уши. Годжо подстраивается под эмоции скрипки тревожась вместе с ней, выражая нетерпение, любопытство, создание нового мира и его же крах. Инструменты Нанами и Сатору начинают перекликаться, давая друг другу высказаться, не смея перебивать, чтобы потом слиться в серенаду чувств. Инструменты, больше не собираясь уступать, верещат — каждый о своём, но в то же время об одном и том же. Будто цель у них одна, а способы прийти к ней разные. Бороться за первенство казалось важнее всего на свете до того момента, как они решили вновь слиться в одно целое и работать в команде. Сатору наслаждается своим соло, пока в партии Нанами пауза. Он играет вкусно, важно и гордо, будто нет на свете человека, гениальнее него самого. Нанами вновь приступает к игре, позволяя им снова переплестись звуками, аккордами и ладами. Трагичности Сатору не занимать, играет будто у него горе вселенского масштаба. Окончание, словно трель прошибает высотой нот каждого в зале, и парни одновременно снимают ноты, заканчивая. По залу раздаются аплодисменты, в той тональности, в которой позволено было в консерватории, без криков, свистков и невозможности скрыть своё восхищение за маской безразличия. Эти люди, казалось, не прочувствовали всего, что они пытались с Нанами донести, но Сатору точно знал — всё у них получилось. Видит это в каждом блике глаз, поднятых уголках губ и вставших со своих мест людей. Кенто выходит из-за инструмента и они кланяются залу. Именно в этот момент дрожь прошибает всё тело громким ударом дверей о стену, заставляя зал вновь обернуться к выходу. Там стоял потрёпанный, подстать Сатору в свою минуту славы, длинноволосый парень во фраке, который казался слишком неправильным на его теле. Организаторы смотрят на него и гонят рукой на сцену, мол, не тупи. Парень наспех поправляет внешний вид, поднимаясь на сцену и кланяясь. Думается Сатору, что сам он выглядел не на столько нелепо, в отличие от парня во фраке, пока тот подстраивает место у инструмента под себя, затем садится, пытаясь отдышаться и настраивается на игру. Начинает он дотошно медленно, мажа по одной ноте. «Lento», отмечает про себя Сатору, когда парень уже перешёл на аккорды, а затем резко в Allegro con brio, значительно ускоряя темп, быстро передвигая пальцами. Сатору не впечатляло. Основная тема произведения не брала за душу, сердцу не хотелось биться в такт, а музыка не заполняла. А всё из-за того, что этот парень отвёл внимание от Годжо к себе. То, что та вокалистка могла о нём отзываться точно так же — его абсолютно не волновало. Он уже давно забыл о ней. А парень касался клавиш, вкладывая в них себя и делясь со всеми слушателями, и то, что он резко вбежал в зал его никак не заботило. Звуки резкие, быстрые, как казалось Сатору — совсем ему неподходящие. Он двигался в такт мелодии — резко и грубо — манил своей страстью. Музыка тревожила, лилась во всех зрителях, заставляя прочувствовать и прожить полностью выступление этого парня. Он заставлял музыку работать на себя, на своё настроение, переживания, в ответ делясь своим состоянием, сливаясь воедино. Она немного стихала, а затем вновь взлетала, когда он играл во второй и третьей октавах, одновременно левой рукой распоряжаясь в большой и контр октавах. Сатору видел, как губы парня норовят расплыться в жадной, всепоглощающей улыбке. Казалось, он сейчас прикроет глаза и откинет голову в наслаждении от собственной игры, будто довольный сытый кот. Он знал, что всё внимание зрителей принадлежит только ему, а про остальных выступающих они уже забыли. Зато Сатору это не нравилось. Именно в его минуту славы этому наглому длинноволосому парню понадобилось вломиться в зал, именно когда все взгляды и вздохи восхищения были посвящены Годжо и Кенто. Трелью парень обрывает своё выступление, задерживая руки над клавишами, и по залу проходятся аплодисменты. Не хлопал только Сатору, сжираемый своей ненавистью и обидой. Кенто бросил на друга быстрый взгляд и закатил глаза. Он всё понимал: и что внимание других для Сатору подобно воде, еде и сну; и что отбирать это внимание у него — себе дороже. Клоун есть клоун, что с него взять. Парень встал из-за инструмента, поклонился и удалился со сцены, сев в другой конец зала, начиная с кем-то перешёптываться. Сатору это никак не мешало прожигать в нём дыру, находясь на таком большом расстоянии, даже когда тёмную макушку становится не видно за другими людьми, даже когда Нанами злобно на него косился, даже когда взаимного взгляда от брюнета не поступило бы.

***

После отчётника Сатору ждала тирада от Нанами прямо на глазах всех, кто выходил из зала. Он мало что слушал, больше слышал, отвлекаясь на девчонок, старших сестёр и подружек его сокурсников, пришедших поддержать их. Принимал похвалу, подмигивал и готов был побежать за каждой юбкой, владелица которой ему мило улыбнулась. Юбки сменил фрак и Сатору передёрнуло. Он поднял взгляд на парня, который шёл вперёд по руку с девушкой и даже не смотрел в сторону блондина. — Вот урод, — вынес вердикт Годжо. — …мне плевать что ты… Ты меня не слушал, да? — Нанами устало потёр глаза, приподнимая очки. — Я и так знаю что проебался и уже извинился, и не один раз, Нанами, ну отпусти ты эту ситуацию! — он взывал к пониманию и прощению, и в противовес своим словам, продолжил свою мысль, — Вон лучше посмотри, напыщенный индюк, который сорвал нам выступление, мог бы и извиниться — Кенто в очередной раз закатил глаза, поднимая указательный палец вверх. — Во-первых, выступление он нам не срывал, мы уже отыграли своё на тот момент, — он добавил второй палец, — А во-вторых, — Нанами смотрел так, что волей-неволей, а вину почувствовал даже Сатору Годжо, — Ты сам то извинился перед той вокалисткой? — Какой ещё вокалисткой? — Сатору смотрел вопросительно, искренне не понимая, о ком говорит друг, — Раз не помню, значит неважно. Пошли, отпразднуем выпуск и наш приближающийся триумф. Схватив его за запястье, Годжо потащил друга к выходу, расталкивая людей самыми не богоподобными способами, забивая на тех, кому он строил глазки и так надеясь зарядить тому парню локтем куда-нибудь в бедро посильнее, и при этом остаться незамеченным. Он ему точно куда-то зарядил. Куда — не понял, но главное что парень получил по заслугам. Он бы заметил невесомое прикосновение к его волосам, если бы не нёсся — и не тащил за собой Нанами — со, плюс-минус, скоростью света. Однако, если касания он не заметил, то не значит что и оры до него не донесутся. — Ах ты вошь белобрысая! — донеслось до ушей Годжо и он надрывисто и громко рассмеялся. На всей скорости, на свой — и Нанами — страх и риск обернулся, убеждаясь что орал именно тот парень. Резко остановился, показывая язык длинноволосому и наблюдая за реакцией — побегут ли за ним. Как только парень ринулся вперёд, Сатору сильнее ухватив друга, который ещё не успел отойти от их первого спринта, понёсся дальше, уже больше визжа от радости пакостничества, чем смеясь. Лекцию от Нанами он снова пропустит мимо ушей и извинится, на самом деле вины не чувствуя. Он сделал всё то, чего так желало сердце.

***

— Ты просто бестактный, оборзевший мудак! Годжо, я презираю тебя и твоё ужасное поведение! — Нанами не давал и слова сказать. Они забежали в квартиру к Сатору, и уже через секунду после — он был впечатан в стену. Без игривых намёков и кокетливого настроения, зато со злобой и ненавистью в глазах напротив. — Ты двуличный и эгоистичный! Что этот парень тебе вообще сделал?! Прервал аплодисменты? Я тебе щас… Годжо вывернулся из крепкой хватки на своём плече и попятился назад, вглубь квартиры. Довести друга до такого состояния можно редко, оттого и забавнее следить за этим. — Нанами, друг мой, спокойно, — он выставил руки вперёд в целях хоть какой-то защиты, — не горячись так, а то давление поднимется, а оно тебе надо? Кенто только сильнее выходил из себя, уже полностью готовый понести наказание за убийство. «А всё из-за чего?! — думал Сатору, — Пробежка никогда не вредила!» — Я не знаю какое оправдание своему поведению тебе нужно придумать, чтобы я тебя сейчас не задушил, но у тебя 3 попытки. Расщедрился. — Ты так уверен что у меня кинк на удушение? — ему хоть бы что. Закрылся в ванной, запоздало вспомнив что замок такой, что открыть можно и с другой стороны. Оставалось надеяться, что Нанами не додумается. — Первый провал. — Мы уже начали?! Нет, подожди! — Сатору запаниковал, держа ручку, — Что ж, патлатый сорвал нам аплодисменты и все перестали смотреть на твои накаченные сиськи, вместо этого они смотрели на его дурацкий фрак! — Второй провал, Годжо. О нет. Если Нанами начал называть Сатору по фамилии, значит дело точно дрянь и пора бы искать пути отступления, которых помимо двери не существовало. — Ну пощади же! — он прислонился щекой ко двери и немного сполз по ней, отчаиваясь. Не получится в этот раз уйти сухим из воды, — Ладно, на самом деле мне просто понравился этот индюк и я приревновал его к зрителям, — последний и самый безрассудный вариант. Сейчас его убьют: медленно и мучительно. Однако, зловещей ауры поубавилось, это чувствовалось даже через закрытую дверь, и Сатору в изумлении поднял брови. — Нанами? — Выходи, — голос, со всё ещё нескрываемой ненавистью, удивительно расслабился, и Сатору хотелось спросить, всё ли у того хорошо, но не осмелился снова давить на нервы друга, поворачивая замок и высовываясь. Видит Нанами, безучастного, сидящего в телефоне и что-то в нём листая, стоявшего полубоком к Сатору, от которого не исходило никакой прямой угрозы. Всё же решаясь, Годжо шире открывает дверь и выходит, сначала на пробу ступая одной ногой — никакой реакции — а потом и полностью выплывая из ванной. Встречается наконец с безразличным взглядом друга, а потом его щека встречается с ладонью пианиста. Сатору смотрит удивлённо, широко раскрыв глаза, прикладывая свои тонкие длинные пальцы к месту удара, а потом, решив что время буйства у его друга закончено и он снова может делать всё, что ему заблагорассудится. Искривляет губы в хитрой улыбке, выдавая: — Бьёшь как девчонка, — Кенто, уже шедший по направлению к кухне, остановился, медленно поворачивая голову, — Очень сильно, я имею в виду! Нанами, ты чего, женоненавистник? — Сатору добирается до друга и закидывает тому руку на плечо, — Девчонки самые сильные из всех полов. Ну, из двух. — Господи, избавь меня от общества этого недоразвитого, — Кенто сложил руки в молитвенном жесте и возрил к небу. Точнее потолку. — Ты с каких пор верующий? — С тех самых, как с тобой познакомился. — Это потому что я — Бог? Нанами только злобно посмотрел. Снова. Они дошли до кухни и уселись на скрипучие табуретки, хотя Годжо уже привык к ним. За пять то лет жизни в России без финансовой поддержки родителей поначалу было очень трудно. Заказывать композиции у новичка никто не горел желанием, а официантом много не заработаешь, поэтому приходилось пахать ещё и на второй работе в дурацком колл-центре, из-за которого ненависть к людям выросла в геометрической прогрессии. И всё это совмещать с учёбой в консерватории. Самоубийство, спросите вы? Самоубийство, ответит Годжо-я-сам-справлюсь-Сатору. — А ты правда поверил что я запал на патлатого? — Годжо усмехнулся. — Не неси чушь, ты самый гетеросексуальный человек которого я только знаю. Ты живёшь для юбок и для того, чтобы эти юбки задирать. Сатору — бабник — Годжо был самым настоящим моральным уродом, на внешность и подтянутое тело которого велась буквально каждая вторая девчонка. Он сразу обозначал границы с каждой, что второго раза у них никогда, ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не будет, он даже внимания не обратит на проходящую и строящую ему в надежде глазки девушку, с которой он провёл прошлую ночь. Сам же Сатору себя моральным уродом не считал, ведь правила игры знали все — и он, и каждая новая девушка. Он никого не обманывал, так с чего бы ему быть виновным во всех смертных грехах? И он бы не расстроился, если бы свидания не случилось по причине того, что очередная пассия вдруг нацелилась на что-то большее, присваивая Сатору себе. Нет, так не годится. Годжо прекрасно понимал важность серьёзных отношений и он отдавал себе отчёт в своих действиях абсолютно всегда, даже если часто его принимали за полного придурка или напыщенного эгоистичного любовника. — Так мило с твоей стороны! — он радостно зажмурил глаза, широко улыбаясь, — Девушки — это лучшее, что могло случиться с миром, ты так не думаешь? — Я это знаю, Сатору. — Расщедрился ты что-то, по имени меня назвал. — Я всю жизнь в России живу, балда, мне ваши японские замашки непонятны, — Нанами отмахнулся. Хотя сам Сатору японец только наполовину и в этой стране прожил всего навсего каких-то пять лет отроду, в следствии переехав вместе с родителями в Германию, некоторые традиции ему запомнились и за это время, а что-то он вычитал сам, стремясь узнать о стране своего рождения больше, дабы потом блеснуть умом перед одноклассниками. Сам же Нанами так же являясь наполовину японцем, родился в России, никогда так и не побывав в Японии, — Мы собираемся в бар или нет? — Не задавай глупых вопросов.

***

Многострадальный бар, облюбованный студентами консерватории за эти пять лет стал местом для проживания и заливания проблем, празднований дней рождений, первых отношений, первого секса и вообще всего первого. Если вдруг вы ошибочно думали, что музыканты — те ещё паиньки, то вы глубоко заблуждались. Алкоголизмом они уступают, разве что, художникам. В этот раз они праздновали их выпуск из злополучной консерватории, убившей в них всё желание даже прикасаться к своим инструментам. Конечно, только первое время. Без нечленораздельного бренчания по клавишам-струнам-связкам им было сложно существовать. Годжо заказывает коктейль с выученным «приторный, крепкий и разноцветный» и слушает, какую горькую дрянь заказывают его сокурсники. Виски или водка в чистом виде — не для него. Лучше он будет знать, что такая же бурда намешана в его бирюзовых и розовых коктейлях, чем снова выпьет даже стопку этого сумасшествия. Осматривается в поиске новых нежных женских лиц, останавливая взгляд на рыженькой. Он к ней сегодня подкатит. — Прекращай искать жертву и иди следи за вещами, — Нанами выхватывает его карту и оплачивает саторовскую бурду, взглядом говоря, что сам принесёт напиток. Делать нечего, возвращается к их диванчикам, заваливаясь слишком уж драматично. Рыжуля упорхнула из проницательных глаз Сатору, когда Кенто решил отвлечь его. Мог бы без слов вырвать карту, зачем что-то говорить! — Не делай такое страдальческое лицо, — Нанами ставит перед ним напиток — ярко зелёный — и садится напротив, теснясь с другими. Сатору тоже пришлось привстать из своего полу-сидячего полу-лежачего состояния, дабы сокурсники уместились, — Если ты один раз не потрахаешься после пьянки — хуже тебе не станет. По их столику пронёсся смех и только Годжо возмущался. — Но рыжули такие милые! — Утахиме закатила глаза. — Для тебя милые все, у кого есть вагина, — естественно, себя она вообще не ставила в список потенциальных девушек Годжо, никакая внешность и ряды кубиков не меняли её решения вот уже сколько лет. — Твоя мама в особенности, — Сатору подмигнул через стол, наблюдая, как Иори закипает. — Ах ты..! — уже готовая лезть через стол, она была остановлена Мей, что схватила ту за бёдра в самый последний момент, оттягивая обратно на диван, отчего Иори впечаталась головой о стену. Годжо заржал, прижимая колени к груди и направив указательный палец прямо на девушку. — Ну ты и неудачница! — Прекращайте, на нас уже косятся, — Нанами переживал хлеще любой самой гиперопекающей мамы, совершенно не беря в расчёт, что музыка била по ушам намного сильнее смеха Сатору, а косились на них только из-за его внешности, которую даже при слабом контровом освещении невозможно было скрыть. Не то, чтобы Годжо скрывал. Он резко осекается, что-то вспоминая и мысленно ставя галочку в голове. — Точно, Утахиме, спокойнее, — косится на неё с прикрытыми хитрыми глазами и победным оскалом, но быстро меняется в лице, — У нас с Нанами для вас новость! — он ждёт, когда на лице у каждого появится немой вопрос, специально выдерживает драматическую паузу. Когда она становится слишком уж длинной, он продолжает, — У нас с ним концерт во Флоренции! А ещё я планирую подцепить там горячих итальянок. Одним «в шоке» их нельзя было описать. Это был самый настоящий ахуй. Как, спрашивалось, у только выпустившихся зелёных студентов может быть свой настоящий концерт — с билетами, дорогими платьями и костюмами на зрителях, и все они придут ради двадцати трёх летних парней. В голове не укладывалось.