Crescendo

С нескрываемым изумлением на лицах и сложностью восприятия мира прозвучал лишь один вопрос от Мей: — Чего? Сатору доволен. Такой реакции он и ожидал: ошеломлённые друзья смотрели то на одного, то на другого с немым вопросом на лицах — одним на всех — и не могли полностью переварить информацию, не получив при этом подтверждения от Нанами. Годжо веселила вся эта ситуация. Он питался эмоциями и реакциями других людей, ему бы только подавай изумление на завтрак, восторг на обед и гнев на ужин. Нанами подтверждающе кивнул на вопрос, хитро переглядываясь с Сатору. Сам он людей мучать не любил, однако иногда игривое настроение друга на него действовало слишком сильно и он мог позволить себе секундную слабость. Взрывной реакции долго ждать не пришлось, и вот друзья уже кричат, возмущаются и заходятся в истерике. — Да как?! — Вы сейчас шутите да?! — С кем нужно лечь в кровать за такое?! Услада. Настроение выросло в разы, улыбка дотянулась до ушей, обнажая ровные зубы, а сам Сатору сдерживал себя, чтобы не начать носиться по всему помещению от удачно выполненной работы энергетического вампира. Откровенный ахуй друзей был абсолютно понятен. Двадцати трёх летние парни будут давать свой первый серьёзный концерт, так ещё и заграницей! Уму непостижимо. — Утахиме, тебе лишь бы в кровать с кем-то лечь. — Уж кто бы говорил! — Так вы объяснитесь или так и будете мучать нас предположениями? Мучать Сатору любил, однако его друг не был таким же отбитым на голову: одного смешка над друзьями ему хватало с головой, поэтому он взял повествование на себя. — Сатору не шутит, мы правда летим во Флоренцию через пару дней, — Годжо радостно подтвердил, — Дело в том, что он всё время обучения писал и продавал композиции. Знаете, для игр, саундтреки к фильмам… А пару лет назад он предложил и мне поучаствовать в подобном и записать альбом. Он не так популярен, но один инвестор заметил нас в начале года и… Недавно мы подписали контракт. — Вы спросите, кто же придёт послушать этих болванов? — начал Сатору, — Так я отвечу! Инвестор отвалил кучу денег, чтобы прорекламировать нас, а особый успех пришёлся именно на Италию, поэтому через пару дней мы будем нежиться под лучами солнца, а вы… Ну, не знаю, попробуйте не умереть от зависти. То, что прямых лучей солнца его кожа не увидит из-за километрового слоя «эс-пэ-эф» он всё же решил не уточнять. — Значит, появился ещё один повод выпить, — Мей подняла свой бокал белого сухого — для начала вечера сойдёт — решив не принимать ситуацию близко к сердцу. У парней были причины не говорить раньше, — За парней! — и, не дожидаясь остальных, влила в себя целый стакан, жмурясь, а затем зазывая бармена, удачно посмотревшего в её сторону, повторить. Годжо — балбеса — Сатору забавляла вся эта ситуация, поэтому он, дабы не отставать от пьянки, подхватил свой ярко зелёный напиток, и, не дожидаясь когда то же самое сделают Нанами и Утахиме, брякнул по их стаканам и прильнул губами к чёрной трубочке, делая глоток.

***

Рыжие никогда не были чем-то вроде его фетиша, они просто были. Как и все другие девчонки. Он не находил ничего особенного в октябрьского цвета волосах и полевого оттенка глазах, не находил ничего особенного в россыпи веснушек на плечах, но продолжал выцеловывать их, будто себя убеждая в обратном, будто хочет, чтобы Рыжуля думала что это не на один раз, что у неё ещё будет шанс. Однако, правила обговорены, а отступать от своих слов и убеждений он не планирует. Не сейчас. Не с ней. Языком проходится по тонкой девичьей шее, а та шепчет, что ей щекотно. Притягивает ближе к себе за талию, а та руки вперёд выставляет — переживает что ли. Годжо думает, что это её первый раз с незнакомцем в кабинке туалета. Он опускается на колени перед девчонкой, а та держит ткань в смущении. И ему всё начинает нравиться, когда хватка тонких рук ослабевает, и он может наконец забраться под юбку, как и привык. Как ему и положено. Как будет правильно. Девчонка — он даже имени её не спросил — охает, стоит ему сделать хоть что-то. И он может её понять: за дверьми могут быть люди; она явно стесняется его, хоть и испытывает симпатию; она недостаточно пьяна, чтобы расслабиться. Однако последний пункт Сатору радует — она осознаёт что происходит. Он притягивает её ближе за ягодицы — она старается сжать ноги. Он тянется к ней за поцелуем — она отворачивается, и Годжо думает, что ей противно от самой себя. Он подхватывает и придавливает к стене, и она наконец зарывается Сатору в белоснежную макушку, целуя в висок. Старается не шуметь, прикусывая ключицу парню, дабы стон не слетел с малиновых губ, обвивает его ногами, а короткими ноготками царапает спину. Извивается, пока её вжимают в стену со всей силы и обмякает в чужих руках, получая поглаживания по спине и голове. Выходят из кабинки вместе, Сатору интерес людей не волнует, зато девушка прикрывает лицо руками, дабы её не запомнили. Думается ему, что это глупо и бесполезно, ведь рыжих в баре он сегодня больше не видел. Годжо джентльмен. Провожает Рыжулю до подруги, удостоверяется всё ли в порядке, и, получив утвердительный ответ, намеревается вернуться к друзьям за столик, но его останавливает всё та же тонкая рука, спрашивая его номер. — Ты знаешь правила, — он пожимает плечами, отворачиваясь. Надо бы заказать новый коктейль.

***

Оставалось всего два дня до солнечной Италии, за которые им нужно было сделать слишком много всего. Ну, во-первых, отойти от похмелья. Самое, казалось, сложное сейчас, когда голова раскалывается на миллиард частей, а обезбол не действует уже минут десять. Помимо этого, у него до сих пор не собраны вещи, у обоих не сданы квартиры, не распечатаны билеты на самолёт и не разменены рубли на евро. Он подумает обо всей этой ответственности, когда Нанами начнёт выламывать тому дверь за то, что ни на звонки, ни на сообщения Сатору не отвечает. Верилось ли ему в происходящее с ним? Вполне. И одновременно совсем нет. С одной стороны, он пахал ради такого результата годами, не спал по несколько суток, лишь бы закончить к дедлайну, при этом у него ещё работа в кафе, дурацкие звонки тупорылым людям и очная учёба. Он и сам не до конца понимал, каким образом у него получалось успевать всё это, но сейчас это не главное. Сейчас у него всё получилось и все его старания дали плоды. Желание доказать всем, что у него из преимуществ не только смазливое личико: себе, родителям, одногруппникам. Больше, казалось, ничего не имеет значения, но какая теперь цель у этого всего? Он ещё не задумывался. Он хочет продолжать жить музыкой, писать её, выливать чувства в ноты, делиться всем этим со слушателями: любителями, профессионалами и даже теми, кто просто будет слышать его игру на фоне у какого-нибудь фильма. С другой стороны какая-то часть осознания отказывалась приходить. Она упорно засела в груди щемящим чувством, что сжимает грудь до ломания костей, до жалких мыслей, до разливающейся по всему телу тревоге. Он не был из тех, кто жалуется на тяжесть судьбы и жалеет себя до безумия, нет. Однако, он был тем, кто лишний раз не говорил о своих переживаниях и страхах — и это был явный минус. Неумение разговаривать о своих чувствах сопровождали за собой и загоны, и сожаления, и тоску. Не нашлось ещё того человека, что сможет узнать обо всех его потаённых мыслях. Нанами, конечно, мог его читать, но всё же не до скрежета по костям, не заглядывая Сатору прямо внутрь души, не говоря ему спокойным голосом «ты молодец, ты можешь сделать больше других, ты в состоянии сделать лучше всех. и тебе это нравится, я тобой горжусь». Да даже если бы Кенто такое сказал, Сатору бы рассмеялся тому в лицо, обвиняя в слащавости, хотя у самого внутри бы всё перевернулось. Конечно, не так, как если бы это была его девушка — например, длинноволосая брюнетка — но он бы всё равно, немного глубже, чем просто «в глубине души», трепетал от таких слов, сказанных в его сторону. Однако, не нашлось ещё той, что поможет ему выйти из пучины маломальской неуверенности, которую он бы подпустил ближе всех остальных. Нанами же уже посягает на его личное пространство, норовя снести двери с петель, а самому Годжо — лицо. Приходится встать с кровати со всё ещё трещащей головой. И как Кенто вообще может после такого долбить в дверь? Самому не противно от раздражающего шума? Поворачивает замок, даже не смотря кто находится за дверью, и так понимая, что в девять утра субботы не отсыпался только один человек. — Почему я всегда должен тебя ждать? Сразу начинает возмущаться Нанами, снимая обувь и аккуратно ставя её на пол. — Ты бы ещё раньше заявился, гений, — говорит Сатору по направлению в ванну, намереваясь хотя бы зубы почистить. Он бы вообще ему не открывал ещё пару часиков, давая себе возможность выспаться, но слои из подушки и одеяла уже не спасали от громких звуков кулаков по металлической двери. — Я хотел, — признаётся Кенто по направлению к кухне, — Но сидеть под твоей дверью так себе перспектива. У Нанами была супер способность почти не пьянеть и просыпаться по графику в шесть тридцать каждый день, чего не скажешь про блондина. Один стакан того зелёного месива уже подкосил его разум и заставил оставить друзей, а самому пойти выискивать в толпе людей Рыжулю. — Ты начал собирать чемодан? — с недоверием косится Нанами на вышедшего к нему друга. — Конечно нет, что за вопросы, — он пожал плечами. — Тогда не надейся всё своё нажитое оставить в квартире моих родителей пока мы будем в Италии, делай с ними что хочешь, хоть на рынок неси и торгуй. — Жестоко! — взвыл Сатору, — Ну же, ты должен мне помочь, раз заявился так рано! — Вообще-то, заявился я чтобы забрать эти вещи, а не складывать их. Но выбора Нанами не оставили и он принялся аккуратно складывать в коробки саторовские вещи: от дурацких кружек до постельного белья. Вот фигурки, которые Годжо зачем-то коллекционировал, одноразовые, давно закончившиеся, сигареты, которые он строго настрого запретил выбрасывать. В целой куче они выглядели как большие конфеты в разноцветных фантиках. Вот бонсай, отправленный его матерью. Кенто знал, что у них были недомолвки, но они всё же любили друг друга, поэтому старались отправлять друг другу что-либо по праздникам. Да и о матери Годжо всегда отзывался положительно. Вот его коллекция приторно пахнущих свеч, которые нравятся только Сатору. Все же остальные, кто когда-либо посещал его квартиру жаловались на тошнотворно сладкий запах. — Что это? — открывая кухонный ящик спросил Нанами. — Ты ослеп? Перекусы, конечно же, — вставая справа от друга, лепечет Сатору. — Это я вижу, но в прошлый раз там почти ничего не оставалось, — он пристально смотрит на полки, забитые сладким, — Ты ещё накупил? Зачем? Ты же завтра сдашь квартиру и не успеешь съесть всё это, — он переводит взгляд на блондина. — Ты слишком во мне сомневаешься, — лыбится во все тридцать два, — На крайний случай возьму в самолёт. — Добавь себе в список дел сходить к стоматологу. Сатору Годжо был коллекционером и барахольщиком, но хуже всего то, что он был клептоманом. — Это же мои шорты! — Неправда. — Правда! Господи, Сатору, что ты ещё успел у меня приватизировать? — он складывает шорты, убирая к себе в рюкзак. — Что найдёшь, то можешь забрать, но всё остальное — моё. Нанами бы и возмутился, но был знаком с Сатору слишком долго, зная обо всех его заморочках и возмущаясь больше в шутку. Спустя пару часов, когда вещи были разложены по картонным коробкам, они наконец могли выдохнуть. Слишком много ненужного хлама, как считал Нанами; слишком жалко все эти драгоценности оставлять, без возможности возить по всему миру, думал Сатору. — Что мама ответила? — интересуется Нанами. — Она не сможет прилететь на концерт, — выпуская сладкий дым из лёгких, говорит Сатору, стараясь не показывать огорчения, — Мы с тобой в одинаковом положении. Родители Нанами никак не планировали лететь в Италию, и, как бы не радовались за сына, позволить себе такого не могли. — Уверен, она тобой очень гордится, — У Сатору в груди потеплело от слов друга и Кенто всё понимал. И что Годжо пытается скрыть обиду, и что он ждал маму там больше всех остальных, — Может, и отец тоже. — А вот это вряд ли, друг мой, — он выдохнул с огорчением, — Это вряд ли.

***

Родители Нанами были Людьми с большой буквы, как считал Сатору, им для такого звания стоило просто любить блондина чуть ли не больше собственного сына, и Годжо искренне не понимал, почему все люди не могут относиться к нему так же заботливо и трепетно. Он задумывался, почему же ему так важно было быть всеми одобряемым и любимым и пришёл к выводу, что ссора и сбегание из дома пять лет назад дали свои плоды. Родители Нанами всегда были рады видеть Сатору, всегда предлагали ему остаться подольше, когда сын уже выгонял друга, всегда пытались его поддержать и никогда не лезли не в своё дело, позволяя Годжо просто выговаривать всё, что тот посчитает нужным. Они стали для него второй семьёй, хотя Кенто поначалу, когда с Сатору они были не на столько близки, читал родителям лекции, что те поступают неправильно. Однако, со временем понял, что никому от этого хуже не будет, а Сатору это наоборот поможет. Это всё можно было списать на то, что Сатору был японцем, как отец Нанами и сам Кенто наполовину. Мама же его скорее испытывала материнские чувства и не могла оставить брошенного, как она считала, ребёнка наедине со своими мыслями, особенно поначалу, когда они были на первом курсе и Годжо проживал свой первый кризис взрослой жизни. В самые тяжёлые его периоды она настаивала чтобы Сатору ночевал у них и ни в коем случае не оставался наедине со своими мыслями. Она бы не простила себе, если бы блондин нашёл утешение в алкоголе или чём похуже. Он позволял себе называть их семью — своим вторым домом, куда он мог вернуться и не получить мешок негодования, чемодан недовольств и вагон осуждений. Где все его инициативы поддерживались и принимались. И конечно, он не мог оставаться у них в долгу за такое гостеприимство и всегда со всем старался помогать. Сейчас же, заходя в уже родные стены их квартиры он был рад и несчастен одновременно: он увидит их сейчас, он увидит их, когда они придут провожать парней в аэропорту, но что потом? Когда они снова смогут увидеться? — Нанами, Сатору, — прозвучал резвый голос, — Я бегу, — выключилась вода на кухне и перед ними появилась среднего роста женщина, вытирающая руки о фартук. — Привет, мам, — звучат одновременно два голоса. Звать её так Годжо начал непроизвольно, в момент очередной поддержки у него вырвалось «спасибо, мам». Он в тот момент расширил глаза и с опаской посмотрел на неё. Она лишь расплакалась и обняла Сатору, позволяя ему называть её так, если тому будет от этого легче. Она ни в коем случае не против. — Вы с коробками? Заносите скорее, не стойте, тяжёлые же наверняка, — забеспокоилась она, отходя от прохода. — Не переживайте так, — начал Годжо, — Они не такие уж и тяжёлые. — Ты шутишь сейчас? — Нанами наконец опустил свою явно увесистую коробку, стряхивая руки, — Ты схватил самую лёгкую! Что там вообще? — выхватил он и начал вертеть в руках, дабы найти надпись, а найдя, произносит вслух, — «Сладости Сатору. Особо хрупкое», — он переводит взгляд на Годжо, — Я тебя убью. — Кенто-кун, как ты можешь позволять себе так выражаться при своей уважаемой маме? — наигранно возмущается блондин, начиная виться кругами вокруг женщины, дабы не получить подзатыльников от друга, — Имей совесть, ну же! — Годжо! — Нанами ускоряет шаг, — Ты сам понесёшь остальные вещи из машины! На меня больше можешь не рассчитывать. — Ну же, Кенто-кун, не обижа- Бег спиной дал свои плоды: он запинается о ковёр и летит, неизбежно ударяется спиной о пол, когда Нанами нависает над ним. — Что вы опять устроили! — начинает женщина, — Сатору, не доводи Нанами, Нанами, — она переводит взгляд на сына, — Ты поможешь брату донести коробки. Годжо показывает язык, хитро улыбаясь. Они не имели права возразить, поэтому Сатору поднимается и бредёт к выходу из квартиры, а за ним и Нанами. — Давай, братик, помоги мне, — уже тише, чтобы женщина не услышала, говорит Годжо и всё-таки получает подзатыльник.

***

— Вы закончили? Коробок было как раз на пять лет жизни, всё, что Сатору мог назвать домом, своим, самостоятельным. Всё нажитое им во время учёбы теперь хранилось в старой комнате Нанами и ждало своего часа, когда он сможет перевезти всё это в свой настоящий, с любящей девушкой, дом. Сейчас это казалось таким далёким, таким отчасти нереальным и фантомным, что Сатору уже мысленно попрощался со всеми своими коллекциями и бонсаем, за которым обещала трепетно приглядывать мама Нанами. И только коробку со сладостями он поставил на видное место, дабы друг не забыл взять её в самолёт. В той квартире остались только те вещи, которые полетят с ним в Италию. Уму непостижимо, что в какой-то один чемодан и ручную кладь могут уместиться вещи, которые позволят ему прожить в другой стране. — Закончили, — говорит Нанами, пытаясь вытащить свой чемодан из-под завалов, — Мне сегодня ещё нужно сдать ключи от квартиры, мы поедем. В «пассате» Нанами всегда было на столько комфортно обоим, что Сатору мог завалиться на задние сидения и молчать всю дорогу, думая о своём, что по началу поражало Кенто. Но, конечно, Годжо живой человек и даже ему иногда нужно отдыхать от собственной болтовни и гиперактивности. Однако чем дольше он молчал, тем провокационнее были его разговоры потом. У всего есть цена, Нанами это уяснил давно. Всю дорогу блондина не было слышно. Он молча курил свой сладкий воздух со вкусом вишни и арбуза и не отлипал от окна. Рассматривал пейзажи, которые видел за столько лет достаточное количество раз, чтобы они могли надоесть, следил за светофором и знаками, бегал глазами по архитектуре. Запоминал. Не нужно было объяснений, оба всё понимали. Годжо может никогда не вернуться сюда и он ни в коем случае не может позволить себе забыть ту свободу, что он нашёл здесь. Квартира успешно сдана и теперь можно хотя бы немного расслабиться и заехать перекусить. — Почему ты никогда не хочешь поесть в нормальном месте и мы всегда оказываемся здесь? — Нанами рукой указывает на вывеску ресторана быстрого питания. Было решено есть в машине только с условием, что Сатору не испоганит салон соусом из своего огромного бургера из которого вываливается капуста. — Конечно же потому что мне жизненно необходим двойной бургер с говядиной, сыром и листиками салата? — С набитым ртом отвечает Сатору, — Это же очевидно, разве нет? Рядом маячили люди, простые прохожие, у которых в жизни ничего не поменяется послезавтра. У них так же всё останется по прежнему на момент окончания у парней их некого тура на один город. И Сатору, отчасти, завидовал им. Они все нашли своё место в жизни, они живут рутинно и им не нужно думать о том, что будет завтра. Поэтому Годжо считает правильным показать ребёнку, что засмотрелся на его бургер, язык. И, если быть честным, Сатору боялся перемен. Его в ужас вгоняла одна только мысль, что после Флоренции не будет ничего в его жизни такого же масштабного и воодушевляющего. Что он останется стоять на месте всю жизнь, без возможности двигаться дальше, будто это и есть пик его карьеры, что пахал он все эти годы только лишь ради одного большого выступления. Судьба карма, считал Сатору, если она позволяет тебе при первой же попытке так высоко забраться, значит потом его ничего стоящего не ждёт. Ещё и возвращаться некуда. Снова жить с родителями он не готов, не после их чётко обозначенной позиции на счёт его решения, а возвращаться к родителям Нанами — это как делать шаг назад. Он был на распутье, отчего и волновался больше друга, который привык не надумывать себе лишнего, и просто плыл по течению. Возможно, иногда стоит брать с него пример и думать поменьше, что он и собирается сделать сейчас. Никаких размышлений до конца поездки, а там будь что будет. — Как скажешь, — начал Нанами, — И ешь аккуратнее, не хватало мне ещё сиденья оттирать перед Италией. — «Оттирать сиденья перед Италией», — повторил Годжо, — А звучит то как… Я бы сказал — поэтично! — Не ёрничай. Доедай и поехали, нужно деньги успеть разменять. И снова обострённое зрение и память. Ловит каждое дуновение ветра, каждую изрисованную граффити остановку, каждый поворот. Размышлять он себе запретил, но запоминать — нет, поэтому сейчас жадно глотает всё что видит, рисуя в голове воображаемый мир, в котором он будет коротать свои горькие вечера в одиночестве. И вот, когда все дела были доделаны, можно было выдохнуть полностью, даже оставались ещё свободные полдня завтра, которые они не могли придумать как провести. С друзьями они уже попрощались, поэтому было принято решение до полёта дать себе отдохнуть друг от друга. Ещё успеют друг другу надоесть. Спать Сатору ложился с миллионами мыслей в голове, которым он не позволял разрастись во что-то большее, так и заставляя себя уснуть.

***

Утро — ни плохое, ни доброе — никакое, позволяло побыть в кровати ещё пару часов, чем Годжо не смел воспользоваться. Когда тебе дверь не пытаются выбить с петель и встаётся легче. Сердце требовало, руки тянулись, ноги вели. Только она бы поняла его сейчас, его одна единственная, что всегда была рядом. Он мог пользоваться ей как хотел, а она и не против. Он достаёт скрипку, перекладывает из руки в руку, проводит трепетно по ней пальцами, укладывает голову на подставку и не смеет задерживаться на раздумья. Музыка льётся из-под смычка, его тело и душа полностью погружены в исполнение. Руки плавно скользят по струнам, создавая мелодичные звуки, а пальцы притягиваются к некоторым нотам с изящностью и точностью. Всей своей манерой выразительного исполнения Сатору пытается выплеснуть весь свой диапазон эмоций, от меланхолии до радости, от уверенности и восторга до тревоги и озадаченности. Он чувствует Баха, от медитативной красоты до виртуозной экспрессии, транслирует свои чувства через инструмент. От внезапно нахлынувшей энергии можно избавиться через музыку, он это уяснил давно, ещё при жизни с родителями. Так же как и скрипка, через которую проходило всё отношение Годжо к миру, его не мог понять никто. Одно дело слышать что Годжо говорит, а другое — как он играет. Сняв последнюю ноту он ещё с минуту смотрел перед собой и почти не дышал. Эмоции утихли и больше не хочется проломить себе грудную клетку, дабы избавиться от вязкого ощущения. Сатору переводит взгляд на кисти, что непривычно зудели, и усмехается. Давно он не резал пальцы о струны, так воодушевлённо играл, что заметил только сейчас. Теперь он чувствует себя, он снова слышит мир без слоя тягучей дымки вокруг, без чёткого убеждения что он умирает.

***

Никто не любит прощаться с дорогими сердцу людьми, верно? Тянущее чувство в груди вытесняет всё остальное и не даёт и шанса запомнить этот момент как-то иначе, кроме наличия в нём тоски. Тебе щемит всё что можно, заставляет чувствовать себя ничтожеством от проявления такого количества жалости к себе, обиды на весь мир, несправедливости происходящего. В голове крутится только одно. Может и не надо улетать? Сердцем навсегда хотелось остаться здесь с поддержкой и заботой, с личными разговорами и семьёй. Мозгом же он понимал, что от этого расставания зависит его будущее. Кому вообще нужны слёзы в последнюю, перед долгим расставанием, встречу? Разойтись бы на положительной ноте, да не получается совсем, не контролируется это. Будто не будет больше ничего, ни хорошего, ни плохого, лишь поглощающее в свои тиски «ничего». Объятия самые крепкие и долгие, но не такие долгие, чтобы остаться в этом моменте навсегда, чтобы не пришлось никуда лететь и просто позволить себе раствориться прямо здесь и прямо сейчас. Мама затрудняет дыхание своим обхватом обоих парней, говорит наставления, обещает что-то в бреду, но главное она гордится. Гордится ими обоими, и Сатору не меньше, чем своим родным сыном. Все люди в мире ненавидят прощаться, но обстоятельства требуют того. Поэтому сейчас он оставляет позади друзей, вторую семью, юные годы, взращенную самостоятельность и пять лет заслуженной и такой, казалось, недосягаемой свободы. Оставляет свою съёмную квартиру, нажитые вещи и родные улицы, и летит в жаркую Италию, к берегам реки Арно, месту рождения великих деятелей, а главное, к театру «Комунале». — Великий Годжо Сатору волнуется? Он сидел, прижав к себе футляр со скрипкой и уже около получаса после взлёта не отлипал от окна, наблюдая то ли за облаками, то ли мысленно помогая самолёту держаться в небе и не упасть. Только с Нанами он мог позволить себе быть тихим и вполне сносным, за все эти годы Сатору посчитал его достойным увидеть все его состояния и перемены настроения. — Пытаюсь свыкнуться с мыслью о двух пересадках, — переводя взгляд на Нанами, и наконец убирая инструмент на пол, говорит Годжо. Лететь им сначала до Стамбула, затем до Вены, и только оттуда они попадут во Флоренцию. А это ещё не считая время пересадок! — Надеюсь, ты взял карты. В «дурака» он научился играть раньше, чем без языкового барьера говорить на русском, чем хвастался на первом курсе каждому проходящему мимо него студенту. И не просто научился, он без особых усилий мог обыграть любого, кроме, разве что, Нанами. — Нечестно! — десятая по счёту партия вновь окончилась неудачей для Сатору, — На тебя даже высота в тысячи метров от земли не действует отрицательно. — Мне поддаться? — Ни за что. Время летело медленно, будто и не продвигалось вовсе, так же, как казалось они не сдвигались с места в вечно холодном небе. Переделать все дела мира в самолёте заняло у них от силы пару часов, Сатору уже чуть ли не завывал от скуки, оставалось начать играть на скрипке, дабы завершить список из всевозможных дел человечества. Он даже отжал у какого-то ребёнка раскраску — что по доброте душевной с умным видом одолжил её и материалы к ней, вразумляя блондина, дабы тот раскрашивал ровно — и сидел заливал фломастерами, с почти закончившимся пигментом, какие-то машинки, стараясь не выходить за лайн. Когда же ребёнок заявил, что полотна, вообще-то, нужны и ему самому, пришлось отдать, дабы не получить по репе от мамы этого добродушного ребёнка. Время на подумать в стамбульском аэропорту не было, на пересадку давалось всего полтора часа, которые они потратили на очередь за коктейлем для Сатору и очередь на посадку в другой самолёт, что направлялся в Вену. Годжо порывался всё-таки сыграть на скрипке, да Нанами не позволял, мол, голова и так болит. Ребёнок с раскраской и своей мамой остались в Стамбуле, поэтому клянчить развлечение на ближайшие два часа было не у кого. Оставалось уткнуться лбом в столик и мысленно проклинать Итальянцев. Ну не могли их альбомом заинтересоваться где-нибудь поближе?! В Вене пересадка занимала больше времени, три с лишним часа, что означало, что они наконец могут спокойно и без спешки размяться, а Сатору, наконец, покурить без наседаний друга о том, что они опаздывают. Они бессмысленно бродили по дьюти-фри, денег ни на что не было, кроме магнитиков на холодильник для родителей Нанами. Инвестор не выделял деньги на их прихоти, а их зарплат не хватало на брендированную парфюмерию или пижаму «Victoria’s Secret». Время они проводили без особой пользы, но оно всё равно пролетело незаметно, и вот они уже бежали на стойку регистрации за пару минут до закрытия её для их рейса, ведь это совсем вылетело из голов юных музыкантов. Пока Нанами спал в неудобной позе, Сатору не смог удержаться от того, чтобы сфотографировать на его телефон всё: себя, со странной гримасой на лице; салон самолёта, как факт того, что они, вообще-то, летят; бесконечно однообразный вид из окна на облака и крыло самолёта, а так же самого мирно спящего Кенто, что укрылся пледом. Когда безвкусная еда, предоставленная даже на такой короткий полёт, была съедена, а слишком разбавленный водой кофе был выпит через силу только наполовину, было принято решение разбудить Нанами. — Кенто, — толкнув друга в плечо, начал Сатору, — Кенто-о! Давай, вставай и поешь, — он начал трясти Нанами ещё сильнее, — И подвинься, мне нужно пройти! — Отъебись, а, — буркнул Нанами, приоткрыв один глаз, сразу уткнувшись в еду, стоявшую перед ним, — Раньше разбудить не мог? Всё остыло, — прижимая колени ближе к себе, дабы Годжо мог пролезть через него. — Ты смешно спал, я не хотел тебя будить, — он проскользнул в проход, задевая мужчину, сидевшего рядом с ними, локтем, — И кофе не пей, он отвратительный. Удаляется быстрее, чем это нужно было, не замечая человека перед собой и сталкиваясь с ним плечами. Точнее, с ней. Длинноволосая брюнетка даже внимания на его неуклюжесть не обратила, продолжая путь на своё место. «Высокая и с подтянутым телом, нужно будет познакомиться, как приземлимся, — думает Сатору, направляясь к «носу» самолёта, — Курортный роман — это что-то новое».

***

Казалось, лететь нужно было ещё целую вечность, хотя оставалось всего ничего, каких-то полчаса. Заснуть не получалось от слова «совсем», хотя не спал Сатору всё это время, он то и дело возился в поисках более менее удобной позы в сидячем положении на неудобных креслах, что и так были расположены впритык друг к другу. Даже ноги не вытянуть, а Сатору бы с его «сто девяносто» нужно было бы вообще убрать кресла спереди, чтобы хоть немного почувствовать себя комфортно. В позе с закинутыми на кресло ногами так же быстро было решено покончить, ведь эти же самые ноги просто с него соскальзывали, а Нанами запретил закидывать на него хоть какую-либо часть тела Годжо. Он бессмысленно пялился в окно, заткнув уши наушниками и периодически следил за картой, находящейся на кресле впереди сидящей дамы лет сорока. Думалось лишь о том, что скоро он наконец сможет принять душ и избавиться от надоевших серых спортивных штанов и белой футболки. Даже если придётся драться с Нанами за первенство посещения ванной комнаты, он готов. Уже тошно было от всего этого ненавистного салона, облаков снаружи и неудобных кресел. Они ни разу не попали в зону турбулентности, но даже это немного развеселило бы Сатору, потому что однотипность перелётов уже надоела и впивалась ненавистью ко всему происходящему. — Нанами, что делаешь? — тот оторвал взгляд от книги, смотря на друга как на идиота, что не может провести самые очевидные параллели. — Займись делом, ну или не знаю, потерпи. Мы уже идём на посадку. Заняться делом означало открыть нотную тетрадь, и начать накидывать хоть что-то. Конечно, без скрипки это делать было сложнее, но всё-таки возможно, с его то, Сатору, идеальным слухом. Вылить все накопившиеся за полсуток эмоции очень даже получалось. Вроде бы даже что-то сносное, в Adagissimo, передавая всё занудство перелётов и потери времени высоко в небе. Не во всех произведениях должен быть глубокий смысл, правда ведь? И всё равно каждый слушатель прочувствует в мелодии что-то своё, сейчас Сатору нацелен только выплеснуть всю несправедливость потраченного времени. Стать полноценным композитором была одна из его целей на жизнь, вероятно, самой главной. И нет, его это совсем не тяготило. Он занимался написанием чего-то своего, во всех жанрах, добавляя прихоти клиентов и всё же, написанное принадлежало только ему, и никто не вправе отобрать у него идеи. Даже если изначальный замысел был о трудности перелётов. Конечно, он сталкивался с выгоранием как и все творческие люди периодически переживавшие это чувство опустошения. Он не был на столько особенным и невероятным, чтобы за один заход написать целую композицию, но он был достаточно осведомлён о предпочтениях слушателей. В музыке обязательно должен быть «отрывок для всех». Если вдруг окончательная композиция выйдет неудачной, её бы всё равно продолжали слушать и наслаждаться только из-за одного момента, что будет отдаваться в душе каждого по своему. Который позволит проводить параллели, включая в себя опыт любого человека, который поможет людям узнать себя в музыке и позволить ей проникнуть в подсознание каждого. Чтобы проживая моменты, можно было подстраивать смысл мелодии под себя. Посвящать уже готовую музыку любимому человеку, ассоциировать с ним. Чтобы классическую музыку стали ценить наравне с современной. Там нет слов, но есть посыл, который Годжо ассоциирует с собой, но так же даёт волю фантазии для других. И в этом смысле он ставил на второй план свою эгоистичность, давая место открытому финалу. Нанами краем глаза наблюдал за мыслительным процессом друга и по доброму усмехался. Чем бы дитя не тешилось. Больше не волновали ни надоевшие штаны, ни липнувшая к спине футболка, сейчас он был погружён в написание. Играя на невидимой скрипке, махая при этом руками его совсем не волновало что на него косится мужчина, которого он задел, не волновала и скорая посадка и то, что ремень стеснял его воодушевлённые ползания по креслу. Сейчас он был погружён в работу и создание композиции, пусть посыл у неё был не таким уж и насыщенным. И пусть кто-то не понимает его волю фантазии, пусть ищет скрытый смысл в произведениях, он в первую очередь думает о себе и том, что хочется сказать новой мелодией. И пусть половина листа зачёркнута и ему же самому придётся разбираться в своей писанине, сейчас главное не потерять настрой. Остаётся мало времени. Пусть. Оставалось всего ничего на написание хотя бы какой-то части музыки, однако за временем он давно не следил. Плевать, если честно. Он добьёт эту строчку. Он успеет, точно успеет, это уже дело принципа. Музыку нужно чувствовать, считал Сатору, отстукивать ритм на колене и качать головой в такт. Конкретно же сейчас он чувствует, как шасси самолёта соприкасаются с землёй. Успел.