Pearl

Начало такое же, как и всегда. Роди просыпается и видит пятнистый жёлтого оттенка потолок, что чем-то напоминало самый обычный домашний омлет, который когда-то давно мама готовила каждый день. Жаль, конечно, что каким-то завтраком не удастся оправдать темные линии, размазанные будто углем. Быть может это просто тени от веток деревьев (их там никак не могло быть), а может и самая простая плесень, которую Ламори мирно вдыхал каждую ночь. Но на улице куда лучше. Кровавыми линиями, больше похожими на ручейки, утреннее солнце рассекало облака, превращая некоторые из них в труху, чем-то напоминающую фарш. Возможно эта сомнительная материя всё-таки ополоскнет небо вечерним дождем. Кто же знал? Красный цвет в бистро и красный цвет в небесной трухе никак не были едины. У них были разные оттенки, разные формы звучания, что Роди заметил сразу, как только зашёл. Багровые проблески чего-то отдаленно теплого рассеянным мнимым светом падали на стену, за которой находились кухня и офис Винсента. Даже подумалось, что кухня бы отразила солнечные лучи с некоторым особым очарованием. Это то, во что хотелось бы верить. Но по мере того, как первые клиенты сменялись вторыми и третьими, небо самостоятельно простирывало себя вплоть до того, что в конечном счёте вместо красных потертостей осталось что-то серое, похожее на плохо постиранную ткань.  Ламори ходил от столика к столику, по большей своей отводя внимание именно клиентам, деталям в их внешности. Время от времени он отдавал некоторым комплименты, улавливая некоторые простые мелочи в поведении и внешности особ, в ответ получая тихие улыбки. Так продолжалось весь день. Самым обычным, самым серым образом в мире. Он ходил по серому залу, проходил через серую кухню, чтобы выкинуть мусор. И как же так, нигде не было видно и намека на подвох. Нет же, это была самая обычная рабочая смена со своими особенностями, оттенками, но по-прежнему имеющая отточенный шаблон. Роди хотел найти сегодня хоть что-то, будь то намек на красный утренний свет на кухне, будь то что-то новое в клиентах. Разве стабильность – это не то, чего ему не хватало для спокойствия? Конечно, это все очень сложно и, должно быть, даётся не каждому, но Ламори хотел бы залезть под самую корку, под самое основание, лишь бы убрать это чувство с груди.  Так, однако, и не вышло. День уже подходил к концу, а небо между тем сгущалось, серый становился только более глубоким. Если тучи серые от воды, а вода – логичное начало всего в мире, то Ламори хотелось бы, чтобы дождь пошел как можно раньше.  Но не сегодня. Он должен навестить Винсента и уточнить насчёт увольнения, разве нет? Только это было рациональным. И он действительно пошел. Пошел как ни в чем не бывало. Даже простоял у двери пару минут, чтобы убедить себя, что это все ещё та реальность, которая ему была нужна. Только когда после стука Винсент молча открыл и, как ни в чем не бывало, прошёл к себе на кухню, Ламори задумался, что они, наверное, могли пойти к нему вместе. Но даже это пришлось оставить позади, как обувь, когда Роди зашёл на кухню. Шарбонно готовил, как и в прошлый раз, однако делал он это на порядок медленнее. В его движениях не было холодного профессионализма, не было даже некоторой самокритичности, что, возможно, было чертой каждого мастера. Отнюдь нет, он будто любовался собой, любовался своей работой, иногда отрываясь от ножа и поднимая кусочек от отрезанного овоща и прокручивая его в пальцах. И Ламори молчал даже тогда, просто не находил подходящих слов для начала разговора. Они двое знают, к чему все склонялось, а такая заминка, похоже, привлекала Шарбонно. Роди, вроде как, не мог спрашивать, пока того не захочет сам Винсент, ведь именно ему решать, но всё-таки... —Прошу прощения, но мне бы не хотелось держать паузу... Так долго. Разве я не должен был просто сказать, что увольняюсь? Это мое окончательное решение, правда? —Я ещё не сказал? Нет, я не увольняю тебя.  Ламори замолк. Пока Винсент продолжал готовить, судя по всему даже не находя ничего из ряда вон выходящего в своих словах, ему приходилось ещё несколько секунд, а может и минут решать, что ему делать с таким ответом. —... Но почему? К чему тогда этот спектакль с "днём на окончательное решение"? Разве смысл не в том, чтобы я тебе сказал точно? Теперь оказывается, что у меня не было выбора с самого начала. —Вполне возможно. Но это ничего не меняет. По твоему подобию скажу, что это мое окончательное решение. Не сочти меня за работодателя, который пренебрегает твоими рабочими правами. И что уж там, не прими меня за человека, который пренебрегает твоими личными правами. Декларацию прав человека приняли ещё в сорок восьмом, в конце концов. —К чему эти хождения вокруг да около? Можешь просить меня, но пока это не мои рабочие обязанности, я могу отказаться в любой момент. А потому я могу думать о тебе, как придет в голову. Почему я не могу просто уволиться? —Придумай причину самостоятельно. Обнадежь себя и скажи, что бистро просто не хватает официантов. Я доставлю тебе это удовольствие, серьезно. Я даже не стану обманывать тебя, ведь заявок на работу официантом я не получал с момента твоего прихода. —... Но это все ещё не настоящая причина? —Разумеется нет. Но я не обязан тебе говорить в любом случае, поэтому попрошу не поднимать этот вопрос. —... —Так у тебя умер отец на фронте? —Прости что? – Роди на момент подумал, что вопрос ему показался. —Ты говорил о нем, как о мертвом человеке, потому и спрашиваю. —... Ага. Погиб при освободительном движении.  —Вот оно как... Мои соболезнования. —Не стоит, это было давно. Временами я забываю, каким было его лицо. Только фото напоминают... Послушай, ты не так мало знаешь обо мне, но я почти ничего не знаю о тебе. С моей стороны это грубо, но я бы хотел спросить. Действительно ли все это почти вас не коснулось, как часто говорили? —"Вас"? —Ну, представителей богатого класса. —Полный бред. Гитлеру было так же похрен на нас, как и на простолюдинов. Но справедливости ради не помню, чтобы отца вызвали на фронт при первой же волне мобилизации. Но это не значит, что он не воевал. Хочешь жить – умей вертеться. Много их знакомых перешли на сторону этих уродов. Почему, по твоему, Коко Шанель стала сдавать своих рабочих-евреев немецкой армии? Думаешь, что она не понимала, что за них некому заступаться? И в чем-то ты все равно прав. Эту дуру до сих пор боготворят, хотя она позже покупала этих же рабочих и заставляла работать без зарплаты. Если бы на сторону Гитлера перешёл кто-нибудь из вашего класса, его бы наверняка поддали самосуду. —Подожди, так твой отец тоже воевал? Винсент ткнул нож в разделочную доску и повернулся к Роди. —Отвратительно. Тебе должно быть стыдно за такое отношение к войне. Конечно он воевал, куда бы он делся? —Оу, и он... Все ещё жив, я надеюсь? —Тут уж как посмотреть, – Винсент повернулся к доске и достал оттуда нож, между тем поставив сковороду на плиту. —Что значит "как посмотреть"? Или он........ Ох, прошу прощения. —За что? Я бы не сказал, что он остался калекой. Ноги и руки у него на месте. Хотя назвать его здоровым... Нет, это будет обманом с моей стороны. Ламори ничего на это не ответил. Продолжение разговора вышло совсем спонтанным, однако Роди, наверное, не в состоянии был жаловаться