Pearl

Утро началось горько. Вторая сигарета отдала во рту жаром и кисло-горьким осадком, осевшим где-то в горле колким комом. Роди сам на это согласился, а потом и не жаловался. Вчера это, вроде как, ощущалось куда хуже. Тогда Ламори ещё пообещал себе, что не вернётся к этой дряни, но нет же, обещания самому себе можно и не выполнять. Так ведь? Пепел же осел на пальцах, подобно пыльце с каких-то цветков. В детстве он любил смотреть на пчел и бабочек, но тот луг сгорел ещё в начале войны, а потому вспоминать было нечего. Хотя пепел, частично осыпавший сгоревшую траву, напоминал ту серую сухую массу, которая сейчас малость жгла пальцы. О чем речь, если даже его отец не курил? Это все, наверное, не так хорошо для здоровья, но ведь даже здоровый образ жизни не позволил тому прожить долгую счастливую жизнь. Тогда зачем Ламори облагать себя лишними надеждами? Да и через дым, едкий и все такой же серый, приходило эфемерное ощущение спокойствия. Тогда показалось, что вся эта рутина, которой Роди отхлебал ещё в детстве – не великий удел. Будто ни серые облака, ни однотонные клиенты, ни даже сигаретный дым, который так отчётливо чувствовался на заднем дворе бистро, уже не имели значения, были совсем маленьким обстоятельством. Что же, если это действительно так, то Ламори не против пробовать раз за разом, пока организм не начнет воспринимать сигареты как такую же рутину, что и работа. Но хотелось, конечно, чтобы до Манон это не дошло. Она, конечно, тоже курит, но разочаровывать ее попусту не хотелось. Работа шла своим чередом. Роди больше не думал ни о клиентах, ни о каше в голове. Ни то, ни другое уже не представляло былой кислотности, колкости на пальцах. Даже если небо все ещё было серым, а все они выглядели одинаково, то Ламори мог просто сделать шаг в сторону и больше не смотреть на этот убогий пейзаж. Никто не осудит его в любом случае. Во время смены несколько раз ему удавалось проходить через кухню, где готовили все те же повара. И они были... Красочными. Кухня будто излучала разный свет, который в конечном счёте отдавал самые разные оттенки на поверхностях всего помещения. А повара непринужденно болтали между собой. Мишель что-то рассказывал про свою новорожденную дочь, пока Луи вспоминал о своем сыне, пока ему было всего-то пару месяцев. Возможно между Роди и ними была незначительная разница в возрасте, но у точного большинства из поваров уже были семьи и даже дети. Когда Мишель поворачивался к нему и махал рукой, как бы приветствуя на кухне, Ламори оставалось неловко улыбнуться и пойти своей дорогой. У них все так... Просто и ярко. Смена подходила к концу. Роди обслуживал последних клиентов, пока один из них не представился критиком и сказал, что собирается оставить положительный отзыв о "La Gueule de Saturne". Ламори, как того и требовалось, поблагодарил его, а сам оставил в голове заметку, что по этому поводу следовало зайти в кабинет к Винсенту по окончании смены. Так и произошло. После оставшейся работы по мелочам вроде сбора мусора и подсчёта денег Роди медленно направился в кабинет. Винсент, что уже не было новостью, подписывал некоторые бумаги и оставлял заметки на некоторых счетах. На Ламори он обратил внимание, как только тот отозвался. —Добрый вечер, к нам заходил критик. Сказал, что собирается оставить отзыв о бистро. —Он указывал, в каком журнале? – Шарбонно оторвался от бумаг. —Нет, к сожалению. Но не думаю, что это так важно, ведь... —Для тебя может и неважно, но я должен быть на слуху. Какой я руководитель, если не знаю, какого мнения о моем заведении? Хотя я не спросил, какого он мнения о бистро. Он говорил? —Конечно. Он... Роди не договорил. Телефон, находящийся недалеко от Винсента, резко зазвонил, отдавая в ушах гулким звоном, больше похожим на стук по металлу. Шарбонно спокойно поднял трубку, но уже через несколько секунд сжал ее крепче. Судя по всему ему звонила мать. Хотя Винсент ни разу за диалог не назвал своего собеседника так, но по одному только обращению Роди все понял. Шарбонно говорил напыщенно, в своих словах сочетал спокойствие и некоторую сладость, что ему совсем не подходило. Это не то, чего хотел видеть Ламори, но сразу же после подумал, что ему вообще не следовало становиться свидетелем этого телефонного разговора. Было впечатление, что только что он осознанно ножницами перерезал последнюю нитку, благодаря которым из взаимоотношения ещё позволительно было назвать формальными. Как только Винсент закончил разговор, выражение его лица приобрело прежнюю смесь раздражения и усталости. —У тебя достаточно хорошие отношения с матерью. Хотелось бы мне так же. —Я даже не называл ее... Тц, неважно. Это обычный дежурный разговор.  —Даже так? Мне показалось, что тебе нравилось с ней говорить. Роди говорил, полностью отдавая отчёт каждому своему слову. И хотя врать так было весьма и весьма сомнительным решением, путем таких хождений вокруг да около он мог хоть немного понять, почему ощущение сладкого в словах Винсента вызывали ряд негативных эмоций. —Ты серьезно? Я терпеть не могу ее звонки, – после выражение лица Шарбонно немного смягчилось. – Но это не значит, что я ненавижу ее или что-то в этом роде. Хотя... Хей, зачем я вообще тебе рассказываю? Оставь эту тему, я ничего не скажу тебе в любом случае.  —... Прошу прощения. —Оставь "прошу прощения" себе. Так какого мнения тот критик о бистро? —Весьма положительного, – Роди слабо улыбнулся. —Прекрасно, – Винсент вернулся к бумагам. – Твоя смена, к слову, подошла к концу. Я тебя не держу. Ламори молча покинул офис. Шутка в том, что они не всегда прощались друг с другом, но никогда не говорили что-то на этот счёт. Будто у них разговоров не было четких границ, а один диалог мог и вовсе растянуться на несколько лет, стоило им отказаться от приветствий и прощаний. Медленно переваривая это в голове, Роди пошел домой. Тогда же он достал и поджёг третью сигарету.