Спящий Зверь Бездны

       На краю аравийских пустынь, между Безречьем и Междуречьем, скалилась в небо впадина, из которой гнилыми зубами поднимались руины древнего поселения, грязно-желтые в лучах снижающегося солнца. Зловещие тени поползли от разрушенных стен из песчаника, словно вылупляющиеся из яиц гадюки. Джон Смит еле поборол желание забраться повыше, напомнил себе: это всего лишь тени. А у него мало времени. Он посмотрел на часы: три двадцать семь пополудни. Да и карабкаться дальше некуда: он на вершине обломков башни, и ближе к небу только горы на горизонте. По этой башне он и нашел заброшенный город в бесконечных до одури барханах. Вернее, над поверхностью песка оставалась только пара камней, лишь в воображении поэта или одержимого ученого напоминавших творение рук человека. Но потом десятки рук индийцев и арабов, пришедших с караваном Смита, достали лопаты, и понемногу пустыня отступила. Тщетно ветер гнал песчаные волны на прежнее место — рифы мертвого города волей одного человека и силами нанятых им работников поднимались из забвения. Солнце в немом возмущении ходило над зазубринами стен и колонн, изливало свой жаркий гнев, не в силах испепелить пугающие останки. Сама земля иногда вздрагивала, будто и она тщилась сбросить с себя проклятый город. Суеверные дикари роптали, но держались, пока хозяин обещал поднять им гонорар вдвое — нет, втрое! Но их голоса у костра в часы отдыха становились все тише, песни — все заунывнее. Когда песок закончился и под лопатами заскрипели камни и глина, Смит приказал браться за кирки и копать вглубь, сквозь все культурные слои. То и дело в окаменевшей грязи попадались человеческие кости, черепки посуды, медная утварь, остатки деревянных предметов, но Смит равнодушно отмахивался от добычи рабочих и велел выбрасывать все в пустыню. Может, встречались среди артефактов и драгоценности, но рабочие наверняка их припрятывали себе на карман. Пусть их. Смит искал не золото, хотя именно о несметных сокровищах потерянного города Кадатерона он заливался соловьем перед сумасбродными, но богатыми лордами в родной Англии, когда собирал средства на экспедицию. Увы, аристократия измельчала, и половину средств пришлось брать в кредит в банках. Там легенды о затерянных и погибших цивилизациях не пользовались спросом, и Смит читал доклады о перспективных месторождениях нефти. Под нефть фунты стерлингов хлынули рекой и теперь утекали в песок почти в прямом смысле. Ничего страшного. Отдавать долги и отчитываться перед благодетелями Смиту уже не придется, если верить обрывку пергамента, купленному одним коллекционером на базаре в Ашкелоне за шестьсот фунтов и часы на цепочке… Часы. Три пятьдесят девять пополудни. Последние минуты и секунды этого мира со всеми его часами, казначейскими билетами, базарами, зеркалами, верблюдами, лопатами... Хотя нет, лопаты из английской стали могут и остаться, пока через тысячи лет на пустынной планете их не откопают в песке гости из других, более счастливых и разумных миров. Откопают, расшифруют и ужаснутся, и потеряют свой инопланетный разум. Или спрячутся за разумные объяснения, как кретины из Академии наук, которые, покочевряжившись над пергаментом, пришли к выводу, что это фрагмент переписи населения раннего шумерского царства, где говорилось об упадке города Кадатерон, что на местном диалекте означало то ли «Козья куча», то ли «Безрыбье». Но один ученый из Мискатоникского университета, исключенный из цеха невежд за гений на грани провидения, прочитал пергамент совсем иначе, потому что опирался на другие, подлинные источники: клинописные таблицы Ура, папирусы из Офира и, конечно, знаменитые среди посвященных труды безумного араба Альхазреда. Увы, заканчивал исследования бедняга уже в психиатрической лечебнице, что лишний раз убедило Джона Смита в достоверности именно этого толкования. В том, что глубоко под песком, землей и камнями… В один день под ногами рабочих на белый свет показались фрагменты странной породы, слишком твердой для стальных лопат и ломов, и слишком яркой – бирюза, охра, фуксия… Скрытая в земле тайна как будто бы насмехалась над представлениями самонадеянной человеческой науки о строении мира. В ту же ночь люди Востока, не дожидаясь, когда Смит уснет, навьючили верблюдов и скрылись в безлунной пустыне, пусть даже в результате остались без вознаграждения. Смит остался без помощников и сам почти неделю расчищал котлован на месте площади. Увы, яма оказалась в тени башни и каменных груд, и солнце даже в зените не доставало до нужной искателю точки. Но это не остановило пытливый ум сына западной цивилизации. По его наблюдениям, во второй половине дня с помощью зеркала можно было направить лучи солнца куда следует. И еще пару дней он сам полировал до блеска древнее бронзовое зеркало, молясь неведомым богам, чтобы этого было достаточно. И вот он стоял на башне, придерживая зеркало под определенным углом, и следил то за часами, то за пятном солнечного света, медленно и неумолимо, как рок, ползущим к основанию башни. Четыре ноль три пополудни. Пятно света впервые за тысячи лет коснулось длинной трещины в выпуклом камне в центре ямы. От напряжения Смит хотел закричать или шагнуть с башни – и закричал, когда спустя бесконечно долгие секунды земля снова вздрогнула, камень дрогнул и разъехался в стороны, открывая изумленному миру гигантский глаз всех цветов всех радуг на всех планетах вселенной. Концентрические зрачки дрогнули, ища дерзкого смертного, потревожившего покой... — О Спящий Зверь! — таки закричал Смит в восторге напополам с ужасом. — Восстань в мощи и смети человеческий род с лица земли, как разрушил ты гордый град Кадатерон бессчетное число лун и лет назад! Душа его пела и кружилась безумным дервишем. О нет, не безумным, но исполненным высшей мудрости. Это остальной мир сошел с ума. Разве имело человечество право существовать после Вердена, Соммы и Ипра?! Кому нужен мир, где славы и достатка или хотя бы одобрения кредита можно добиться только ложью? Где работодатели и девушки воротят носы только потому, что честного человека зовут Джон Смит, а не сэр Альберт Фредерик Артур Георг или мистер Рокфеллер? Глаз тем временем дико вращался, пока все зрачки не выровнялись в сторону возмутителя покоя. Смит прокричал все то же самое, но на древнем языке забытого народа — ученый клялся в переписке, что древние письмена звучат именно так, и Смит ему верил: звуки эти для уха просвещенного англичанина были дики и омерзительны. И грянул гром. Нет, не в небе — на земле. Посыпались остатки строений города, накренилась и задрожала башня, пыль взметнулась к небу, как грозовая туча, презревшая законы природы. Между желтых клубов замелькали пятна бирюзового, охряного, фуксиевого цветов, но были они уже не таинственными плитами, а чешуей Спящего Зверя. Земля стонала и тряслась, как сито, где некая чудовищная кухарка просеивала грязно-песочную муку. Когтистые лапы, пластины спинного гребня, неопознанные попугайно-пестрые фрагменты утонули в этой туче, и даже глаз исчез в ее глубине вместе с руинами. Смит зажмурился от разъедавшей глаза пыли, закашлялся — арабский платок, натянутый на нос, не спасал от першения в горле и гнусного землистого привкуса. И ничто не могло закрыть разум человека от чужой и чуждой, гулкой, невместимой мысли, колоколом бьющей по мозгу изнутри, без помощи слов и звуков, одними смыслами. «Опять одеялко сползло. Не дадут поспать …» Когда к Джону Смиту вернулась способность видеть и дышать, море песка снова струилось почти у самых его ног, оставив от башни лишь пару камней над уровнем пустыни. А способность здраво мыслить к нему не вернулась уже никогда. И до конца своих дней он не мог пользоваться одеялом. Невинная постельная принадлежность напоминала ему, как абсурдна вселенная. Если бы земля осталась глуха к его воплям и ритуалам, если б глаз чудовища остался выпуклым камнем, то и тогда бы Джон Смит не был так раздавлен. Остался бы шанс, что он ошибся с веком, годом, часом, местом… Но пергамент не лгал. Просто недоговоривал, что Спящий Зверь — спящий в самом прямом смысле, и ничего более.