На расстоянии одной вишнёвой косточки

А мальчик-то плевался в меня косточками. Пока я плавился под ничего живого не щадящим июльским солнцем, он обстреливал меня и хохотал так, что было больно. В груди ныло. Будто сердце сжали в кулаке и потащили, как отбираемую игрушку. Избито и клишировано, а как тянет-то. Прямо-таки и не скажешь, что не в первый раз. Мальчик смеётся. Показывает сколотые резцы и стреляет солнечными ударами из радужек. Кошмар синоптика, одним словом. Ну нет, никакого апокалипсиса в мою смену! – За такое, вообще-то, в тюрьму сажают, – не капли не осуждающе. – За вишню? – За воровство. – Но я ничего не крал! – мальчик вскидывает руки, мол, сам смотри. Разжал ладони и растопырил пальцы. Ягоды сыпятся в траву с глухим стуком. – Неужели? А почему тогда здесь пусто? – рука одичала и самовольно тянется, сжимая запачканную морковным соком белоснежную футболку. Ничего лучше для дачи не нашлось, уж извините. Мечущие лучи радужки сужаются, зрачки заливают глазное дно, трюм, палубу – всё топят в беспросветной черноте. Мальчик лезет через забор, будто меняется местами со свешивающимися на улицу ветками вишни. Подходит сразу вплотную, носом к носу, глазным дном к такому же бездонному. Кладёт свою ладонь поверх сжатой. Она маленькая и веснушчатая, на мизинце кольцо, сплетённое из вьюнка. Ещё бы можно было оторваться от слепящего лица и получше рассмотреть этого... Тролля? Лесного духа? Колдуна или Эльфа? Кто же ты такой? – Прости, пожалуйста, – басит чудное создание так близко, что вибрации отдаются в гулкой тишине подреберья. Там, где раньше билась отнятая теперь игрушка. – Я нечаянно, честно-честно! Сильно больно? – Терпимо, – хорохорюсь, а для кого? Этого такими фокусами не обманешь. Лучи глазного трюма мелькают перед собственными зрачками на расстоянии одной вишнёвой косточки. Щёку щиплет, изнутри будто разлили парное молоко. Оно приливает к щекам, но те отнюдь не белеют, а даже наоборот. – А так? Лучше? – Так? – зрачок залил мальчику весь глазной простор, будто в море наступила полночь. Кожа с россыпью солнечных поцелуев пополняется ещё одним, человеческим. – Да. Намного. *** А Феликс больше не плюётся и почти не хохочет. Только спит и учит, спит и учит без конца. Спит, обещает, что поест, обманывает, учит. И вообще не хохочет, даже самую капельку. Лучи радужек тусклые и полупрозрачные, глубина зрачка умещается в одной точке посреди посеревшего, некогда ослепляющего поднебесья. Я смотрю и опять – больно. Я тоже не сплю, пытаюсь хотя бы. Он сидит на продавленном диване, что-то бурчит под нос и выделяет синим маркером синие чернила в тетради. Ни черта же потом не разберёт и сам на себя будет ругаться. Тычусь носом в коленку, пробую на зуб ткань растянутых пижамных штанов с белками. Тоскливо. Феликс машинально опускает на макушку руку, почёсывает на загривке, перекручивает между пальцами прядки, ненарочно спутывая парочку. Ничего, потерплю, а он, может, так успокаивается. Вечно же что-то вертит или грызёт, когда занимается, наверное, ему так удобнее. Вкуснее грызть гранит науки. Снова прикусываю ткань, кажется, слегка царапаю кожу. Феликс перемещает ладонь на ухо, сгибает его, скручивает и треплет, взгляда от тетради не отрывает. Уже час ночи, мне хочется плакать, почти полностью за Феликса и чуточку из-за того, что спать хочется ещё больше, чем реветь. Вот бы забрать эту злополучную книжку, залезать сверху на напряжённое тело, придавить собой и одеялом и спать так до будильника, а может даже дольше. Но куда там, Феликс за эту книжонку, как говорится, и сердце, и почку, и тот самый цветочек. Маму родную не продаст, но только потому, что у него её нет. Одним словом, отдаст сразу полторы жизни, чтоб наверняка. – Ёнбо-ок, – проблема в том, что за него я отдам две. Сверху механически мычат, будто игрушечного телёнка кто завёл. Нет, это так не делается. – Ёнбоки-и. Мычание продолжительнее, но всё такое же ненастоящее. Проекция на отклик, а не он сам. – Бок. – Ну чего тебе? – еле как разлепляет губы. Голос шероховатый, скребётся пыльным лохматым котом, которому не очень-то и нужно заходить в этот ваш тёплый дом. Которого в этом не особо-то и убедили. – Бо-ок? Боки-Бок? – Аюшки? – да оторвись ты от своей книжонки! – Бок-Ён-Бик? Бик-Би-Ён-Бук? – Джин. – Бамбук? – Хёнджин-а, – ну наконец-то! – ты что делаешь? Складываю губы трубочкой, рукой подтягиваю – пытаюсь – Бок-Боковское плечо поближе. Хотя нет, вру, не плечо. – Тебя вот люблю. А что? – почти получается чмокнуть его в щёку. Феликс почти болезненно морщится и рыпается обратно. – Джинни, – вот кто тут точно сейчас заплачет, – ты же знаешь. Я без стипендии всю жизнь у тебя жить буду. – А я, может, этого и добиваюсь? – Джин. – Бок. Я знаю, ты волнуешься, что на мне бедном наживаешься, меня несчастного объедаешь, да ещё и, бедолагу такого, от учёбы отвлекаешь, но так ведь тоже нельзя. Нужны деньги? Давай я поговорю с Бином, он поможет тебя к нам пристроить. Только, пожалуйста, поспи. У тебя лицо посерело, ну что это такое, а? Я будто с котом живу, который ничего кроме когтеточки в жизни не видит. И тот, кстати, спит больше. Пока разливаюсь соловьём, непрерывно просверливая почти всерьёз мокрые глаза, аккуратно закрываю тетрадку и закидываю куда-то на пол. Теперь нужно подняться, ласково оплестись вокруг теплом, медленно укладывая на подушку, укрывая одеялом, окольцовывая руками и убаюкивающим дыханием в загривок. Одной рукой погасить прикроватную лампу. Краем уха услышать тяжёлый всхлип. – Бок? Лучик, ты чего? – бережно развернуть к себе, проходясь руками по лопаткам, всмотреться в блестящую темноту глаз. Легко коснуться губами сначала одного века, затем уголка другого. Неторопливо повторить узор солнечных поцелуев на щеках, приговаривая: – Всё хорошо, Ёнбок-и, всё будет хорошо, ты обязательно справишься, это же ты. Такой сильный, старательный, такой молодец. Мой Ёнбок такой умница, да, Бок-и? Феликс хлюпает, фырчит и жмётся ближе, складывая ладони на груди. Зарывается лицом в шею, оттуда бормочет что-то хриплое и надрывное. Срывается в писк и начинает совсем уж горько трястись. – Тише-тише, тш-ш-ш, Бок, тише. Ты слышишь? Ну чего ты, чего ты, маленький? Расскажешь, что случилось? – в груди тяжелеет. Ещё немного, и мы затопим своими нюнями всю квартиру с этажом в придачу. – Я-я... Я... Страшно... – Страшно, что не сдашь? Бок, там ведь тоже люди и им нужны не твои нервны и твоя двой- – Что не смогу, – на последнем слоге хрипение срывается на тихий вой, – что так и останусь. Буду, как отец, всю жизнь пахать за четвертых, а зарабатывать копейки. Что сяду тебе на шею, и ты, как мама, уйдёшь. Я бы сам ушёл, я таких не люблю, но сам же ими и становлюсь. Я устал, мне ничего не нравится, мне перед тобой стыдно: я тут ною, а ты со мной, а уже поздно, ты спать хочешь, а я тебе мешаю, скажи, я сильно тебе мешаю? Фу, фу, фу! Слабак, снова жалуюсь, а толку-то? Только противно, от себя самого тошнит, а тебе же... А ты... – он тараторит так, что воздух свистит: это слова пролетают через уши и слёзные железы, режут и те, и другие, чтобы после оцарапать мозг и впиться в подкорку. Феликс затравлено дышит, и я чувствую, что осталось что-то ещё, последнее: – Прости, прости, пожалуйста, Джинни, прости, я так облажался, я- – Ёнбок. Феликс больше не воет, только тихонечко скулит и мелко дрожит, всё также уткнувшись мне в ключицу. Маленький зверёныш, испугавшийся собственной тени. Маленький, бедный детёныш, оставленный всеми в холодной пустой норе. – Бок-и, ты не виноват. Никогда не был и не будешь за такое передо мной виноват, прошу, запомни. Ты – часть, но не копирка твоих родителей. Ты можешь не выживать, как твой отец, а жить, и жить намного лучше. Можешь «не любить» кого захочешь, и это не сделает тебя твоей матерью. Нет ничего страшного в том, чтобы всё разонравилось. Конечно, тебе ничего не хочется, ты же так устаёшь. У тебя мозг, как у летучей мышки, больше одной мысли не удерживает, ему тяжело, поэтому он ничем и не интересуется. А сможешь работать ты и без этой несчастной зубрёжки конспектов, поверь, пожалуйста. Твои способности не крутятся вокруг тупых терминов, ты можешь намного больше, это же ты. Ты не слабак, Ёнбок-и, не говори так про себя, лучик, ты просто вымотался, ты... Бок, ты тут? Перевожу дыхание, прислушиваюсь: как там Феликс? В ответ слышится слабое угуканье, изредка – вздрагивания. Он больше не скулит и не дрожит. Слушает. Может, даже верит. – И ещё... Ёнбок-и, пожалуйста, не доводи себя до такого. Я всегда, слышишь, всегда-всегда тут, где-нибудь рядом. Если тебя что-то расстроило – скажи, давай поговорим. Вот увидишь, выговоришься – и сразу станет легче. Всегда так бывает, даю слово, – теперь я глажу и запутываю торчащие во все стороны прядки. Внутри всё ещё скребётся, но уже не так горько. Почти убаюкивающе. Совсем уж шёпотом заканчиваю: – Но, если что, плакать тоже хорошо. Понемножку и почаще полезно даже. Только не держи всё внутри, маленький, тяжело же... Феликс сопит. Не спит, куда там, пока что только обдумывает услышанное. Через пару минут возится, подползает наверх к моему лицу, тыкается лбом – носом к носу, глазным дном к такому же бездонному. Целует – на языке солоно от слёз и крови из обкусанной губы. Треснутое дыхание обдаёт жаром: – Спасибо, Хёнджин-а. Правда... Спасибо. Я тебя тоже люблю. Прижимаюсь к разоткровенничавшемуся эльфу, разморённому плачем зверёнку, мальчику, кидающемуся косточками, когда лето и пригород, и измусоливающему конспекты, когда весна и многоэтажки. Солнечному, пронзительному, сверкающему сколотыми кирпичами резцами, хмурящему прошитые шрамами брови, и тут, и там, везде и всегда любимому, всегда родному, своему. А зажечь лучи в радужках – это не сложно. Главное обнять, отобрать конспекты и почесать за ухом, заводя лохматые прядки. И вот темнота уже блещет и колеблется, а там, в глазной глубине таятся июльский палящий день и след расцеловавшего щеки лучистого солнца. И всё на расстоянии одной вишнёвой косточки.