притереться

— я тебе отвечаю, такую днем с огнём не сыщешь — мужчина тянет зубастую улыбку, тарабаня по столу в такт с игривым ритмом дешёвого джаза, он двигает вперёд чудаковатую коробку. На деле цены она не имела никакой, в ней даже не таилась дымка воспоминаний, что говорить о стоимости этой рухляди в монетной валюте. И Бутхилл прекрасно понимал, что его товар — лишь детская игрушка, но от стакана виски остался лишь кедровый запах капель янтаря на дне стекла, и танцевальные мотивы выводили на чесотку, хотелось поскорее уйти, да не с пустыми руками. Оставаясь с последней пятеркой золотых в кармане, мужчина был готов на любые изощрения. Да хоть спляшет с этой коробкой, лишь бы взяли и подкинули на выпивку, а может на новое оружие, а может… — ты куда пошел?! Вот же мило! — треск дерева мешается с чужим шипением, коробка под крепкой ладонью Бутхилла крошится, словно сахарное печенье, доказывая свою малоценность. Да, такое не продашь. Небрежно стряхнув щепки с ладони, он провожает взглядом горбатую спину покупателя, пытаясь уловить мотив его резкого побега, почти договорились ведь. Закатив глаза, парень валится на стул, полирует взглядом стекло стакана, будто это сделает его полным вновь. Подняв взгляд на сцену, перемещает железный корпус к столу, ближе к сцене, поддавшись стадному инстинкту. Хмурый от ребяческого разочарования взгляд скользит по сцене с тусклой заинтересованностью, пытаясь выследить, что же привлекло внимание сидящих в баре. Сцена, поглощенная мраком, сейчас светилась луной в отражении реки. Мягкий девичий голос полился медовой речушкой. Не рекой, а речушкой, нежно протекающей сквозь гальку. И Бутхиллу не оторвать глаз. Он, конечно, льет подобную ересь каждой девушке, которую встречает. Но сейчас почему-то действительно тяжело. Это не жгучий интерес журнального плейбоя. Чистое восхищение. Самое чистое, на которое способен кто-то вроде него, пожалуй. Зарянка двигается по сцене медленно, словно мотылек. Плавно метается к островкам света на сцене. Поет чарующе, словно перезвон колокольчиков. Точно так же, как заря в ее имени тянет солнце к небу, она тянет ноты. И в глазах ее звёзды, а кожа дорогой шёлк Наказание ее — взгляды постоянно прилипающие к ней слепнем. Все они разные: изучающие, восхищённые, наполненные презрением и самые гадкие — желающие. Но сегодня впервые в зале взгляд совсем иной. В нем нет тех цветов, что мелькали раньше. Он какой-то любопытный, нежный. Так обычно смотрят дети на первый снег, так зверьки аккуратно подбираются к ласкающим рукам. Зарянка улыбается, машет мягко и удивляется тому, как грозно выглядит человек с таким мягким взглядом. Закончив петь, Зарянка кланяется, аккуратно подбирая уголки белого платья, скрывается за тяжелой тенью занавес. Бутхилл ставит три золотых и стакан виски… Нет, все свое жестяное тело, что это лучшие 2 минуты и 44 секунды в его жизни. Выбегая на улицу вслед за аккуратным силуэтом певицы, Бутхилл встречается лицом с вечерней прохладой и тянет улыбку. Пытаясь придать ей самую дружелюбную окраску, которую можно выдавить с его зубами. — пташка, постой — почти подлетает, вызывая, действительно птичий трепет у девушки, которая теперь оглядывается в поисках брата или оценивает, куда лучше бить…его. И неожиданно, такой вид вызывает у мужчины укол вины. Заглядывает в ее глаза малахиты и кланяется, роняя тихое «простите». Вблизи она прекраснее, чем на сцене. Он клянётся всем тем, что у него ещё осталось: она — совершенство. Чистое, идеальное, невообразимое, великолепное, совершенное, нежное, сияющее и какие там ещё слова сыпят дамам дворовые романтики. Он касался и целовал миллионы самых разных девушек, но она — хрустальный лотос. Касаться ее, такому конченому грешнику, как он, непозволительно. Он сам себе обрубит руки, случись так. Говорить с ней уже дар божий. — ты это…пела классно, я путешествую много, слышу песен много. Но чтобы так впервые. И волосы у тебя, ну знаешь… хорошие, а глаза они ну…— его язык привык к комплиментам и лести, будь то специально или из-за проклятья, но впервые, он алеет, как закат застывший на небе сейчас, не сумев подобрать слов. Зарянка поправляет выбившуюся прядь, ее улыбка искрится в темноте, когда она заходится в мелодичном хохоте. Девушка кивает, отмахиваясь рукой от неумелых комплиментов. Среди миллионов поэм написанных для нее, эта «баллада» ее красоте была самой искренней. — а у Вас очень обворожительная улыбка! — легко помахав рукой, девочка прыгает в машину — ещё встретимся, charmant! Бутхилл ослеплённый и пораженный, даже не думал о том, что его могут обвести вокруг пальца, как он делал это раньше. Наплести сладостных речей, а потом скрыться. В чем его ответственность? К великому сожалению или столь же великому счастью, они действительно встретились. Когда Пенакония была тихой от поступившего рассвета, они сидели на скамейке и разглядывали остатки звёзд — ох, а вы не врете? — Зарянка на пробу стучит по корпусу тела и ойкает, когда от костяшек отскакивает нужный стук — извините! Думала врете. Вы меня простите, но выглядите как тот, кто травит байки, чтобы посмеяться. А тут, правда железный… И не печально, что так? — Бутхилл гордо улыбается, повторяя жест, стучит по железу и кивает. Ей хочется рассказать кучу баек, но чтобы посмеялась лишь она. — ну знаешь…это да. Долгая история, слушай — подзывает пальцем ближе, будто история сокровенная совершенно, не очередная ехидная шутка. Встречи их продолжились. Взяв традицию встречаться с рассветом, они рассматривали небо и разговаривали. Сначала сидели по двадцать минут, обсуждали пришедший день и расходились, хотя в душе искрилось желание вывалить все, что есть. Затем, медленно и аккуратно, открыли душу и оголили самые хрупкие, самые секретные моменты их жизни Притираться так нежно, так медленно. Аккуратно целуя каждый миллиметр молочной кожи, лишь бы не рассыпалась. Запоминать мелочи и самые крохотные желания, оказалось приятнее, чем забывать об имени дамы на утро, лучше, чем упиваться виски в попытке не брать ответственность за свое прошлое Притираться так медленно. Аккуратно целуя и разглаживая каждый шрам, каждую жестянку, лишь бы утешить и уверить «твоя красота не пугает меня», оказалось приятным. Лучше, чем отвергать каждого, боясь реакции брата или чужого желания забрать статус