Прежде чем шагнуть

Всё происходит в точности, как задумывалось. Всё — аккуратно по плану. Не по плану только дрожь в руках, нервно сжимающих меч. Остались считанные секунды до кульминации. Ещё немного, и можно будет выйти в лучи прожекторов. Вот только иной луч пронзит тебя куда-то левее сердца. В тридцатый раз за время погони ты собираешься с мыслями. В тридцатый раз прокручиваешь в голове детали задания. В тридцатый раз делаешь вдох-выдох, в тридцатый раз секунду дольше, чем нужно, моргаешь. И в тридцатый раз ты отгоняешь мысль о том, что будет после. После того, как ты упадёшь… А будут широко распахнутые глаза и вскинутые с удивлённым неверием брови; будут толчки, тормошения, будут трясти, наверно, до изнеможения, будут руку крепко-крепко-отчаянно сжимать, будут всё равно пытаться заставить дышать, будут тщетно искать под рёбрами сердцебиение. Проведут дрожащими пальцами по щеке робко. Будут слёзы. А ещё будет крик. … Энакин будет кричать. Острая мысль проносится необыкновенно упрямо, и ты жмуришься. Да, разумеется. Да. Энакин будет кричать. Яростно. Громко, с горечью. Хрипло. Тихо, болезненно. Так, что кровь застынет в жилах. Ты уверен. И рад, бесконечно рад и благодарен Силе, что не сможешь его услышать. Иначе не выдержишь. Ты не увидишь его перекошенного лица, не увидишь его непривычно уязвимым, предательски слабым, не увидишь, как ты внезапно станешь ему нужен, жизненно необходим… Ты малодушно рад и коришь себя за это одновременно. Энакин будет кричать. Совсем как ты когда-то давно. Совсем как ты, будет бежать. Совсем как ты, будет трясти головой. Совсем как ты, понесёт учителя на руках. Ты же помнишь, что чувствовал тогда сам? Ты успокаиваешь себя: он поймёт. А всё существо твоё выворачивается от этой наглой лжи. Тебе теперь даже ни капельки не смешно. Энакин — не поймёт. Миг подготовки не вечен, и скоро придётся идти. Скоро начнётся миссия, которая может стоить тебе жизни. Но это пустяки. На это плевать. Погибнуть за Республику — честь и долг. Ты готов. Но скоро ты шагнёшь, чтобы умереть, и это будет стоить тебе гораздо большего. К такому ты… ты вовсе не уверен, что готов. Это мерзко, — думаешь ты сейчас. Это отвратительно — умирать у Энакина на глазах. А там ещё и Асока… Ты думаешь об этом лишь сейчас. Обсуждать план, сидя в удобном кресле, — это одно. Слышать же из комлинка доверчивый голос Энакина, спрашивающий почти буднично, куда мог деться снайпер… Сердце бешено колотится, хотя падать ты совсем не боишься. Зато вероятность потерять сознание позже, чем Энакин закричит, тебя чертовски пугает. Время способно тянуться бесконечно. Но чем дольше ты его растягиваешь, тем быстрее оно схлопнется, вернушись в обычное течение, и тем быстрее промелькнут следующие секунды. Но ты этого и добиваешься. Ты вдыхаешь в последний раз. Ты готовишься сделать шаг. Всё внутри сковывает возбуждение, и ты думаешь снова. Стоит ли жизнь Верховного канцлера того, чтобы…? Магистры говорят, что стоит. И стоит больше. Ты же… просто не смеешь сравнивать, иначе рискуешь упасть через грань дозволенного, на которой уже давно с горем-пополам балансируешь. Если канцлера не спасёшь ты, Республику поглотят неразбериха и хаос, и мир тогда не спасёт никто, — об этом думает отчаявшийся Совет. Потому и идёт на это. Потому и идёт на подлость. Потому и выкручиваться теперь некому, кроме тебя. Ты знал это с самого начала, ещё до того, как первый звук слетел с губ Мейса, ещё до того, как кто-то осмелился высказать предложение. Ты знал, что будет на кону, ещё тогда. Ты знал, что потери Оби-Вана Кеноби не идут ни в какое сравнение с возможными потерями Республики. И поэтому кивнул ещё до того, как к тебе обратились с указанием. Всё было решено с самого начала. И ты горд, потому что Асока — умная девочка. Она это поймёт. Как сможет, втолкует Энакину, и он поймёт тоже. Вот только не простит, но это джедаям никогда не было важно. Ты больше не думаешь. Ты прижимаешь к груди меч и делаешь шаг из укрытия. Острая боль прожигает плечо. Пилюля скользит по горлу, перед глазами начинает темнеть, и ты падаешь. Ты падаешь, падаешь, падаешь… Энакин кричит.