Ослепнуть, чтобы наконец увидеть.

Пальцы у Авантюрина тонкие, донельзя — наверняка последствие не самых сытных ночей, дней и недель напролёт в давно забытом всеми, кроме самого обладателя, прошлом. Глаза его — двери в это самое прошлое, и отнюдь не из-за их исключительности. Просто так бывает. Один на миллион человек встречается, нутром по неясным причинам откликающийся собственному, который лишь только взглядом своим может поставить на колени, в самом из пошлых смыслов — для молитвы, оставляя разве что возможность безвольно смотреть, смотреть, смотреть и с самой за всю прожитую жизнь искренностью уверовать. Во что-то. В кого-то, кто их встречу инициировал. В чем бы не состояла суть испытания. Плоть, кровь и мысли людские — все пропитано пороками и в этом их суть. Но ему даже не жаль. А должно быть хотя бы стыдно. Он спокойно режется о это прошлое в чужих радужках – потому что на том месте, где у других воспоминания, у некоторых только развалины. И кровь капает на них, мешаясь с грязью, вырисовывая один из будущих музейных экспонатов. И потому что ему знакомы все круги преисподней лучше собственного дома, даже если любой другой на его месте сказал бы, что видит цветочное поле. Он — не они. Авантюрин — не они. Поэтому они здесь. Поэтому делят на двоих смертельный грех, непосильный для человеческой души. Благо, одно это слово не относится ни к одному из них уже давно. Делают это со всем смирением. Не из-за надежды тем откупиться, ведь там, свыше, ищут разве что жгучего раскаяния, а зная, что врата ада круглосуточно для них раскрыты уже с рождения. Они вполне могут сомкнуться на шее, задушить, если вольно. Какой-то задней мыслью проносится, что это в каком-то смысле похоже на тернистый венец и внешне, и по своему смыслу. Не совсем по канону, правда, не совсем там, где надо. Но это простительно. Ему все простительно. Сандей не против быть предан и быть преданным, как предначертано. Хотя роль ему не совсем в пору, он отнюдь не эталон чистых нравов, пускай и жертвенен до глубины души. Быть может все дело в том, что на дне ее лишь остатки. Но в какой-то степени то есть его обязанность, насколько Семья вообще имеет право считать свои цели правыми, а жертвы — праведными. Ему не впервой эти самые каноны рушить. Ему нравится босыми ногами идти по пеплу, оставленному собственноручно, со всем вкусом, чувствуя приближающийся конец не только для окружающих, но и себя. Неважно, кто кого затянул в пропасть, из которой не выбраться; внутри которой даже не видно солнца. Придется ползли исключительно на ощупь. Он тогда глаза себе выжжет, и вместе с тем все внутреннее. До кровавых дорожек на щеках. А вместе с ним заплачут ещё сотни Богородиц. Отдаст, словно готов присмыкаться, зрение – чтобы коснуться руками. Сандей все равно чувствует удушье, и вовсе не метафорическое. Быть распятым во имя чего-то, кого-то выше стоящего, кому всем обязан — просто данность, уже не вызывающая ничего. Быть распятым Авантюрином — смахивает на одну из причин пойти исповедаться самому. Таких, что сродни единственных искренних желаний. Авантюрин – наказание свыше. Вовсе не милость. И ребра его хрустят под пальцами не лад самой нежной колыбельной. Ими Сандей будет прибит к кресту. Хорошая причина, чтобы сложить руки и произносить заученные давно слова. Правда, это не помогает выкинуть из головы образ порочного, прекрасного, и кажется, ничего уже не поможет. И кажется, уже и не хочется. Авантюрин — воплощение всех его совершенных проступков. Но одновременно — их отпущение. Не имеет веса, кто кого подбил на падение с той высоты, с которой бы только в осколки и разбиваться, прямо как внутри каждого из них. Им дано гнить, но излечение этого порока похоже на единственный доступный рай. Самую искреннюю близость. Он кладет поверх чужих рук свои, нажимая сильнее, и думает, что увидеть последним пред грехопадением его лицо — незаслуженное благословение, возможно, что-то вроде последней волей до казни. Как последний гвоздь, прилетающий ужасно метко в эти самые кисти. Марая кровью чужие ладони. Так, что не отмыть.