Карточный домик

Вопрос был самым простым. Простым, прямым и довольно легким, как думал Чэн Сяоши, потому что вариантов ответа было всего лишь два: либо да, либо нет. Запутаться довольно сложно, погружаться в рассуждения не нужно, а анализировать и думать не требовалось, поэтому затянувшееся молчание Лу Гуана начинало действовать на нервы. И даже не потому, что молчание это было весьма красноречивым, а потому что Чэн Сяоши — чертов эмпат, и с Лу Гуаном они прожили под одной крышей несколько лет, отчего его повадки и привычки Чэн Сяоши чувствовал уже кожей. Под — мелкими разрядами тока, заставляющими кровь вскипать, а на — мурашками, бегающими по конечностям как мерзкие насекомые, и не получалось их ни стряхнуть, ни раздавить, сжав кулак посильнее, и то, что Лу Гуан, прекрасно это понимая, все еще нагло, трусливо отмалчивался, лишь подливало масло в огонь. Чэн Сяоши захотелось выплеснуть скопившееся раздражение, напряжение и злость хоть куда-то. Вылить целый ушат не ругательств, но выразительных резких интонаций, которые хлестали бы Лу Гуана не хуже пощечин. — Ну? — сквозь зубы давит Чэн Сяоши, наблюдая за тем, как Лу Гуан неспешно, будто издеваясь, выплевывает арбузные косточки в удивительно сочную, чудом не ссохшуюся от без устали палящего солнца траву. Позже Чэн Сяоши поймет, что злость эта была глупой и, быть может, не обоснованной, вызванной скорее усталостью от зноя и жары, раскаленного до предела летнего воздуха, на каждом вдохе обжигающим легкие, чем пытающимся оттянуть неизбежное Лу Гуаном. Позже Чэн Сяоши поймет, что разговор этот должен был пройти не так, что, быть может, он погорячился, перегревшись под висевшим на безобразно безоблачном синем полотне неба желтым диском, что молчание Лу Гуаново было ни упрямым, ни нарочным, а вполне уместным — оно было попыткой подавить ком в горле, оно было пропастью между смертью и воскрешением вновь, оно было скорбью по тяготившему прошлому и с легкой руки стертому, словно ластиком, будущему. Но это будет потом. Сейчас же Сяоши бессильно тонет в шторме гнева, ярости и злобы. У Лу Гуна кривятся губы. Он отрывисто, даже резко утирает бледной рукой подбородок, по которому стекает приторный розоватый сок, и недовольно щурится. Липкие пальцы, в которых он держал ломоть спелого ароматного арбуза, лишь больше размазали сок по коже. — Что ты хочешь узнать? — Чэн Сяоши мелочно ликует, когда в голосе Лу Гуана прорезается ответное негодование, разбавленное нотами раздражения, концентрированного и насыщенного настолько, что сладость арбуза на его языке сменяется фантомной, но кажущейся весьма реальной горечью. Чэн Сяоши непроизвольно дергает плечом. Его жрет какое-то ненормальное, извращенное любопытство, и воображение то и дело подкидывает вдоль и поперек залитые кровью картинки собственной смерти. Ему нужно знать, как и почему он умер. Нужно узнать, когда он умер, чтобы понять, в какой момент все резко свернуло не туда. Ему нужно знать, почему вместо того, чтобы лежать полуразложившимся, сгнившим кормом для червей он как ни в чем не бывало сидит на террасе летнего домика и давится сахарным арбузом, возмущением и злостью, пытаясь вывести Лу Гуана на чистую воду. — Для начала, — он правда пытается совладать с собой и взять под контроль эмоции, и ему это даже почти удается: голос полнится сарказмом, но не более. — Я хочу твое подтверждение. Официальное. Лу Гуан молчит. Задумчиво прикусывает щеку и болтает длинными, едва достающими до стелющейся травы ногами. Чэн Сяоши думается, что сегодня его нервы определенно проходят проверку на прочность. Пока что он с треском проваливается. — У тебя есть мое официальное подтверждение, — все-таки покорно соглашается Лу Гуан, и выражение его лица как-то едва уловимо меняется. Взгляд темнеет и кажется расфокусированным. Скулы заостряются так, словно вот-вот порвут кожу. Чэн Сяоши как будто наяву видит алые капли. Что ж. Лу Гуан подтвердил, что он действительно умирал. Пиздец. Теперь это не просто его догадки, это не просто чужая подсмотренная фантазия — это новая реальность, неоспоримый факт, который Чэн Сяоши отныне нужно принять и научиться жить с этим осознанием. Думать о том, где он оступился и не совершит ли он в следующую секунду еще одну непоправимую ошибку? Подавится ли он косточками от арбуза прямо сейчас и умрет от несчастного случая? Чэн Сяоши мотает головой. Думает, что теперь для него никаких непоправимых ошибок нет. Он же, оказывается, принцесса в беде, и на помощь с часами наперевес всегда придет Лу Гуан, вызволяя его из заточения не просторной башни, но гроба полтора на два. Голос Лу Гуана врывается в поток его мыслей, и Чэн Сяоши кривится. Ему позарез хочется побыть одному, переварить всю информацию и хорошенько отдохнуть. Возможно, покричать до сорванной глотки и до стесанных костяшек побить стены. Последнее, что ему сейчас хочется, так это находиться в обществе Лу Гуана. Тем более после того, как выяснилось, что его как будто бы друг скрывал нечто настолько важное. Чэн Сяоши не эксперт, но ему кажется, что смерть — это весьма значимое событие. — Где я прокололся? И этот глупый вопрос вызывает такой шквал негодования, что Сяоши натурально давится воздухом. Он судорожно кашляет, пока тоненький ехидный голос в голове нашептывает — не арбузная косточка, так глоток воздуха. Лу Гуан тянется ближе к нему и пару раз с силой бьет по спине. В том месте, где его ладонь соприкасалась с тканью, теперь неприятно мокро и липко. Чэн Сяоши вспоминает, что они оба испачканы в арбузе, и оттягивает край начавшей льнуть к коже футболки. Значит, если бы он тогда — по чистой, между прочим, случайности, — не оказался в теле Лу Гуана. Если бы он не зацепился за кровоточащие осколки его памяти. Если бы не заглянул в них мимолетно и из любопытства, думая, что ничего серьезного там не увидит и знатно проебался, получив ментальный хук под дых так, что чуть искры из глаз посыпались. Лу Гуан продолжал бы тащить на себе этот груз? Он бы так и замалчивал столь занимательный факт из биографии Сяоши и притворялся, что ничего особенного не произошло? Да подумаешь, чепуха какая. Каждый вторник такое происходит — вон, даже мусор так часто не выбрасывают. — Я буквально узнаю, что был мертв, а ты спрашиваешь, где прокололся? — медленно, пытаясь осмыслить всю абсурдность ситуации, спрашивает Сяоши. Не может сдержать нервный смешок, когда Лу Гуан смотрит на него открыто и без тени вины — словно ребенок, не понимающий, почему родители его наказывают. — Да ты больной. Лу Гуан моргает… — Сколько раз я умирал? …И наконец отводит взгляд. Ковыряет зеленую полосатую кожуру и нервно одергивает циферблат часов. По его виску катится крупная капля пота, и Чэн Сяоши не уверен: это из-за жары или шалящих нервов. Сяоши никогда бы ни подумал, что настанет момент, когда он перестанет безоговорочно доверять Лу Гуану. Начнет сомневаться в его поступках и искать двойное дно в, казалось бы, безобидных словах. — Много, — в итоге получает он нечто неопределенное. И это, видимо, все, чего он заслуживает. Чэн Сяоши несколько секунд вглядывается в профиль Лу Гуана, пока в его душе что-то с громким треском разбивается, оставляя после себя огромную зияющую пустоту. Так, что теперь ни клеем, ни скобами, ни даже временем собрать заново не получится. Кажется, это с треском крошится доверие. В мгновение ока, раз — и разрушилось, совсем как карточный домик на ветру. — Ясно, — только и говорит он, давая себе немного времени, чтобы собраться с мыслями. Голова кажется тяжелой. Наверное, это и впрямь все жара. Возможно, он умудрился схлопотать солнечный удар и на самом деле сейчас лежит дома, борясь с лихорадкой и взыгравшим воображением, под чутким контролем Цяо Лин и окутанный заботой Лу Гуана. Жужжат цикады. Чэн Сяоши возвращается в реальность. Здесь все еще раскаленный летний воздух сжигает легкие дотла ничуть не хуже, чем Лу Гуан сейчас — их многолетнюю дружбу. Лучше, однако, не становится. — Хочешь сказать, что не ведешь счет? — Чэн Сяоши криво усмехается. Получается, что вдобавок ко всему, Лу Гуан считает его еще и полным дурачком. Флеш-рояль собран, где его законный приз? — Нет, Сяоши, — неожиданно устало отзывается Лу Гуан, растирая раскрасневшееся лицо. В свете солнца его глаза кажутся практически прозрачными, и это выглядит немного пугающе. — Просто хочу сказать, что ты умирал очень много раз. И голос его под конец ломается совсем, становясь совершенно мертвым и глухим; и сам он весь как-то вдруг сникает и сжимается; замирает, становясь меньше, будто в ожидании удара. Чэн Сяоши смутно догадывается, чем вызвана его реакция. Тем не менее, сейчас он должен бы злиться, негодовать или обижаться, однако вид вот такого Лу Гуана — потерянного, разбитого и отстраненного — отзывается болью где-то под ребрами даже сейчас, как бы сильно он не хотел обратного. — Ладно, хорошо, — только и выдает Сяоши. — Тогда спрашивать о датах мне нет никакого смысла? Лу Гуан каменеет совсем — Чэн Сяоши видит, как явно обозначаются его мышцы на руках, как бешено начинает биться вздувшаяся на шее вена. Пальцы — белый мрамор, впиваются в кожу и спускаются вниз, оставляя заметные красные борозды. — Спрашивай, если хочешь, — Лу Гуан пытается звучать легко, пытается выглядеть непринужденно, вот только как бы тщательно он не пытался спрятаться за маской, Сяоши все равно слышит мелкую дрожь в тихом голосе, видит отчетливо обозначившиеся желваки и кожей чувствует, как от него волнами исходит напряжение, густо повисая в воздухе. Дышать получается с трудом. Вроде, к вечеру обещали грозу. Иметь на руках карт-бланш оказывается довольно приятно. Отчего-то Сяоши кажется: если он воспользуется этим правом прямо сейчас, то Лу Гуан на самом деле ему ответит. Быть может, с очевидной неохотой, срываясь в затяжные паузы и выворачивая себя на изнанку, однако точно выложит на стол абсолютную правду, не утаивая ни единой детали. Стоит ли правда его очевидных мучений? Лу Гуан выглядит так, будто пойдет крупными трещинами, расколется, раздробится, осыпится в песок, стоит надавить посильнее. Чэн Сяоши не настолько жесток. Хоть Лу Гуан и поступил с ним, как полный еблан, решив поиграть с его жизнью, он все же остается самым близким человеком. По другому и быть не может. — Возможно, чуть позже, — решает Сяоши после недолгого колебания. Утверждается в верности своего выбора, когда Лу Гуан длинно и судорожно выдыхает, перестав терзать свою бледную кожу. Между ними остается один нерешенный вопрос. Лу Гуан делает шаг навстречу первым: — Спросишь, почему я изменил прошлое? Чэн Сяоши смотрит на безоблачное небо, пока перед его глазами вспыхивают совершенно другие картинки: как они с Лу Гуаном сидят непозволительно близко, но определенно довольные и счастливые, как держатся за руки в любую свободную секунду и спят друг на друге. В обнимку, укрывшись общим одеялом, на широкой кровати. И это — тоже совершенно случайно подсмотренные воспоминания. Чэн Сяоши теряется в какой-то едкой молчаливой ностальгии по прошлому, которого у него никогда не было; которое ему принадлежало и было бессовестно отобрано, и тупом бессилии: разделенное на двоих, оно по иронии судьбы осталось лишь у одного. Разве это справедливо? Их отношения — это прошлое для Лу Гуана и будущее для Чэн Сяоши. Звучит неестественно и дико. — Что думаешь об этом? Чэн Сяоши пожимает плечами. А что он может думать? Что у них все получится после того, как выяснилось, что Лу Гуан создал сотни временных линий, лишь бы спасти его? Это звучит до жути романтично и до банального сладко. Как сказка про принцесс со счастливым концом. Вот только Сяоши — никакая не принцесса, у него пара потертых кроссовок вместо волшебных туфелек, острая лапша вместо зачарованного яблока и полный псих вместо прекрасного принца. Сяоши — не принцесса в беде, поэтому плясать под чужую дудку он не намерен. И он вообще, блять, не уверен, что Лу Гуан не вил из него веревки все это время; что он не сделал Сяоши своей марионеткой, дергая за ниточки, как ему угодно, лишь бы никто не погиб. — А что я могу думать? — дублирует он свои мысли. — Тебе кажется, все будет, как в твоих воспоминаниях? Лу Гуан молчит слишком красноречиво, и тишина между ними кричит громче любых слов. Цикады жужжат. Чэн Сяоши не глядя хватает ломоть арбуза и откусывает сразу половину. В горло тут же брызжет до тошноты приторный сок, пока нежная мякоть хрустит под его зубами. Интересно, когда он умирал, его кости хрустели так же? — Ты мне не доверяешь, — звучит больше, как утверждение. — Что мне сделать? Сяоши действительно задумывается. Вдыхает раскаленный воздух, пытаясь соскрести расплавившиеся на подкорке мысли воедино. — Наверное, только ждать. Где-то вдалеке отчаянно рычат первые раскаты грома. Лу Гуан улыбается.