а закат был ал

Книжные полки были пыльными, а сами книги отсыревшими и потерявшие прежний вид. Желтая бумага была похожа на прессованную труху, буквы ближе к краям расплывались. К концу 80-х число читающего населения сильно уменьшилось по причине того, что книга поднялась в цене. Книжные киоски закрывались. Газету, журналы никто не покупал. Каждый рубль был на счету. Библиотеки пустовали, потому что молодежь была занята делами улицы, а взрослая часть пропадала либо в запое, либо на рабочих сменах. Образование и духовное просвещение ушло на второй план, а на первый пришлись временные удовольствия, легкие деньги, уличный авторитет. Навряд-ли можно увидеть проститутку с евангелием на остановке или группировщика читающего Достоевского. Политика геноцида населения шла успешно. Люди, желающие разбавить чем-то своё жалкое положение кололись черняшкой и заливались дешевой водкой. Дядя Ваня, которого Верочка знала давно (жил на этаж ниже и был другом детства её отца), раньше был начальником молочного завода. Он постоянно, возвращаясь с работы, приносил ей пломбир пока она играла во дворе. Сейчас же Вера смотрит на дядю Ваню, а в прошлом Ивана Тимофеевича, еле стоящего на ногах. Он просит случайную женщину дать ему пару копеек на "хлеб", но все и так знают, что этот пьяница пойдет в ларек бабы Зины за чекушкой белой. Было ли жалко Верочке – вопрос сложный, а сложными вопросами она не задавалась. Не хотела она думать о ком-то еще, когда своих проблем по горло. Громкий удар двух книг об шаткий стол библиотекарши и этого хватило, чтобы привлечь внимание ее едко накрашенных голубыми тенями глаз. Она жвала арбузную жвачку неприлично громко, цокая смачно языком. Лариса Петровна смотрела на синюшную Верочку, которая ждала пока та выпишет талоны на учебные пособия. — Пять рублей. – говорит женщина даже не давая намека на лишние движения, которые могли бы испортить ее свежий маникюр. — В смысле...пять рублей? – девушка хмурит брови и не понимала с каких это пор в городской библиотеке стали брать деньги. – Я их не покупаю. Мне для учёбы надо.  — Слушай, – снова цоканье жвачки и женщина встает со стула, облокачиваясь руками вперед на стол. – Милочка, газеты не читаешь что-ли? Давно уже залог ввели. Либо плати, либо иди отсюда.  Вера тупила взгляд об Ларису Петровну.  — Чё встала-то? Иди моргай в другом месте раз денег нет.  — Может я вам на недели отдам? У меня с собой нет ничего. Вы знаете мою семью, мы всегда возвращаем. Голос Веры почти дрогнул. Странно было для нее, что эта мелочь могла заставить ее заплакать. Лариса Петровна хорошо знала девушку, но еще при входе в библиотеку, она окинула ее презрительным взглядом, как будто Верочка была ей омерзительна. Да, сама женщина была при деньгах, потому что сын у нее был майор милиции. Однако у девушки не укладывалось, чем старое пальто и заношенные сапоги портили её до такой степени, что нужно терпеть такое отношение к себе. Людей не считали за людей. И отсюда шло второе правило улицы: "дают – бери, не дают – отбери". Сухой ком в горле Вера проглотила и слезу не обронила. Только сердце скачет как бешеное, потому что она несется с книгами галопом по улице, а выскочившая за ней Лариса Петровна, в одних тонких балетках осталась стоять на улице, хватаясь за сердце. — Тварь белобрысая! Я о тебе своему Ильназу всё расскажу, будешь за решеткой сидеть книжки читать!  — Это вы мне, тёть Ларис? – усатый парень стоял рядом, наблюдая спокойно за всем и явно вмешиваться не собирался. — Ой, типун тебя, Вовочка! – махнула женщина своей толстой рукой на парня. —Представляешь, книжки уже прут! Вон, даже платок свой выкинула, гадюка малолетняя. – треся платком в сторону убегающей девушки, кричала раскрасневшаяся Лариса Петровна. — Представляю... Тёть Ларис, а вы давайте мне его, – приобнимая рукой тучную женщину, парень забирает у нее из рук красную ткань, – а я её сам найду и к Ильназу заскочу. Давно чёт его не видел а то! – улыбается и подмигивает Вова уже довольной библиотекарше. — Вот это правильно! Мало у нас в городе хороших парней осталось, ты вот и мой Ильназ одни! – хохотнув, произнесла Лариса Петровна, – Ты если что заходи, я тебе невесту среди знакомых найду. — громко шепчет она растягиваясь в сальной улыбке. — Конечно зайду, тёть Ларис, а вы идите-идите, не май месяц на дворе.  Странная вещь эта дружба. Никогда не узнаешь, когда и где она начинается и заканчивается. В советское время дружба была прочней любых других отношений. Она была подвязана на преданности, в дружбе был дух коллективизма, который роднил людей. Незнакомые люди были ближе друг другу, чем отец или мать. Тем не менее ценность семьи была нетронута. Даже в самой убогой семье, где отец алкаш, а мать, вечно забитая мужем, то дети все равно умудрялись уважать их и даже любить. Да, мальчишки идут не от хорошей жизни пришиваться, а от нужды и если им что-то перепадёт в среди огромной толпы – хоть копейка, то несут поесть в дом, в семью. Правда были и мальчишки, которые шли в группировки, имея всё, что необходимо и даже больше нужного: полная семья, забитый холодильник, хорошая одежда. Но когда нищета переваливает за 80% населения, то такие люди, у которых есть, то чего нет у этих "80%" начинают сжиматься. Они, как загнанные белые овцы против толпы оборванных волков с желтушными глазами. Против меньшинства начинается гонения еще со школы и не заканчиваются до тех пор пока не пришьешься, а в это время носи позорное клеймо "чушпан". На улице все должны быть равны. Не должно быть иерархии, где один поклоняется другому. На улице есть система, где каждый является важным звеном.  — Э-эу! Слышь, нам срочно врач нужен! Тут это, раненый. – подошел к окну регистрации подросток в голубой куртке и затараторил, прижимая к рассеченной голове какую-то грязную тряпку. За ним показывались еще три мужские подбитые фигуры, двое из которых удерживали третьего с торчащим штырем в ноге. Верочка вскочила и посмотрела на них безумными глазами. В парнишке она узнала своего "спасителя" в день, когда пришлось попрощаться с сеткой мандаринов. И, осознав, что она сейчас одна в больнице, вечером, в компании окровавленных четверых группировщиков страха Верочка не ощущала не потому, что девушка смелая или верила в свою вялую силу. Сейчас только от нее зависела ситуация парнишек. Она неторопливо делала швы на ноге парня, который лежал перед ней только в синей больничной накидке, хоть он и спал под наркозом, но Вера боялась до него дотронуться лишний раз. — Ну и чё он? — Жить будет. – снимая больничные перчатки говорит девушка и смотрит на молодого парнишку, – Вы где так его? — Да там, короче, упал он в мусор строительный. Ну, вы сами видите какой он, немного того... – отвечает он и крутит вокруг виска указательным пальцем. Глаза его карие бегали и не задерживались на Вере. Понятно было, что соврал. — Я тебе этот палец засуну щас куда надо, Маратка! – слышится за спиной громкий, с заплетающимся языком голос, от которого подросток морщиться. — Зря вы так. он волновался сильно. Меня учил как иглу держать правильно. – улыбнулась Верочка, посмотрев на очнувшегося усатого парня. Физиономия его была еще расплывчатой и кривой после наркоза, волосы светло русые, как у домовёнка торчали в разные стороны. Он то щурился, то глаза пучил, приподнялся немного на локтях, смотря на Веру. — Я вас в палату заселю, пару дней отлежитесь и... — Меня Вовой звать. А вас, прекрасный ангел? — Рано еще вам ангелов видеть. Вера. Но была ли она близка к вере? Вера крещенная. В детстве она с отцом ходила в церковь, была на службах. Он учил её молится, креститься, они ездили на родники, купались в крещенские морозы. Сергей Алексеевич видел в этом жизнь и смысл – он был верующим и хотел, чтобы дочь верила в тоже, что и он. Потому что так надо. Он купил библию и её первый серебряный крестик. Она до сих пор его носит. Но является ли этот крест утешением или камнем Вера до сих пор не знает, лишь шею худую натирает грубая нить. А когда петля на шее обвилась не та, что убивает сразу, а та, что постепенно сжирает изнутри, то Верочка вдруг осознала свою ненужность. Если Он позволяет случаться таким вещам, что видит она каждый день, что чувствует она из года в год, то может ли быть Он добром или же не быть вовсе. С каждой такой мыслью крест кажется тяжелее. Он склоняет Веру еще ниже, еще глубже в яму.