Шапито, ой шапито...

Это не нормально. Все это — и близко не похоже на норму. — Здесь, — бесцветно машет циркачам Тенма. Цокот копыт по влажной земле прекращается с громкими животными ржаниями, пока молчавшие всю дорогу артисты спускаются с лошадей, покорно тянущих их вагончики уже какое десятилетие. Тенма и сам спрыгивает со своего скакуна — серая "Нахалка", как ее с возмущенным вздохом назвал Камиширо, когда лошадь толкнула дворянина в поильницу с совсем не свежей водой, которую так и не заменила ни Ан, ни Минори. Тогда все смеялись так, словно от этого зависела продолжительность их жизни: надрывались, катались по земле, потому что, черт возьми, они полгода не могли подобраться к Руи, но идиотская лошадь сделала это с такой дерзкой легкостью, что всем стало тяжело дышать из-за распирающего хохота. Самопровозглашенный директор шапито не на шутку раскраснелся — Цукаса ставил, что продлись смех чуть дольше, и он впервые увидел бы этого высокомерного мерзавца в слезах. Будь оно так, Тенма бы с удовольствием измывался над Камиширо, лишь бы его жизнь превратилась в Ад из унижений и беспрерывных рыданий, ха-ха... А потом проходит еще полгода, и лишь на третью ночь после того, как Камиширо размещают в его вагончике, он замечает, что сам прижимает к себе бредящего после нового кошмара Руи. Позволяет пачкать свою одежду слезами, иногда — кровью с расцарапанных рук или обкусанных губ, а потом до самого утра разговаривает сам с собой, но обращаясь к Камиширо — он не слышит, вообще не слышит, однако Цукаса всегда был упрям и себе на уме. В конце концов, он — демон, который... просто не может спать под отчаянные рыдания, поэтому и пытается заткнуть парня (успокоить, но он не признает вслух. По-крайней мере, не при своих пешках). — Разбиваем лагерь, — бескомпромисно говорит Тенма, осматриваясь по сторонам: мертвая тишина, в которую погрузился лес после недавнего ливня, разбавляется перезвоном бубенчиков с его совершенно неуместного для поездки сценического колпака — Мизуки пытался пошутить, что Цукаса слишком вжился в образ чьего-то шута, но быстро получил оплеуху от Айри. Развязалась перепалка, но Цукаса лишь хмыкнул, проходя мимо. Камиширо не терпит ее, поэтому демон будет носить ее чаще, чтобы выбесить дворянина и добиться реакции — так он решил с утра. Не потому, что Руи впервые за неделю проявил хоть какое-то участие к его внешнему виду, отказываясь выпускать демона с вагончика, пока тот не надел глупый головной прибор — вцепился мертвой хваткой, и если бы не необходимость двигаться дальше по маршруту, он бы там и остался, но... Эта чертова резня... им нужно было убраться подальше и быстро, как они делали до Руи... и сейчас, из-за Руи. Ирония ситуации могла бы вызвать у блондина искреннюю, злорадную усмешку, но что-то внутри противно скрежещет, стоит только вспомнить произошедшее. Это чувство сложно объяснить: оно... гадкое. Как измазаться в грязи и выйти на публику — уничижающее, мерзкое, отвратительное... Непривычно болезненное, оно гложет и воет, словно голодная собака — от этих ощущений кружится голова, перехватывает дыхание и никак не отвлечься: фантомная картинка стоит перед глазами, запах крови скручивает горло, а холод чужих слез... — Сами сделаете? — незаинтересованно спрашивает Тенма, уже направляясь к своему вагончику. — Ну, если ты так спешишь заняться подтиранием одной проблемной задницы, то да, справимся сами, — слышится за его спиной хамоватый голос. Тенма замирает: то ли от тона, которым это было сказано, то ли от самого смысла произнесенных слов. Медленно оборачивается, еще не до конца веря в то, что что-то такое сказали... ему? — Повтори? — тихо просит он, вполоборота глядя на хмуро снимающего седло со своего коня Акито. Парень напрягается: конечно, напрягается — все-таки Цукаса внушает страх в своих подчиненных, и никто не смеет раззинуть пасть в его сторону, как бы ни хотелось что-то тявкнуть. Но Шинономе заставил его застыть второй раз за чертов вечер. — Я говорю, что тебя, конечно, ждет твоя психованная зверюшка, поэтому — иди, мы сами закончим с лагерем, — произносит парень. Он отбрасывает седло в сторону — кажется, его ловит Эна, или Ичика, или кто еще — Тенму не особо это интересует. Лошадь также отходит — возможно, ее отводит в сторону Мизуки, а может Цукаса уже убил ее из-за закипающего внутри гнева. Акито смотрит уверенно: с вызовом, сказал бы парень, но какой к черту вызов? Этого идиота колотит мелкая дрожь — рыжий акробат складывает руки на груди, сильно сжимая собственные плечи. Разве это вызов? Хах. — Щенок решил потявкать на хозяина? — с опасной ухмылкой тянет демон, делая шаг в сторону Шинономе. Наблюдающие за ними цирковые не смеют даже шелохнуться, когда лицо Акито преображается: на белоснежной щеке расцветает глубокая рана, тут же начинающая кровоточить. Парень вздрагивает — хмурится ощутимее, сжимает плечи еще сильнее, настолько, что слышен треск одежды, но продолжает смотреть в глаза. Бесячий подонок, — Может, все-таки хочешь еще пожить? Если натрешь мои ботинки до блеска своим острым языком, я, может, просто оторву тебе руку. — А что? Правда глаза режет? Лес озаряет испуганный писк — наверное, Ан? Ох, ей стоит помолчать, иначе прицел собьется в ее сторону. Шинономе едва успевает уклониться от наточенного кинжала — по виску начинает бежать тонкая струйка крови. — Извини, не расслышал. Мне показалось, что ты захотел избавиться от своих глаз? — ехидно ухмыляется Тенма, раскручивая на пальце еще один кинжал, — Промазал. Но сейчас точно попаду. — Почему ты просто не убьешь его? — не сдается Шинономе. Тенма сжимает губы в тонкую линию: кинжал с позорным, тошнотворно-жалким звоном срывается с пальца прямиков в землю. Блять, — Он беспомощен, Цукаса! Мы можем с легкость избавиться от кандалов и снова расправить крылья. Где твои пять попыток убийств в день? Где напыщенные речи о том, как ты расчленяешь труп этого идиота? — ...Мне не интересно убивать того, кто даже не поймет, что в него вонзили нож, — хмурится Тенма, неосознанно оглядываясь на свой вагончик. Нет, никто не попытался проникнуть в него, значит, слова Акито — не отвлекающий маневр, тогда что? Зачем он несет этот бред? — Это правда? — усмехается акробат. Он смеет смеяться над ним? Сумасшедший ублюдок, да Тенма его...! — Или ты просто отказываешься признать, что тебе не все равно на этого придурка? Терпение Цукасы дает трещину. В считанные секунды он сокращает расстояние до рыжего наглеца и опасно хватает его за воротник. Позади слышится встревоженный "Нет...!" его идиотской сестры Эны, но как будто Цукасе не все равно на нее прямо сейчас. — Чего ты добиваешься? — скалясь, спрашивает Тенма. Взгляд Акито украшен настоящей радугой из страха, паники, ужаса, но он блефует — грозно смотрит в ответ, хватая его руку своими, — Где-то купил бессмертие? Или наоборот, хочешь поскорее на тот свет, купаться в котле с такими же безмозглыми придурками, как и ты? — Такой опасный, но только с нами — это жалко, босс, — выплевывает Шинономе, скользнув взглядом в сторону вагончика блондина. — Заткнись...! — Своим лицемерием ты поганишь настрой у всех, — словно осмелев, продолжает щенок, — Знаешь, что? Нам тоже не плевать на этого уёбка, представляешь? И его тупая по-началу идея тоже нравится — нравится не видеть кровь на своих руках, нравится не вырывать сердца через глазницу у наших зрителей, нравится просто выступать, не ожидая резни в финале. — И что? Я должен погладить тебя по головке, кусок слабохарактерного дерьма? — шипит Тенма. Акито усмехается. — О, извини, я задел твое эго, да? — Ты..! — Определись уже, хочешь ты его смерти, или чтобы он оправился и продолжил вести нас, — открытая для новой угрозы челюсть Цукасы с громким стуком захлопывается. Шинономе ликующе сбрасывает с ворота хватку пьеро, — Мы не можем пойти против тебя и твоих указаний о попытке убийства, но мы не хотим его убивать, ты не хочешь его убивать, так засунь свою гордость в задницу и признай это! Дай Минори осмотреть его, пусть Нене споет ему несколько долбаных колыбельных, чтобы придурок больше не пытался устроить массовый суицид по ночам и хоть раз заснул без кошмаров! — Да мне плевать на него! — отступает, словно от удара, Тенма. Его ладони бесполезно сжимаются в кулаки, но отчего-то Шинономе выглядит так, словно ни один удар ему не страшен. Или Цукаса в его глазах настолько жалок, что рыжий считает, будто удара не последует? Что он сможет выстоять? Что Акито прав? — Мы не идиоты. Мы видим, как изменился твой взгляд, после того мракобесия, что Руи устр0- — Это был не он. Не смей обвинять его в этом, ублюдок..! — Вот, даже сейчас, — схватившись за голову, выдыхает Шинономе, — Мы все еще не слепые. И мы просто хотим, чтобы то, о чем все, блять, думают, было произнесено вслух. — Я повторю: мне плева- — Ты лжец, братик. Цукаса, будто громом пораженный, в шоке поворачивается в сторону сестры: Саки переминается с ноги на ногу, пока на ее плече заботливо лежит рука Хонами. О, это что, общий заговор? Эти идиотские пешки даже подговорили его сетру, ха-ха..? — Саки, — предупреждающе зовет он. Сестра качает головой, — Ты лучше, чем этот идиот — давай, не говори глупости..! — Хватит иллюзий того, что все как и раньше, — говорит она этим безумным, но таким мягким голосом. Цукаса отступает еще на шаг, — Я понимаю, что ты... твоя сущность не хочет этого признавать, но, пожалуйста, братик. Руи сделал это: мы меняемся, мы не те демоны, смысл жизни которых убийства и хаос. — Я все еще такой, — качает головой Тенма, нервно улыбаясь, — Не мягкотелый слабак, как вы все! — Братик... — Знаете что? Акито прав! — безумно усмехается Цукаса. Нога наступает на что-то твердое — Тенма быстрым движением поднимает кинжал с земли, и хищно оглядывает замерших в страхе перед непредсказуемостью лидера цирковых, — Это — шанс! К черту его состояние, я перекушу поводок! Я просто убью его! — Братик, нет, постой..! Но — хах! — кто они такие, чтобы останавливать его! Даже Саки — да как она смеет?! Как они все смеют?! Это Камиширо виноват — действительно, из-за этого подонка его авторитет упал ниже некуда — его не боятся, ни во что не ставят, в то время как Руи — вот так поворот! — полюбили все? Головорезы, которых он обрабатывал и закалял не один десяток лет, способны измениться? Способны подавить демонов внутри, побороть жажду? Цукаса тоже? — Бред, какой же бред! — воодушевленно смеется он, уже стоя перед дверью в собственный вагончик. Один удар — и больше никаких проблем! Крики восторга и благодарностей за выступление сменит агония и ужас в померкших глазах, цветы и подарки заменят реки крови и торчащие из мертвых тел искореженные кости и разорванные внутренности! Он рывком тянет дверь на себя. Скоро все закончится, скоро...! Скоро...? — ...Ц-Цукаса? — аккуратно зовет притихшего клоуна Нене. Он сильно вздрагивает, оборачиваясь на голос — Кусанаги пораженно хлопает глазами. В глазах лидера — неподдельный испуг. Кинжал с громогласным звоном выпадает из ослабевшей руки. — Его нет... — неверяще шепчет Тенма, вновь оборачиваясь в сторону раскрытой двери. Еще раз проверить: нет, нет, его нет! — Он... его нет... Резко, слыша скрип собственных костей, или двери, или пола чертового вагончика, Тенма шагает внутрь: какого хрена? Под кроватью нет, под одеялом — тоже! В шкафу, в сундуках, под крышей — блять, да нигде! — Его нужно найти, — несмело предлагает уже не такой храбрый Акито, когда шут с бешено колотящимся сердцем третий раз осматривает вагончик вдоль и поперек. Да. Да, да, надо найти Камиширо, и-и... — ...И убить его? — страшась ответа спрашивает Саки. Тенма в ужасе смотрит на сестру. — Нет, — ни секунды ни думая, говорит он, хватаясь за шумящий бубенчиками колпак, — Нет, нет, нет — просто... просто найти, ясно?! И позвать меня! Если кто-то, блять, тронет его, я лично устрою вам всем Ад на земле! Возможно после его слов в глазах сестры что-то теплеет. Возможно, пропадает то острое безумие, присущее ее демону. Возможно Цукаса сейчас умрет, потому что его сердце бьется совсем ненормально. — Обыскать лес, — приказывает он, махнув рукой на теперь кажущиеся такими зловещими деревья, — Обыскать лагерь. Обыскать весь мир, но найти, понятно? — Да...! — Близко не подходить, он... он может быть опасен, усекли? "Он может быть не собой" — понимают его невысказанные слова циркачи. Не проходит и мгновения, как труппа исчезает за полосой густых деревьев: только Минори и Эму остаются в лагере, чтобы еще раз проверить все вагончики, темные места или любые тайники, где может поместиться человек. Цукаса удовлетворенно кивает им, и спустя секунду растворяется в собственной тени. Он давно не использовал этот трюк: слияние с тьмой не так просто контролировать, но Тенма старается сконцентрироваться на любых изменениях, которые может почувствовать. Охватывает такую большую территорию, которую ему только позволяют силы — демон внутри трепещит от проявления собственной силы, но Цукаса не намерен тешить эго самовосхищением. Вот, Мизуки наступил в медвежью пакость, бедолага. Вот Ичика с Саки осматривают лощину на Севере, хорошо... Канаде проверила какую-то пещеру, пусто... Хруст ветки на западе похож на колокольный звон какой-нибудь церквушки — вызывает болезненный, оглушающий ступор. Но одновременно с этим вызывает омерзительное благоговение: губ Цукасы касается едва заметная улыбка на выдохе — теперь нужно только определить конкретное место, и... — ...Вау, — слышит он, только выглянув из тени толстого дерева. От голоса, хриплого и совсем не веселого, его прошибает дрожь — ох. Просто... ох? — Я думал, у меня будет больше времени. Тенма, словно пристыженный ребенок, неуверенно хмурится, выступая из тени. Камиширо смотрит на него с мягкой улыбкой, опирается на какой-то выступ с торчащими корешками или, блин, что там торчит... Его взгляд осознан — впервые за несколько недель Руи смотрит ясно. Голос, такой болезненно-неправильный, ложится на истлевшее сердце заживляющим бальзамом, и Тенма не может сдержать выдоха, исполненный облегчением. Камиширо устало хмыкает и, припав к выступу, медленно опускается на землю. Тенма делает шаг в его сторону, но не по своей воле замирает — чувствует шепот собственной тревоги, когда управляющий легким движением указательного пальца усаживает блондина напротив. Он внимательно смотрит на Руи — напрягает все свое существо, и ощущает некий восторг и поднимающееся из груди чувство едкой радости, когда не находит следов того... того "Оно", что перерезало около полутысячи человек за считанные минуты. Но Камиширо, кажется, его восторг не разделяет. — Зачем пришел? — спрашивает он, сонно опустив голову на поджатые к груди колени. Его смешной, богатенький халат остался в вагончике, в то время как сам парень был одет менее чем скудно — Тенма уверен, что разгуливая так по лесу можно получить переохлаждение и слечь. Он зло цыкает, хмуро смотрит на идиота, но вместо грубости из его рта выходит неожиданно нежное: — Не замерз? Тенма несколько раз моргает: перепроверяет, и... нет, эта фраза не произнесена Камиширо, не внушена ему, и... да, она его. Слова Акито вновь всплывают в голове, но он отгоняет их тихим трезвоном колокольчиков со своего колпака. Не время и не место. Руи мерзко (перевод: очаровательно) хихикает, действительно потирая продрогшие плечи. Но, вопреки очевидному, качает головой. — Я покидаю цирк. Он снова твой, — просто отвечает он, заставляя существо внутри Тенмы уронить его спокойствие и разбить его на острые осколки. — Не понял? — повторяет Цукаса, по-идиотски жалко хлопая глазами. Руи виновато усмехается, пряча взгляд за взлохмаченной челкой. — Это... неправильно. Будет, — пытается он объяснить, и Тенма мог бы посмеяться над парнем — пошутить про потерю красноречия, про глупость и общую никчемность, но внутри щекочет странное чувство, вновь заставляющее его сердце болезненно биться , — В смысле... Я не должен там быть. С вами. Оставаться. — Как это понимать? — хмурится Цукаса, и порывается встать. Ему удается приподняться, прежде чем Руи с испуганным "ой" вновь заставляет его опуститься. Тенму беспокоит это — находясь в этом... неправильном состоянии после собственного шоу, Камиширо на постоянной основе использовал чертовы способности, совсем не рассчитывая силу, так почему сейчас его контроль ослаб? Это отдача? Или его прихоть? — Что с тобой? Ты все еще не здоров, да? — Я? — Нет, черт возьми, я! — А... прости, я вообще не рассчитывал, что мы будем разговаривать, — неловко почесав щеку, ответил парень, — Ну, знаешь... В этом и суть тайного ухода: ни с кем не прощаясь и никого не предупреждая, понимаешь? — Вместо этого ты бросил свои царские шмотки, так сказать на долгую и гадкую память? — Это... вынужденная мера, — зарделся Руи. Тенма ехидно усмухнулся. — Убежать в лес, одетым меньше, чем воздушные гимнастки с нашего шатра? — ...Руки не слушаются так, как должны, — признается Камиширо. О, на памяти Цукасы это первый раз, когда он признается, что что-то не так. Стоит ли ему пошутить об этом? О, да. — Ну, если разрывать грудную клетку неподготовленными руками, они само собой заболят, белоручка — в открытую усмехается он. Но Руи его шутка, кажется, не совсем нравится: управляющий неестественно дергается от его слов, будто от настоящего удара. Тихо и совершенно фальшиво хихикает, прикрывая лицо ладонью — весь сжимается сильнее, чем есть, и Цукасу вновь коробит. О, нет. Ладно, ладно! Да, возможно шутки о произошедшем лишние, да-да! Особенно когда объект этих шуток впервые за две недели осознает окружающее, разговаривает с Цукасой без истеричных рыданий или попыток задушить всех артистов их цирка уродцев... И возможно, только возможно, Цукасе стало немного не по-себе из-за того, какая грусть отразилась в позе парня. — ...Что это было? — сменив тон на более серьезный, но стараясь не сильно давить (только ради себя, ему ведь не хочется иметь дело с чужими слезами, верно?), начал действительно волнующую тему шут. Дворянин отвернулся, — Ты... не простой человек, я знал это с первой встречи. — О, брось, я просто понравился тебе, — неловко отшучивается Камиширо, — У тебя хороший вкус, вот и всё. — Нет, идиот, ты не сменишь тему. Я не тупой, и на твои шутки не куплюсь, — хмурится Тенма. Парень перед ним тяжело вздыхает: стоит ли Цукасе попробовать подойти еще раз? Руи, кажется, отвлечен их милой беседой, и не совсем в себе... Или стоит насильно затащить его обратно в лагерь? Но как себя поведет дворянин там? Снова сбежит? Камиширо смотрит на него: из-под закрывающей лицо ладони виден этот пронзительный взгляд, исполненный тоской, усталостью, почти скорбью. Этот взгляд раздражает — причиняет боль, заставляет внутренности сжиматься, а лицо хмуриться в гримассу мерзкой печали. Что ему сделать, чтобы изменить его? Заставить словно выцветшие лимонные глаза снова посмотреть на него смесью меда и лихой ехидности? Управляющий тихо выдыхает, вновь укладывая голову на колени. — Зачем ты здесь? — спрашивает он, ковыряясь дрожащей рукой в темных травинках, — Тебе же лучше, если я исчезну — снова начнешь творить, что вздумается. — Ты хочешь этого? — Конечно нет! — тут же горячо возражает Камиширо, но в конце голос юноши срывается — становится тише, глуше... обреченнее, — Конечно нет... Я хочу, чтобы вы освободились от демонов, которыми ведомы. Чтобы снова стали людьми, что готовы нести радость, добро — готовы искупать грехи прошлого, даря счастье и надежду в настоящем... — И какого же хера ты ушел? — искренне интересуется шут, чувствуя, как на сердце (стоп, что?) скребутся не кошки — настоящие львы, — Я что, уже выгляжу как человек, а не кровожадный демон? — "Возможно?.." — Брось, никто из моих пешек не готов перестать убивать! — "Это уже... не так", — Твоя задача надзирателя и близко не закончена, так куда намылился? Или все, сказанное при нашей первой встрече — лицемерное дерьмо? — Все не так, — качает головой Руи, — Все... не так. Просто я... эгоистичный кусок идиота, что решил поставить свои желания выше всего, и- Это сложно. Просто сложно. Блять, голова болит... — Ух ты, какие слова мы знаем, — фальшиво усмехается Цукаса. Дворянин снова качает головой. Снова, снова — словно отгоняя мысли, собственные слова... реальность. Тенма мало знал о Руи — сейчас изменилось не так много, но... но он действительно стал близок ему, пусть Цукаса и старается не придавать внимания этому факту в собственной голове. И видеть это разбитое нечто вместо живого, здорового и раздражающего своей вечной улыбочкой и высокомерием Камиширо было... больно. К черту то, что Тенма — демон, ему больно так, как может быть больно только действительно страдающему человеку. Это пугало — перемены в сторону того, что он так упорно отрицает, принять безумно сложно. Гордость не позволяет. — Так... что это? — прерывает их затянувшееся молчание пьеро, — Я не заставляю рассказывать мне все, но... просто ответь: то, что случилось... "Оно"... Как часто "Оно" заставляет тебя устраивать... не знаю, жатву? Резню? Жертвоприношения? Руи закусывает губу. Цукаса делает паузу: дает время разобраться с сомнениями. — Я не то чтобы буду осуждать, — добавляет он с искренней усмешкой, — Не мне, по уши утонувшему в крови, что-то предъявлять, но... — Почему ты здесь? — перебивает его Камиширо, поднимая голову. Цукасу пробирает дрожь, когда он встречается с ним взглядом: ух ты, это.... действительно непривычно видеть их "Всегда-на-высоте" управленца таким потерянным и разбитым, — Я мог просто уйти — исчезнуть, став для вашего цирка простым воспоминанием, так почему? Почему не убил меня, когда мог? Не дал сделать это другим? — ...Я думал, что веду эту партию и все знаю, но, посмотри — на меня, — Руи опустил глаза, в которых отражалась его собственная печальная улыбка, — Я все еще не способный никого спасти мальчишка, с некоторыми фокусами в рукаве. Браво... Тенма не отвечает. Руи не удивлен: что тут сказать? Соперник побежден, капитулировал и не представляет угрозы. Бред, что он видел между лихорадочными мгновениями и борьбой с сидящим внутри паразитом, бред, где Цукаса не приставлял к его горлу нож, а мягко обнимал, заботливо шепча какие-то нелепые и жестокие глупости в попытке успокоить, бред, где они не были порабощены силой, неподвластной пониманию простого человека, и просто засыпали в объятиях друг друга, как когда-то в детстве — просто бред. Возможно, существо в его сознании стало коварнее, и таким образом пытается ослабить бдительность Руи, а возможно он давно сошел с ума, и пребывает во сне, пока чертов демон устраивает кровавый пир по всему миру. Он устал: думал, что есть время — успеет спасти друга детства, его сестру, всех порабощенных. Подарит им новую жизнь, а потом тихо исчезнет, канув в небытие и уничтожив все шансы сжирающего его плоть и душу демона на возрождение — хороший конец, где никто и никогда больше не испытает боли. При Императоре многие называли его идеалистом и оптимистом. Он просто видел много дерьма, и хотел сделать как можно больше людей счастливыми без войн — поэтому и не гнушался использовать силы на переговорщиках, их устами произнося незапланированные мирные соглашения, поэтому брал под контроль полки и складывал оружие, останавливая битвы, где должны были погибнуть сотни, тысячи солдат. Как же он, черт возьми, устал за эти десятилетия... за эти сотни лет... Поэтому он так отчаянно искал и верил, что все получится. Но он — жалкий человек, каким был всегда. Его демон крепнет, чаще дает о себе знать: прошлые способы справиться совсем не помогают, новые — ужасны, и противоречат его желаниям. Замкнутый, порочный круг, разорвать который можно лишь забрав представляющего опасность для всего мира демона на тот свет. Он, конечно, будет сопротивляться — пытаться регенерировать тело Руи, стараться перехватить контроль, сделать что угодно, лишь бы помешать... Но Камиширо никогда и ничего не мог довести до конца — спасти их цирковую труппу от культистов? Не-а. Освободить Цукасу, его сестру и артистов от их демонов? Не-а. Держать своего гребаного внутреннего убийцу под контролем? Тоже нет. Так может в этот раз? Хотя бы в этот раз... Его щеки пронизывает легкая пульсирующая боль: он несколько раз моргает, но даже так не может понять, какого черта происходит. Мир перевернут — он лежит, ему не холодно и гораздо мягче, чем в тот миг, когда он без сил свалился передохнуть на землю. Скрытое за пеленой серых туч небо сменилось дощечатым сводом знакомого потолка, а над ним, совсем беззлобно заглядывая в глаза дворянина, стоял шут. — Привет, придурок, — говорит он, шевелясь. От его незаметного движения щеки Руи вновь закололо — Камиширо болезненно нахмурился, и на лице Цукасы показалась тень улыбки, — Долго же ты меня игнорировал. Бессмертия наелся? — Как ты... — пробует задать вопрос юноша, но даже не знает, что именно спросить: "Как ты обошел мой контроль?", "Как ты донес меня до вагончика так, что я не заметил?", "Как ты хочешь поступить со мной?" — все они вертелись в голове словно гимнасты на воздушном номере, и Руи действительно потерялся в них. Щеки снова закололо. — Еще немного отвлечешься, и проступит кровь, — закатывая глаза, возвращает его Цукаса. Камиширо сосредотачивается на том, что он ощущает, и... — Ай... — теперь уже шипит парень, когда чувствует, как его лицо болезненно щипают. Клоун усмехается. — Бинго, — говорит Тенма, и Руи не успевает что-то сказать, как боль сменяется нежным прикосновением — кончики тонких пальцев демона проходятся по пульсирующей коже, мягко оглаживая ее и успокаивая. Камиширо теряется, на мгновение и вовсе упуская смысл происходящего — что он... нет, просто, что происходит? Цукаса, этот крикливый, деспотичный и горделивый демон выглядит так, словно... словно им вновь по четырнадцать, и кто-то из дуэта фокусников подцепил простуду после очередных гастролей, и конечно этим кем-то стал Руи, и... ох. — Я сплю? — уже смирившись с тем, что да, он просто спит, все же спрашивает Камиширо. Потому что в реальности такого быть не может: Цукаса видит в нем врага и ничего не помнит о прошлом, а сам Камиширо не смеет рассказать, потому что.... какой смысл, ему ведь наверняка не поверят, ха-ха... Левая сторона лица становится холоднее — ощущение влаги скользкой дорожкой опускается по щеке, пока его не стирает легким поглаживанием Тенма. Он хмурится: не так, словно зол, или ненавидит, или раздражен, а так, словно... словно действительно обеспокоен, хах. — И часто я тебе снюсь, выскочка? — спрашивает сон-Цукаса. Руи смущенно хихикает, но на середине смешка его голос срывается на всхлип, — Вау, как с тобой все плохо. Крыша едет, дом стоит? — Все равно, — отвечает ему Камиширо, продолжая тихонько посмеиваться. Мокрая дорожка прочертила и правую щеку, заставив Тенму встревоженно охнуть. Руи счел это милой фантазией своего уставшего разума, — Мне нравится, когда во сне ты не пытаешься меня убить. Это напоминает мне о прошлом. — Брось выдумывать. Я всегда пытался тебя грохнуть, — пожимает плечами блондин. Его смешная шапка звонко отзывается, — И ты не спишь. Пусть недавно это и было не так. — А-а, — не совсем веря, отзывается Камиширо, прикрывая глаза, — И где же я? — В моем вагончике. В моей постели. В моих руках. — Пошло, — смеется Руи, и слышит веселый ехидный смешок. — Ты не в моем вкусе, чтобы наш разговор свернул в эту сторону. — Врешь, я всегда был твоим вкусом, пьеро, — смакуя это сладкое, но уже разбитое вдребезги "всегда". Всегда — не длится всегда, как бы паршиво это ни звучало. Обстоятельства, смерти, опыт, ответственность — все мешает и меняет реальность, стирая грядущее "всегда" с горизонта. — ...Ты спрашивал, почему я пошел тебя искать, — рука демона скользнула по коже юноши к его макушке: почти ласково огладила волосы, и замерла, перебирая выскальзывающие сквозь пальцы пряди. Руи застыл, чувствуя, как щеки покрываются предательским румянцем, — Мы не договорили, не думаешь? — А что тут думать, — вздохнул парень, приоткрывая глаза. Однако его способность видеть была нагло заблокирована второй ладонью циркача, полностью помешав посмотреть на Цукасу, — ...ты уже убил меня в лесу, но "Он" вышел из-под контроля и захватил мое мертвое тело. — А ты? — А я вижу послесмертный сон, и скоро растворюсь в небытие. — Выдумщик, — цокнул шут, щелкнув его щелбаном по макушке, — Так сложно признать происходящее? — А тебе? — без задней мысли задает обратный вопрос Руи. Цукаса прикусывает язык. — ...Не уходи, — после небольшой паузы, отрывисто говорит демон. Камиширо качает головой — это фантазии, его собственные желания, просто.... просто бред, — Почему я пошел за тобой? Почему не убил, когда ты был неспособен защитить себя? Сам не догоняешь? — Скажи ты, — пробует прекратить разговор Камиширо. Конечно гордость Цукасы возьмет верх, и он сменит тему, да? Само собой. — По той же причине, по которой две недели я тратил все свое свободное время на такого идиота, как ты, — само собой нет?! Где смена темы?! — Ты, высокомерный, самоуверенный и своенравный ублюдок врываешься в мою жизнь, пытаешься приручить меня, опаснейшего демона из существующих, делаешь из моих приспешников тряпок, что не хотят более подчиняться и пачкать руки, и — что? Просто сбегаешь? Нет уж. — Ты не понимаешь, Цукаса, — Руи прикусывает щеку, чтобы унять дрожь. Ему все снится, снится.... — Это больше, чем я. Чем ты, чем весь мир. Я хотел.... я хочу быть здесь, хочу продолжать делать то, что делал, но "Он" сильнее, и я... — ...Я устал. Я хочу прекратить все это, — шепчет он, порываясь встать. Но на тело внезапно наваливается тяжесть: Руи изумленно ахает, когда его руки оказываются вжаты в одеяло чужими, а над ним с вызовом сидит Цукаса. Это... святые угодники, что за- — А теперь послушай меня, — угрожающим тоном начал парень, наклоняясь ниже — настолько, что отливающие рассветом глаза демона были единственным, что Руи мог видеть, а его дыхание — единственное, что опаляло собственные губы, полностью лишая дворянина дара речи, — Ты — часть моей труппы. Я не отпускал тебя, ты — моя вещь, какими бы силами не обладал. И я, на минуточку, собственник. Если ты еще раз попытаешься уйти, я свяжу тебя, брошу в сундук и буду возить с собой как никчемный реквизит, доставая только чтобы покормить и посмеяться над тобой. — Я просто использую свои силы и сбегу, — шепчет Руи. Во взгляде Тенмы пляшут черти, и, эй, как с ним бороться...? — Ты не сделаешь этого. — Почему же? — Потому что я сделаю все, чтобы ты сам захотел быть пойманным, — искушающе тянет блондин. Руи сглатывает. Шут наклоняется к его шее — обжигает кожу своим дыханием, и... — Блять..! — слегка прикусывает. — ...Например, это, — глубоким шепотом произносит Тенма, поднимаясь чуть выше. Влажный след от чужого языка холодит разгоряченное стыдливым румянцев ухо. Шут усмехается. — ...Или это, — добавляет он с ноткой легкой издевки, — Или... Мгновение. Руи потребовалось бы одно лишь мгновение, чтобы прекратить все и вновь уйти, оставив Цукасу и их маленький, но убийственный цирк позади: это — просто уловка, мотив которой Камиширо не может понять, и он почти решается остановить блондина, но... Но его губы сталкиваются с такими любимыми, и Руи готов рыдать от собственной никчемности и беспомощности. Это тепло, эта блестящая хитростью нежность в глазах, это ощущение полного покоя — слишком... слишком много для такого уставшего человека, как Камиширо. И чертов Цукаса, гребаный искуситель, кажется понял, что победа близка. — ...Останься здесь. Останься со мной, — прервав поцелуй из-за скользнувших вниз новых слез парня, беззлобно просит демон. Когда он стал таким? Где дерзкий нрав? Где ненависть к Камиширо? Как Руи уйти после такого?... — Беси меня, раздражай своей тупой улыбкой, выводи из себя высокомерием и продолжай держать под контролем, — опускаясь рядом в глупой пародии на объятия, шепчет блондин. Его смешная шапка упала с кровати, но Руи не может даже пошутить об этом, боясь сделать вдох и все-таки проснуться, — Один год. Тебе понадобился год, чтобы довести меня, опаснейшего демона до такого — и теперь ты просто сбегаешь? Не смей. — Рано или поздно я не смогу бороться, Цукаса, — дрожащим голосом отвечает Руи. Вдох. Рваный всхлип. Чертов поцелуй на щеке, — И "Он" убьет тебя. Саки. Минори, Эму, Тойю, Мизуки — всех, до кого только дотянется. Весь мир. Я должен уйти, понимаешь?.. — Нет, это ты не понимаешь, — усмехается ему на ухо парень, продолжая стирать дорожки из слез, но этим самым заставляя плакать лишь больше, — Я — сильнейший демон. И я смогу противостоять той штуке, сидящей внутри тебя. — Ты не можешь даже пикнуть против этой силой, — качает головой Руи, нервно улыбаясь. В его голову прилетает слабый щелбан. — Это сейчас! Но я смогу справиться с ним. Также, как ты справляешься с тем, чтобы перевоспитать моих идиотов. — Нет. Нет, это не сработает... — Руи. — Да..? — Это пари, — приподнимаясь над Камиширо, уверенно ухмыляется демон, — Соревнование: кто справится раньше? Ты, очистив моих пешек и меня от жестокости и кровожадности, или я, победив сидящее внутри тебя дерьмо. — Ты проиграешь, — хмыкает Руи, предвещая итог спора, — И все погибнет. Из-за меня и моего эгоизма. — Уверяю тебя, я — сильнейший демон. И моя гордыня не даст тебе победить, поверь. — ...Поэтому, останься. И больше не убегай... никогда, ясно? — губы вновь жжет тепло — и Руи знает, что он не сможет сопротивляться, насколько бы сильнее ни был. — Ты дурак. Больший эгоист, чем я.... Всегда таким был. — Меня называет дураком настоящий придурок, дожили, — усмехается блондин, вновь втягивая парня в поцелуй. Камиширо останется. Тенма знает это — чувствует, что дворянин, несмотря на свои пререкания, свои замашки всеведующего и всесильного идиота, все равно подчинится. Зачем Цукасе это бремя? Почему его внутренности переворачиваются сейчас, когда эта выскочка продолжает тихо плакать, уткнувшись в его плечо? Почему ему не мерзко, не гадко, почему жажда убивать молчит, а демон спокойно теплится в груди? Нет, он не изменился: не стал мягче, как Саки, не потерял хватку как другие цирковые. Он смеется над идеей Руи их изменить, но зачем ему пытаться убить что-то, с чем так интересно соперничать и проводить время? Серьезно, никто из цирковых шавок не смеет даже взглянуть в его сторону без дрожи, в то время как Камиширо... что же, с ним не скучно, и этого достаточно, чтобы держать его подле себя. И нет, он не будет уделять внимание тому, как трепещет его сердце каждый раз, когда их губы соприкасаются. Не обратит внимание на вздох, полный облегчения, когда Руи засыпает на его руках без кошмаров впервые за несколько недель. Пропустит мимо ушей перешептывания своих пешек о том, каким — хах! — испуганным выглядел Тенма, ввалившись в лагерь из тени со вновь потерявшимся в своих мыслях Камиширо на руках. Забудет, как держал его за руку, пока отключившегося юношу осматривала Минори и отпустит назойливую тревогу, которую испытывает всякий раз, стоит дыханию Руи смолкнуть дольше, чем на мгновение. Он не изменился, и абсолютно серьезен в своих планах избавить Камиширо от того "Оно", каким бы сильным оно ни было. Не потому, что волнуется, а для того, чтобы полностью подчинить себе парнишку, сломив его выстроенное на разнице в способностях высокомерие. Тенма засыпает на рассвете, крепко сжимая в объятиях Руи, и видит сон: двое подростков, практикующих глупые трюки под звездным небом, просто бред! Этот сон — никчемный, жалкий, но пропитанный словом, так часто приходящим ему на ум, стоит только взглянуть на Камиширо. И слово то было "Любовь". ....Демон внутри Цукасы опасливо шевелится.