Шапито, ой шапито...

— С самого утра... Нет, еще со вчерашнего вечера... — Шанс хороший, но все ли так просто... — Ой, не нравится мне все это... — О чем вы говорите? Троица сплетников одновременно вздрагивает — Мизуки с тихим ойканьем роняет металлический обруч, что падает прямиком на ноги Акито. Парень громко выругивается, задевая Эну, и фокусница едва не падает. Тенма лишь качает головой. — Так о чем вы шепчетесь, а? — спрашивает он, подавая Акияме его обруч. — А ты не замечал за Руи странное поведение? — в лоб спрашивает Мизуки. Цукаса хмурится. — Я за ним не слежу. Мне на него вообще насрать, и вам должно быть также. — Да мы бы и не против, но тут идейка одна... — Он нездоров. По-моему это наш шанс наконец-то сбросить поводок с шеи. — озвучивает идею Акито. Блондин оценивающим взглядом проходится по цирковым — не особо воодушевленно они выглядят для тех, кто задумал новое покушение на Камиширо. Скорее уж обеспокоенно или взволнованно... — Ну попробуйте. — жмет плечами блондин, разворачиваясь в сторону выхода с арены, — Я на сегодня все пять попыток истратил, шестую лень. — Ага... — задумчиво кивнула Эна. Тенма широкими шагами покидает шатер под звон бубенцов на колпаке. На улице думается легче, так еще и можно посмотреть на стягивающийся к шатру народ — люди идут в сломанный капкан, даже не догадываясь о том, что могли бы сегодня умереть, если бы не одна заноза в заднице их коллектива. Заноза, что со вчерашнего вечера ведет себя так, словно все как обычно, хотя это нихера не так: мнит себя самым умным, но в то, что его стремительно убывающие силы никто не замечает, верит свято. Словно все в цирке дураки, и не чувствуют ослабший контроль, слепые, что не видели, как за одно только утро у парня три раза шла носом кровь, а прошлым вечером его и вовсе вывернуло. "Все в порядке" — говорил он всем, когда покушение Цукасы почти удалось, и если бы не сымитировавший собственное падение Тенма, Камиширо и вовсе бы был мертв. Но он же тут самый сильный, самый продуманный — пусть сам и разбирается. Люди проходят на зрительские места, и Тенма, кротко выдохнув, идет к кибитке их приболевшего лидера. Не стучится, а сразу заходит — Камиширо не ругается, не возмущается и не шутит. Он бесцветным взглядом смотрит в стол, никак не реагируя на приход шута. Опасная авантюра, на самом-то деле, но Тенма запретил коллективу всерьез пытаться убить Руи в ближайшие несколько дней. Сказал, что они уже год вместе, и эта поблажка — один большой подарок от всех них. Все понимали истинные причины "выходных". Никто не был против. — Кхем! Тенма прочищает горло так громко, что его слышно, наверное, даже на арене. Но Руи — не шевелится, и Цукаса всерьез задумывается, не помер ли тот. Однако — чудо, черт его сожри! — стоит подойти к Камиширо, как его взгляд проясняется: пару раз моргнув, он медленно поднимает голову, тут же встречаясь глазами с шутом. Неестественно вздрагивает, и в его взгляде на мгновение читается паника. — Привет, Пьеро. — улыбается он, поднимаясь из-за стола. — Привет, козел. — зеркалит улыбку циркач, — У нас начало через пять минут. Как-то не похоже на тебя — обычно за полчаса "до" носишься как угорелый. — Я подумал, что за год совместной работы вы что-то, да можете сделать сами. — чуть высокомерно, слегка надменно — это больше походило на всем знакомого Камиширо. Но все еще не то. — Можешь тут посидеть. Выглядишь как больной. — Не правда. — усмехается Руи, и Тенма не по своей воле копирует его жесты — встает в такую же позу и улыбается наигранно настолько, что губы сводит. Камиширо предпочитает доказывать свое превосходство в любой момент сомнения, вот и сейчас себе не изменяет, — Видишь, все в порядке. Просто я решил дать немного больше свободы своим шахматным фигуркам. Вот и все. — Ага, конечно. — усмехается Тенма, когда контроль над телом возвращается, — Пойдем уже. Иначе ребята всех перебьют до начала выступления, пока "мамочка" не видит. — Не "пока мамочка не видит", а "пока мамочку отвлекает папочка". — усмехается Руи, а Тенма, покачав колпаком, выходит из кибитки. — Не спи больше! — Сейчас приду! Но стоит двери за клоуном закрыться, как Камиширо падает на колени — больно ударяется боком о край стола, и дышит тяжело: голову кружит жар, сердце заходится болью, а легкие так и перенимает невидимой рукавицей из раскаленных игл. Ему плохо так, что хочется плакать, и все из-за одной ма-а-аленькой проблемки. Жажды. Он с ума сходит из-за желания причинить кому-то боль, пустить кровь, разорвать на части... Думал, что его хватит дольше, но обычный способ подавления отказал — растерзанные лесные волки так и останутся его секретом. Бесполезным, ведь едва ли смерть диких тварей смогла хоть немного насытить его прошлой ночью. Он теряет контроль над собой, и это плохо. Он чувствует себя омерзительно, представляя руки, утонувшие по локоть в крови. Он испытывает маниакальное возбуждение, стоит лишь на минуту расслабиться. То, что пожирает его изнутри, туманит разум. И он молится всем богам что знает, лишь бы ему удалось продержаться еще хотя бы день. День, после которого он отправится в не далёкую отсюда тюрьму, и немного подчистит ее казармы. Наставления перед выступлением он дает как в тумане. Тенма слушает вполуха, наблюдая за тем, как цвет лица парня меняется с бледного до багрового и обратно, и неосознанно радуется, что сегодня в программе нет доброй половины номеров. И тех, которые показывает Руи, нет тоже. — Все поняли?.. — с одышкой, спрашивает Руи. Ему подыгрывают, мол, никто действительно ничего не замечает, и кивают. Он довольно улыбается, — Славно... Приступим! Камиширо объявляет их нескладно — путает порядок номеров, имена, названия трюков. Но они все понимают сами, подстраиваются. Волнуются, но не говорят об этом — переглядываются и молчат. Тенма переглядывается с ними. Программа кончается, и все выходят на арену, чтобы попрощаться с публикой. Финал, после которого коллектив отправится каждый по своему делу: половина — отдыхать, а половина — разбирать шатер. Тенма стирает с виска пот: это было хорошее выступление. Он оглядывает публику — все хлопают, кричат, благодарят, бросают на арену цветы, какие-то побрякушки, венки из одуванчиков... Внутри он чувствует — ему хорошо, ему нравится... Не мешает наслаждаться даже демоническое начало: кажется, оно тоже довольно чужими овациями и похвалой. Оглядывает своих цирковых — они тоже выглядят расслабленными. А ведь еще год назад все бы проклинали Камиширо за попытки предотвратить кровопролитие... Парень действительно проделал огромную работу над ними. Но почему же Руи молчит? — Речь толкать будешь? — осторожно спрашивает Цукаса, чуть дернув парня за рукав, — Или закончим на этом? Руи переводит на него взгляд. Тенма неосознанно дёргается в сторону — радужки Руи темные. Настолько, что почти сливаются со зрачком. Но испугал демона не столько их цвет, сколько природа этой мглы... Чувство необъяснимого ужаса накрыло как тогда, когда при их первой встрече он почувствовал от Камиширо нечто странное... Что-то, что он не смог распознать, не смог определить... — Закончим? Брось, ты шутишь? — с прищуром протянул Руи. Тенма сглотнул. Что-то было не так. — Хочешь выступлений на бис? — тише обычного заговорил Цукаса, выдавливая улыбку. Дрожащие губы совершенно не слушались, — Наши устали... Думаю, стоит сворачиваться. — Хорошо. — мягко кивнул Руи, — Убьем их всех, а? — Что? Нет, серьезно — что? — Я спрашиваю — убьем их? — со все той же доброй улыбкой, спросил Камиширо. — Шутишь... — замотал головой Тенма, — Это какая-то проверка, да? — Мне считать это как "нет"? — Да что с тобой? — вмешалась в разговор Саки. Камиширо, не меняя выражения лица, посмотрел на тут же попятившуюся блондинку. — Тоже не хотите? Выпустить им кишки, расколоть головы, вырвать глаза — совсем-совсем не хотите? Циркачи недоуменно пялились на Камиширо. Громче всех молчал Цукаса — в его голове медленно складывалась картинка сейчас происходящего, но... Ключевое слово — "медленно". — Ну... Молчание — знак отказа. Не хотите, как хотите. — небрежно пожал плечами Камиширо, быстрыми шагами направляясь к зрительским местам. Они все следили за ним, не силясь сказать хоть слово. "Это же шутка, да?" — одна мысль на всех. Мысль, которая умерла также, как и оглушившая всех своим криком женщина с первого ряда. Из разорванной до самого позвоночника шеи фонтаном брызгала кровь — в мертвых глазах навек застыл ужас, а шатер в миг наполнился воплями. — Первая есть. — хищно улыбнулся Руи, спокойно вытирая окровавленную руку о подол собственного одеяния, — Начало положено, так? Они не убегали. Не могли убежать — не тогда, когда способностями Руи, словно паутиной, был окутан каждый из находящихся в шатре. Цукаса стоял на месте, в шоке раскрыв рот — ему не снится?... — Не надо, не надо, пожалуйста, умоляю, не надо!.. — молил молодой парень. — Музыка... Самая настоящая песня для ушей. — тепло улыбнулся Камиширо, мягко касаясь чужого лица... И тут же вдавливая чужие глаза с улыбкой, которой позавидует самый отъявленный псих. — Руи..? — зовёт кто-то из-за спины Тенмы, но он не уверен в правильности формулировки. Потому что это — не Руи. Потому что это — пугает до дрожи. Потому что это звонко смеется, стирая с лица кровавые брызги. Потому что это довольно улыбается, вырывая еще бьющееся сердце из чужой груди. Это — не Руи. — Нет, так я буду долго играться. — вздохнуло это, рассматривая вырванный у кого-то орган, — Давайте ускорим процесс, добавив веселья, м? "Руи..." — О, знаю! Давайте, вы все... Все-все-все, каждый до единого, будете убивать друг друга! — хлопнул в ладоши парень, — Здорово, да? — Здорово, здорово! — не по своей воле заговорили зрители. Звонкий смех прервал чужие возгласы. — Тогда начнем, да? Чего медлить! Ах, у нас впереди такая насыщенная ночь, я сейчас прыгать начну! — счастливо улыбнулось это, и у Цукасы ком в горле встал, потому что их Камиширо не мог так радоваться убийствам. Захотелось подойти, встряхнуть его, врезать, облить холодной водой — все, лишь бы это уступило место их привычному Руи. Но он не шевелился — не мог, ибо это не давало ему делать ничего, кроме как дышать. Дышать и наблюдать. Это было источником силы Руи. Это пугало до глубины души. С тихим "Начинайте" шатер наполнили нечеловеческие крики: отчаяние, страх, отчаяние, ужас, боль, страх, мольба, обида, ужас, горечь — что только не звучало в общей мелодии мучительной смерти. Пролилась кровь — реки, озера, море! — так много, что у Тенмы в глазах был только красныйкрасныйкрасный. Красный... И довольно разгуливающий между убивающих друг друга жителей Руи. Такой же красный, с ног до головы залитый чужой кровью, и продолжающий задорно смеяться, кружиться, напевая какую-то песню, слова которой знал лишь он один. Король кровавого пира, ради утоления голода которого отдавали свои жизни десятки человек... — Ой, она еще жива, исправим! — Фу-фу-фу, ты можешь и громче вопить... Как насчет сломать тебе каждую косточку, м? Приступим! — Да, ты не выживешь без всех конечностей... А? Не можешь ничего мне сказать? Ох, точно, ты же без головы... Вот так напасть, ха-ха-ха! Они стояли, в ужасе наблюдая за тем, как крики стихают, рыдания прекращаются... Как их ноги топнут в вязкой алой жидкости, а запах крови до рвотных позывов скручивает внутренности. Им нравилось убивать. Им нравится убивать. Но после этой ночи, они долго не смогут взять в руки оружие. Чудовищная резня, кровавый потоп, в центре которых ни кто иной как их лидер, что так мечтал освободить каждого от жажды и каждый день трудился ради этого не покладая рук. Контроль пропадает с последним вскриком, и они снова могут двигаться. Тенма старается ни о чем не думать — он идет к застывшему в третьем ряду Камиширо. Страх отступил, оставив лишь давно забытое чувство беспокойства за другого. Чувство неравнодушия, желания спрятать, защитить... Так непривычно, но так правильно сейчас. Руи смотрит потерянно. И это, мать его, Руи, а не это. Испуганный, дрожащий, готовый сорваться на истерику в любую секунду и разрыдаться у всех на глазах, но Руи. Тенма оказывается рядом за мгновение. А в следующее — уже вжимает в себя дрожащее тело. — Я... — Нет. — В-все они... — Не ты. — О-они все... Я их... — Не ты. Это был не ты. — Я, это я, п-понимаешь?.. Это я был, я их... — Это — не ты. Камиширо вжимается так, словно и вовсе спину сломать пытается. Сжимает одежду, трясется и позорно всхлипывает, но над ним никто не смеется. Никто не пытается использовать момент слабости, никто не нападает и не добивает. Они молчат. И совсем скоро дрожащее тело в руках шута обмякает — Руи теряет сознание, не засыпает. Заснуть после такого невозможно. Никто не смеет пошевелиться, хотя этой ночью их ждет много дел — давно не нужная зачистка оставшихся в деревне людей, сожжение домов, трупов, уборка шатра... Но сейчас они просто не в силах двигаться. И лишь звук стекающей с трибун крови разбивает накрывшую цирк тишину.