Перемены

      «...человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен...»

Булгаков «Мастер и Маргарита»

      Сегодня особенно громко шумит ветер. И по-особенному гнетуще ощущается темнота комнаты, когда сквозь зашторенные окна не проникает лунный свет. Хотя и луны-то не видно в небе, не видно звезд: небо заволокло тучами. Сколько бы Лололошка не глядел в маленькую щелочку между подоконником и шторой, он не мог разглядеть даже макушки деревьев. А теперь не может оторвать взгляда от всепожирающей черноты помещения, смотря в потолок и вслушиваясь в шелест листвы на улице.       Он не может и спать. В сердце что-то противно так колет, будто заноза, и болит. И ее не вытащить – она слишком глубоко въелась под кожу. Лололошка не знает, почему.       Он чувствует пустоту внутри себя не менее черную, чем ночь вокруг. И она давит изнутри почти с той же силой, с какой давит наружная темень – гнетуще. Он не может ничего с этим сделать, но глаза сухие. Лололошка не чувствует грусти в привычном ее понимании и не знает, отчего.       Все громче и громче шумит ветер, будто бы поднимается шторм. И сквозь его завывания где-то между стропил, в крыше Лололошке слышится смех. Истеричный такой, с надрывом. Как если бы смеялся кто-то заливисто, но по-злому жутко. Лололошка вздрагивает. И не может от этого звука никак отделаться. Сколько не вслушивался он в ветер, а все равно улавливал чью-то истерику. И она звучит теперь бесконечным звоном у него в ушах.       А потом он понимает, что никто не смеется.       Лололошка садится в постели и слышит теперь тихие всхлипы с соседней кровати. Он включает телефон. Часы показывают полчетвертого утра. Ветер шумит. Всхлипы резко замолкают.       На утро у Дилана красные глаза и бледное, как мел, лицо. Он молчит в ответ на «доброе утро». Тогда Лололошка думает, что утро не очень-то и доброе.       За окном по-прежнему тучи – белоснежные от яркости солнца. И моросит слегка дождик, стуча по стеклу. Лололошка думает о том, как хорошо, что никуда не надо. И он не идет. Сосед почему-то тоже.       Да только ни мгновения Лололошка больше не может находиться в этой комнате, под тяжестью неловкого молчания и взгляда опустошенных глаз. Кошка доверчиво ластится к ногам соседа, когда тот на нее не реагирует и лишь апатично тыкает в экран телефона. И так все три дня?       Лололошка не знает, что делать, и потому тоже молчит. Тогда кошка переключается на него и идет следом – прочь из комнаты.       В гостиной как-то пустынно и холодно, будто бы отопление вдруг отключили. А может, его и не включали, просто Лололошку еще никогда не пробивал такой озноб и мелкая дрожь по всему телу как... как за секунду до аварии. Было страшно, и Лололошка это помнит. Это вообще последнее, что он помнит с того дня.       И он стучится в комнату к Карлу. Потом открывает сам и входит. Абилка следом, не отходя ни на шаг.       В комнате тоже холодно, и вся серость с улицы так и норовит выдавить окна, просочиться внутрь, залить тут все безысходностью. Зелень цветов в горшках настроение не поднимает, но спасает от серости. Как и рыжая шерсть Лисы.       Чеда нет.       Карл сидит на незаправленной кровати в майке и пижамных штанах, взъерошены и не расчесаны до сих пор волосы... И это при том, что давно рассвело! А глаза на мокром месте. Снова.       – ...ты в порядке? – спрашивает Лололошка, не здороваясь даже. Потому что утро не очень-то доброе. А Абилка вот здоровается с Лисой, бьет черной лапой о рыжую. Лиса, кажется, переняла общее скверное настроение и тоже почти не реагирует на приветствие.       А Карл как ото сна просыпается, будто бы все это время «не в сети» был. Качает головой так, что и не понятно то ли «да», то ли «нет». В конце концов, шмыгая носом, произносит:       – Да... да. Все хорошо, спасибо. Просто... – Он мнется секунду, выравнивает дрожащий голос, а потом продолжает более уверенно. – Я проснулся утром и вспомнил, что... В общем, не могу до сих пор поверить. Слишком трудно. В эмоциональном плане.       Лололошка не отвечает ничего, но кивает. Глядит в пол – в ответ на него глядят две пары кошачьих глаз.       – Наверное, – продолжает Карл. – будет лучше отвлечься. В смысле, не стоит, может быть, постоянно об этом думать?.. Но ведь не получается – в этом проблема.       Абилка жалобно мяукает, и у Карла в голове будто бы что-то щелкает.       – Дилан говорил примерно то же самое, но я все понять не мог – как так можно вообще? Когда ты в больнице, а Брэндон... ох... Как можно просто забить?       – А теперь он вообще разговаривать отказывается, – жалуется Лололошка, и Карл опять переключается.       – Наверное, это из-за стресса. – Он пожимает плечами. – Ты с ним поаккуратнее...       Может, ему и с самим Карлом стоит быть поаккуратнее? Тот улыбается криво так, распахивает глаза, чтобы не казаться подавленным, пытается в нормальную улыбку, а получается оскал. Суженые зрачки бегают туда-сюда, взгляд – безумный. А голос по-прежнему тихий, спокойный и чуть дрожит. В глазах сверкают кристаллики слез.       – Надо цветы полить, – в конце концов говорит он, и Лололошка воспринимает это как конец диалога.       Плетется к двери, а Абилка бредет за ним хвостиком, грустно озираясь на Лису, которая с места так и не сдвинулась. Выходит и снова оказывается в общей комнате. И вдруг слышит стук.       Не стук – звенящий треск. Как разбивается, падая, что-нибудь хрупкое вроде вазы. Лололошка сразу думает про цветочный горшок.       Он оборачивается, и снова открывается дверь. Карл стоит над осколками, землей и зелеными листьями, глядя пустым взором, ничего совсем не выражающим. Губы его дрожат. Лицо мертвенно бледное. Руки пробрал тремор.       Лололошка не знает, что делать, и потому спешит ретироваться как можно скорее.       Он не успевает и половины гостиной преодолеть, как прямо перед носом вырастает высокая фигура Чеда. Лололошка почти об него спотыкается и даже пугается слегка. Чед извиняется:       – Прости-прости, если напугал, Ло! Ты как?       – Нормально, – отзывается Лололошка и даже не пытается скрыть в голосе эту странную надрывную ноту, хоть и не может выдавить из себя ни слезинки.       Чед хмурится, в чертах его лица читается тревога, и он говорит:       – Тебе грустно. Понимаю. Всем сейчас не очень... ребятам – в особенности. – Его взгляд – потерянный и какой-то виноватый. Чед теребит пальцами слегка влажные рукава свитера: кажется, только из ванной. – Понимаешь, я... Я понятия не имею, как им помочь.       – Это все стресс, – повторяет Лололошка за Карлом, а потом добавляет от себя. – Должно пройти время.       – Ага, – соглашается Чед. – ты прав. Только я о том, что вести себя так, будто ничего не случилось, я не имею права.       Лололошка вдруг действительно заинтересовывается. Чед продолжает:       – Просто и ты не выглядишь таким разбитым, как они. Хотя из нас двоих именно ты был на грани смерти...       Лололошка в ответ только хмыкает. Слушает дальше.       – Короче. Спрошу напрямую: ты чувствуешь что-нибудь?       И тут Лололошка впадает в ступор. Что-нибудь – это что? Он не понимает и снова с этим сталкивается – с незнанием. Оно к нему будто приклеилось, и Лололошка вообще не может сообразить, что делать с психическим состоянием друзей, если у самого в душе так пусто. Не считая иголки, которая все колет и колет в сердце, да так противно, что кажется, будто оно сейчас проткнется насквозь и истечет кровью. Но Лололошка все равно чувствует только пустоту. И решает ответить честно:       – Сегодня ночью мне казалось, что темнота какая-то непробиваемая... Можешь воспринимать это как метафору.       – А-а, – задумчиво тянет Чед и понуро опускает голову. – А я ничего не чувствую... Только стыд.       Лололошка удивленно поднимает брови, мол, почему. И Чед сразу же отвечает:       – За то, что им так плохо, а я даже не могу разделить горе. Потому что мне все равно. Извини, если что, мне правда хотелось бы поддержать...       И Лололошка понимает. Потому что ощущает что-то похожее. Только ему не все равно. Совсем не все равно! Но он ни разу не плакал. А в сердце почему-то пустота отдается эхом.       – Все в порядке, – говорит Лололошка.       – Иронично: я чувствую вину за то, что ничего не чувствую. – И тут Чед совсем сникает. – Мне плохо оттого, что плохо им. Вам.       – Со мной все хорошо, – уже настойчивее говорит Лололошка.       Чед кивает.       – Да... Это все равно неожиданно. Даже меня это затронуло! Даже мы с тобой не можем не чувствовать совсем ничего только потому, что людям вокруг нас эмоциально плохо. Наверное, тут дело все-таки в нервах; ты бы знал, как за тебя переживали! И я тоже.       К концу тирады тревога вновь вырисовывается на веснушчатом лице, пальцы все продолжают мучить рукав, а зрачки бегают. Но не как у Карла – безумно, а как у человека, крайне чем-то обеспокоенного.       Лололошка снова кивает.       – Может, из-за резкой смены обстановки?.. Ну или типа того. Ты понял, короче, – предполагает он. – Все равно должно пройти время. От таких... Эмоциональных потрясений так просто не отойдешь.       Чед тоже соглашается. Это почти та же мысль, что он пытался донести, только немного в другой формулировке. И он говорит:       – Они к переменам не готовы. Никто не готов.       Лололошка соглашается и снова кивает. А потом они с Чедом приходят к общему выводу: нельзя забивать. На друзей, на эмоции и вообще на все – через день похороны, а психика трещит по швам. Даже если это не совсем так, и на круги своя все вполне себе вернется. А все же забивать нельзя.       Лололошка знает, что делать. Вернее, он предполагает, что делает все правильно. Что не навредит, не сделает только хуже. Колючая иголка в его сердце нещадно дырявит плоть и, наверное, не исчезнет уже никогда, порождая нескончаемую тревожность. И темнота так и будет давить каждую ночь, и чудиться будет смех.       А все же Лололошка возвращается в свою комнату. Кошка послушно следует за ним, ни за кого больше в блоке не цепляясь. И она тоже хандру подхватывает, смотря печальными глазами. И Лололошка открывает для нее двери.       Комната – серая. И холодная.       Дилан постель так и не убрал. Более того, он с нее даже не вставал, по-прежнему бессмысленно втыкая в телефон. Лололошка вздыхает.       – Ты живой вообще? – спрашивает.       Сосед отнимает взгляд от экрана, но молчит, глядя вопросительно. Теперь черед Лололошки возмущаться и закатывать глаза, однако он этого не делает, а глядит в ответ – настойчиво.       В конце концов, когда молчание становится почти что неловким, Лололошка нагибается к полу, под животом берет Абилку, недовольно ворчащую. Садит ее на кровать, возвращает Дилану кошку. А она оказывается очень даже не против и жмется к его груди. Мурлычет что-то.       Дилан оттаивает настолько, что обнимает ее, гладит лоснящуюся шерсть. Даже улыбается совсем незаметно, уголком губ – Лололошке. И к нему же обращается:       – Я реально рад, что ты живой.       И тогда Лололошка выдыхает, наконец успокаиваясь.