Поворачивай вспять

Андрей почти спокоен, когда думает о девятнадцатом июле. Девятнадцатое – это концерт памяти, последующий тур с ним же по разным городам, и, если повезёт, получасовая оглушающая темнота на вечерней кухне, когда он бессмысленно пялится в горящие окна дома напротив и ощущает на губах горький привкус водки. Девятнадцатое – это, собственно, свершившийся факт, отдающий глухим стуком закрываемого крышкой гроба. Андрей, доживший (переживший) до очередного круглого десятка, факты принимать умеет. Гораздо больше он ненавидит восемнадцатое. Блядский день, который всегда будет накануне, который крысиным ядом отравляет внутренности, складывая кишки в мог успеть. Блядский день, когда, если подумать взрослым рациональным мозгом того, кто дожил до очередного круглого десятки, изменить он нихуя не мог. Ни-ху-я-шень-ки. Или всё же мог? Или всё же может? Андрей перекатывает эти мысли стеклянными шариками в черепушке, морщась от накатывающих волн головной боли. Часто, если такая возможность, конечно, представлялась, такие приступы он предпочитала глушить под теплыми струями душа и последующим отмоканием в ванной, но пойти в ванну восемнадцатого – это, знаете ли, через чур. Уж лучше добить печень всеми обезболами, найденными в домашней аптечке. - Пройдусь, - бросает он Агате, натягивая совершенно не панковские кроссовки в коридоре. Да какой из него вообще панк и был-то, даже в лучшие годы. Ё-моё, а не панк, как говорится. - Надолго? – Агата приваливается плечом к дверному косяку и смотрит на попытки Андрея завязать шнурки трясущимися руками. Оба знают, что в любой другой день она бы опустилась на колени рядом и накрыла своими ладонями его пальцы. Оба знают, что сегодня единственный день в году, когда Андрей этого не позволит. - Да так, - неопределенно машет рукой Князь, со свойственной ему недограцией выскальзывая на лестничную клетку. Дверной замок с глухим щелчком закрывается с обратной стороны. Андрей тяжело выдыхает. Июльский теплый ветер приятно треплет волосы. Князь думает о том, что, собственно, любит июль. Солнце любит, тепло, даже стремительно намокающую на спине футболку. Июль – это экватор школьных каникул, окончание подобия сессии в реставрационке, Голубково, белые ночи, гитары, музыка и тексты, тексты, тексты… Июль – это растрепанные влажные темные волосы, разметавшиеся на его коленях, миллион планов, теплое ночное озеро, светлые набережные. И блядская коричневая урна, при одном воспоминании от которой во рту неприятно сушит, а что-то в голове начинает бить набатом. Андрей тогда смотрел на неё и думал только одно: дайте, дайте, дайте. Сюда дайте, отпустите, блять, это же Мишка, нет, вы смеетесь что ли, это не Мишка, это ящик какой-то, в который разве что кошка влезет. Да дайте же сюда, на руки, ближе, к себе, не успел при жизни носить, так хоть сейчас, дайте, дайте сюда. Князь, тогда также доживший до круглого десятка, уже много лет как умел держать руки при себе. Как и понимать концепцию близости и статуса относительно покойного. Путаясь в собственных мыслях (не думай, не думай, не думай, нельзя забывать, никогда нельзя, выгрызай изнутри, только помни, помни, помни, думай) Андрей добредает до одного из небольших местных торговых центов со стихийно расположившимся рынком рядом. Последний Князь рассматривает даже с некоторым интересом: всё же разные диковинки среди пыльного хлама ему всегда нравились. С разных сторон с импровизированных прилавков на него посматривают одноглазые медведи, достаточно организованно стоящие за лотками продавцы мёда, потускневшие картины, какие-то старые книги, халаты в отвратительную розовую полоску. Ну никак филиал Уделки в лучшее её время. Помнится, они с Михой иногда любили заваливаться в это царство пованивающего старья и бесцельно шляться между рядов, переодически дергая друг друга то за край куртки, то за сумку на плече, а то, чего церемониться-то, прямо за еле торчащие из непоразмерно длинных рукавов пальцы. - Эй, Андрюх, смотри-ка, какие пластинки! Ра-ри-тет! Берем, да? Скинемся? Бля, а проигрывать их на чем будем? Да и ладно, лучше пива купим, да? - Мих, смотри-ка: нихуя ж себе карандаши! Да много ты понимаешь, это специальные, из угля которые делают. А? Нужны, конечно. Нет, это не тоже самое, что из костра! - Недорого отдам, - выводит его из собственных мыслей прокуренный голос. Бабка (да какая бабка, он тогда почти сам уже без десяти дед, выходит?) лет шестидесяти улыбается желтоватыми зубами и смотрит с удивительным талантом и прямо на Андрея, и куда-то мимо него. - Простите? – приподнимает бровь он. – Это вы мне? - Ну а кому ж ещё, касатик? Вас таких издалече видно. Да что ты морозишься, подходи, не стесняйся. Андрей мысленно пожимает плечами. Почему бы, собственно, и не подойти. Убудет с него, что ли? Бабка растягивает потрескавшиеся губы в подобие полуулыбки и широким жестом указывает на продаваемое барахло. Князь равнодушным взглядом пробегает глазами по старым журналам, какой-то видеокассете и ярко-красным детским сапогам. И как за такую торговлю их здесь еще местные блюстители закона не накрыли? Медовики-то, небось, в доле, а эта куда? Сапогами расплачивается? - Да ты не сюда смотри, - бормочет бабка, роясь где-то под устроенной на асфальте тканью, - во, вот это подойдет. На автоматически раскрывшуюся ладонь Андрея опускаются карманные часы на цепочке с широким циферблатом. Ничего необычного: явная подделка под серебро, поцарапанная крышка, откинув которую Князь замечает чуть надтреснутое стекло. - Спасибо, - почти искренне благодарит он, подавая часы обратно. Бабка проворно прячет руки за спину. - Э нет, ты бы, касатик, не торопился. Раз взял в руки, значит, предмет тебя уже принял, как назад-то возвращать? Ты не гляди смурно, что попользованные, это ж наоборот, значится, вещь хорошая, нужная, людям пользу приносила, понимаешь, да? Последний речевой оборот больно бьет наотмашь, проходясь звонким кончиком кнута по виску. - Сколько? – неожиданно для себя спрашивает он. - А сколько не жалко, - хмыкает бабка, наконец-то доставая руки из-за спины, - такие ж штуки – они бесценны. Не в плане, что ничего не стоят, а в плане, что цена им только владельцем и определяется. - У меня только безнал, - честно признается Андрей, - по номеру карты перевести могу. - Тогда так бери, а завтра занесешь, - машет рукой продавщица, - да не отнекивайся, ну что за люди пошли…Я, чай, не ростовщик какой-то, на проценты не поставлю. Бери-бери. Князь послушно опускает часы в растянутый карман. - Предупредить-то забыла, - внезапно охает бабка, - если вещичка-то начнет работать так, как самому не нравится, ты, касатик, не серчай, а просто, как бы сказать-то…Стрелки поверни вперёд аль назад, понял? Там уж сам отсчитаешь, как сердце подскажет. Андрей малодушно решает не уточнять и на всякий случай просто кивает. Явно не ему критиковать ни припизднутую манеру речи, ни наркоманские идеи. Наркоманские, хе-хе. Остаток бесконечно тянущегося дня Князь бесцельно шляется по окрестным дворам, покупает цветы Агате (урок усвоен: делай дорогим тебе людям что-то, пока они еще живы), долго курит у подъезда и смотрит повтор футбольного матча без звука. Восемнадцатое июля заканчивается, фальшиво обещая дозу моральной анастезии за вывозилово грядущих и предыдущих суток. Андрей в моральную анастезию не верит последние десять лет. Стопка водки, опрокинутая ровно в двенадцать, неприятно обжигает горло. Князь бессмысленно таращится в сумерки за окном (вроде только вчера белые ночи начинались, куда делись-то?) и плетется в сторону спальни. Сегодня закончилось. Завтра будет проще. Мишка, ты приснись, а?

***

Саша Щиголев относится к девятнадцатому июлю философски, успев за десяток лет пройти через традиционные отрицание (Мишка, ну как так, вы же за соседними партами сидели, так ведь не бывает, что б вы за соседними партами недавно, а теперь один из вас в гробу лежит), гнев, торг, депрессию (само слово Саня отрицает, больно надуманное и нарочитое, как все эти пришедшие из Америки финтифлюшки) и, какое-никакое, но всё же принятие. Саша Щиголев, тоже доживший до круглых цифр в возрасте, умеет принимать чужой выбор. Пусть даже и такой…долгоиграюще-летальный. Выбор – это вообще штука интересная. Сначала друзей выбираем, потом профессию, а потом выбираем все это не выбирать. Если уж говорить о сраных девятнадцатых, гораздо больше Саша Щиголев не любит девятнадцатое марта. Девятнадцатое июля отдает непоправимостью, неизбежностью, и прочими не. Девятнадцатое марта отдает глухой обидой, в которой Саша не готов копаться. Девятнадцатое июля занято, конечно же, Князевым. Седьмое августа между собой разделят флотовцы и Лёша. Каждому, как говорится, своё, на разговоры во снах и призраков, сочащихся из каждого интервью, Саша не претендует ровно также, как и на определенные даты. Начало девятнадцатого июля Саша Щиголев встречает, поглаживая бархатную корку школьного альбома с пожелтевшими фотографиями, который так и не открывает.

***

Андрей вытирает лицо мокрым полотенцем и без сил опускает на стул, чувствуя, как концертный запал и энергия покидают его пульсирующими толчками, как артериальная кровь из вспоротой осколками конечности. - Разъеб, - коротко комментирует Агата, клюет его в щеку и подает второе полотенце, взамен брошенному куда-то на пол старому, - как всегда, впрочем. - Разъеб, - соглашается Андрей и откидывается на спинку стула. Выпустив лишнее, тело впускает в себя приятную усталость, какая бывает только после самых лучших выступлений. - Помочь или за дверью подождать? – тактично уточняет Агата. Ну какая же всё-таки умница. Князь в целом всегда знал, что с этой женщиной выиграл в лотерею, вытащил счастливый билет, и что ещё там по метафорам. Сорвал куш? Пожалуй, так. Куш смотрит на него из-под длинных ресниц, не настаивая ни на одном из вариантов ответа. - Я сам, Агат. Ты иди. Я сам – это значит, что в этой гримерке на одного ему надо несколько минут смотреть в зеркало, пытаясь найти какие-то знаки, о которых он и сам не догадывается, и еще несколько – чтобы победить желание проехать по этому зеркалу кулаком. Рука в мелких белесых шрамах многообещающе зудит. Агата молча целует его в лоб и прикрывает за собой дверь. Андрей шумно выдыхает, подходит к шкафчику, достаёт обычные, не концертные штаны и привычно засовывает руку в карман в поисках сигарет. Пальцы утыкаются в металлический холод. Князь с удивлением извлекает из кармана потертые старые часы. Сигарет на месте не оказывается. Андрей кладет часы на гримерный столик. Черт, он же обещал к бабке сегодня зайти и денег за это чудо-юдо отдать. Ну ладно, сейчас, на обратной дороге…Или завтра, вряд ли человек, остро нуждающийся в деньгах, будет отдавать товар в долг. На крышке часов виднеется полустертое изображение птицы. Князь проводит по нему пальцем и нажимает кнопку снизу. Часы с характерным щелчком открываются. Обе стрелки равнодушно стоят на двенадцати. Полночь. Полдень. Середина или конец? Андрей аккуратно проворачивает ребристое колесико, наблюдая, как минутная, а за ней и часовая стрелки послушно проворачиваются назад. Горло резко затапливает чем-то вроде солёной воды, не давая сделать вдох и выдох. От нехватки кислорода в глазах резко темнеет. Изображение собственное лица в зеркале гримерного столика прощально мигает и меркнет. Андрей ухает в пустоту. Андрей слепнет и глохнет. Андрей, как царь из старых русских сказок, отдал бы пол царства за жалкий глоток воздуха. Андрей стоит на сцене, с которой ушел час назад, щурясь от света софитов.