Memento mori

— Сколько с меня? — Триста пятьдесят четыре кроны. Хотите пожертвовать шесть крон в фонд реабилитации спортсменов в трудной жизненной ситуации? — Такие есть? — Как видите… Ну так что? — Да, давайте. Не обеднею. — Спасибо за покупку! — До свидания! — сказал Лиам. Ещё одна партия свечек. Он уже потратил почти четверть зарплаты на них. На оплату жилья теперь еле хватит. Но это и не самое важное, никакая из мирских проблем не сможет сравниться с той раной на сердце, что осталась от вести о гибели великого человека. В последнее время весь распорядок дня был устроен так, чтобы с максимальной отдачей скорбеть по единственному усопшему. Во сне, во время еды, во время работы, в свободное время — всё во имя скорби. Лишь походы в туалет не входили в этот список, хоть и предпринимались бесчисленные попытки исправить данное недоразумение. Разговоры с коллегами и друзьями были исключительно относительно смерти гендиректора. Как ни странно, это никак не надоедало ни Лиаму, ни его собеседникам. Почти все сотрудники «Сюрстрёмминг-Дэйли» делали репортажи и статьи об одной единственной смерти. Внештатных корреспондентов у издания не осталось — руководство не давало публиковаться, если материал не касался «Nordic Mint». Из-за этого редакция стала терпеть убытки, но их можно было покрывать ещё долго — денег у компании было в избытке, настолько, что даже сокращать никого не нужно было. Даже те, кто был недоволен однообразностью тематики, оставались в штате. Единственным аргументом против желания уволиться было хорошее жалование, терять которое, не позволяла их собственная жадность. Но, такие люди всё же не бездействовали: к примеру, они пытались общаться с сотрудниками, пытались образумить их, в том числе и Лиама. — Пойми, наши читатели ждут совсем другого, — сказал Эдик. — И что? Каким образом это должно останавливать нас от нашей работы? — недоверчиво ответил Лиам. — Если у нас не будет читателей, то никому не будут нужны наши колонки о трагедии под скамейкой. Впрочем, они уже никому не нужны. — Абсолютно фиолетово. Мы это делаем не ради себя, а ради памяти. Этот человек заслуживает, чтобы его помнили. — Память никуда не уйдёт. Статую поставьте, улицу в её честь назовите, табличку на её дом повесьте, могилу навещайте. Но не нужно писать несколько дней подряд одно и то же. Мир не стоит на месте. Большинству уже плевать на девятнадцатую часть «советов, как пережить смерть»! — Во-первых, не девятнадцатую, а двадцатую. А, во-вторых, неужели вы, смотря на наш коллектив, не можете понять, насколько тема смерти беспокоит общество? — Да вы, кроме себя, ничего не видите! Надели костюмы гробовщиков и даже не снимаете их. Они воняют за километр! Вы разве не замечаете это? — Запах не должен вас беспокоить. Вы должны понять — по сравнению со смертью великой… — И вы ради неё готовы хоть в прогнивший труп одеться? — Вы следите за своим языком? Как вы смеете так говорить? — А потому, что вы ни разу не осмелитесь смотреть на себя со стороны! — Ничего подобного! — Да как вы не образумитесь! Вы понимаете, что… — Нет, не понимаю вас и ваше безразличие по отношению к другим. С меня достаточно. Не хочу я больше сегодня обсуждать с вами ничего. — Как хотите. Вот только, суровая правда никуда не уйдёт. Почти каждую неделю небольшая кучка несогласных пыталась увещевать других в бессмысленности столь долгой скорби. Успехов было немного — смогли лишь отстоять право стирать похоронную одежду, в которой все сотрудники редакции обязаны приходить. Но совсем скоро группа сможет убедить руководство отменить обязательные четырёхпроцентные взносы в фонд закупки гвоздик — шансов немного, но работа над этим активно идёт. Также они проводили своего рода забастовки: собирались рядом с кулером и кричали один и тот же лозунг: «кто купил туман — просто молодцы», имея в виду туман как символ недальновидности глав газеты. Главное — никого в редакции не преследовали за нежелание скорбеть.