Проект «Феникс»

      — Итак, Франклин, ты готов говорить?       Франк сдул с лица непослушную чёлку и скрестил руки на груди, всем своим видом сообщая: «С тобой нет».       — Как у тебя дела? — спросил доктор у листа бумаги, разложенного на столе.       Листок отвечать не стал, как и шестнадцатилетний пациент.       На самом деле ему нечего было сказать. Синяк во всю скулу и разбитые костяшки пальцев говорили сами за себя. Чувство несправедливости клокотало в горле. Будто он единственный в мире подросток, кто иногда решает вопросы при помощи кулаков. Возможно, он делает это чуть чаще остальных, но это же не его вина. Те придурки сами напросились. Никто не заставлял их открывать рты и изрыгать этими самыми ртами фразы из разряда: «Маму потерял? Или она не очень удачно пыталась смыть тебя в унитаз? А какие на вкус помои, которыми тебя пичкают в приюте?» Разумеется, у него внезапно возникло острое желание накормить ублюдков озвученными помоями. Самим же интересно было, какие они на вкус.       — У тебя есть друзья?       Наверняка между вопросами доктор ещё что-то говорил, но Вуд его не слушал. Этот голос с чётко выверенной долей слащавости вызывал приступ тошноты. Иногда Франк задумывался: на самом ли деле врач способен хоть кому-то помочь, или же просто наслаждается чувством собственного превосходства? Весь такой собранный, в костюме и галстуке, с чистыми, коротко стриженными ногтями, ровной спиной и аккуратно подбритой бородкой. Когда он снисходит до того, чтобы посмотреть прямо ему в глаза, выражение лица такое, словно он видит волос в тарелке с супом.       Что ж, это очень взаимно.       Доктор зарылся в кипу документов. Он всегда так делал, чтобы хоть чем-то заполнить тишину. Свет от вмонтированных в потолок ламп отражается в печатке на мизинце правой руки. Отвлекшийся от раздумий Вуд попытался прочесть, что там написано, но удалось рассмотреть лишь стёртые временем остатки гравировки.       Отчёты, медицинские справки, факты и цифры — вся его жизнь в руках этого человека. Он копается в них, как в каком-то мусоре. Впрочем, может, так оно и есть. Амнезия в раннем детстве, проживание в приюте, несколько попыток побега и драки. Много драк. Сюжет вряд ли можно отнести в разряд занимательных.       — Франк? Ты меня слушаешь?       Нет.       — Мы не достигнем прогресса, если ты не начнёшь говорить.       Франклин сменил позу на почти расслабленную, вальяжно развалившись в кресле. Будь у него во рту жвачка, он бы точно прямо сейчас надул и лопнул огромный пузырь — только ради того, чтобы посмотреть на реакцию доктора. Жвачки не было, что не мешало ему делать вид, будто он занят активным её жеванием.       Ему не нравились сеансы. Не нравился снисходительный тон, иногда спускающийся до откровенной жалости. Не нравились попытки залезть к нему в голову и расковырять беснующиеся мысли.       — У твоей агрессии есть причина.       Вуд выдавил кривую ухмылку. Конечно, есть. У всего есть причина. Но что может понять этот человек? Какую причину объявит виновной в его агрессии? Потерю памяти или то, что родители его бросили? Или влияние кого-то из приюта? Зачем он вообще с ним разговаривает, если очевидных причин сотни — выбирай любую. Сам Франк причиной избрал длинные языки тех парней из выставочного центра, которые не нашли ничего занимательного в экскурсии, зато придумали развлекаться за счёт сирот, которых решили приобщить к прекрасному. Оправдываться не хотелось, да и смысла в этом особо не было. Ему шестнадцать. Аргумент «они первые начали» перестал работать несколько лет назад.       — Ты так ничего и не вспомнил?       Франклин выразительно зевнул. Глаза доктора загорелись. Очевидно, ему было не так комфортно в тишине, как пациенту.       — Как думаешь, почему они тебя оставили?       Удар ниже пояса. Какой ответ устроит этого административного козла? Что он был настолько ужасным ребёнком, что мама отправила его в магазин за молоком, а пока он ходил, успела поменять замки? Или что отец вывез его в центр города и там оставил, а он был настолько туп, что не сумел вернуться обратно по хлебным крошкам? Откуда ему-то знать, почему? Он никогда не был в головах собственных родителей. Восемь или девять лет жизни он даже в своей голове отсутствовал.       Против воли на глаза навернулись слёзы. Франк не плакал от грусти. Так его организм реагировал на злость. Он даже тех отморозков избивал со слезами на глазах, совсем немного напоминая психа.       Доктор по-своему расценил выражение лица пациента и едва заметно победно улыбнулся.       Это взбесило ещё больше. Вуд с силой закусил обратную сторону щеки.       — Детей не всегда бросают, потому что не любят. И должен заметить, сами дети в этом не виноваты.       И начал что-то записывать. Франк поборол желание оторвать подлокотники и ими же переломать длинные пальцы доктора. Записанный, этот разговор будет выглядеть так, словно врач действительно сопереживает пациенту и пытается ему помочь. Наверняка будет и аудио-запись, просто он не видит пишущей аппаратуры. Доктору дадут премию за работу с трудным подростком, и никто не узнает, какими взглядами он награждал этого подростка во время сеанса. Ни одна запись не передаст ту степень презрения и отвращения, что скрыта под маской учтивой улыбочки.       — Есть и хорошие новости.       Правда, что ли? Кто-то заложил бомбу под дверь этого кабинета, и осталось чуть больше десяти секунд до того, как все развешанные на стенах сертификаты превратятся в щепки? Других хороших новостей Вуд был не в состоянии представить.       — Никто не стал писать заявление. Слышал, ты хочешь поступать в полицейскую академию? Любые судебные разбирательства могут плохо сказаться на твоём будущем.       Лучше бы бомба.       На лице доктора так и читалось: «Я могу передать запись наших сеансов куда нужно и лично перечеркнуть твоё будущее, мелкий ты говнюк». Если бы он только знал, как сильно ему плевать на полицейскую академию! Когда его спросили, Франк просто не придумал ничего другого. Сколько людей в шестнадцать лет готовы точно назвать деятельность, которой хотят посвятить всю свою жизнь? Даже если процент таковых не нулевой, он точно не входит в их число.       — Полицейские регулярно проходят психологическое освидетельствование. Ты знал об этом? И они точно не отмалчиваются во время таких бесед.       Какой нелепый шантаж! Да засунь ты эту академию себе в задницу! Франклин ни секунды не сомневался, что если с «призванием» ничего не выйдет, он сумеет построить отличную карьеру дворника или сантехника. Что? Кто-то же должен подметать улицы и чистить сортиры. Почему бы и не ему этим заняться?       Видно, доктор что-то такое прочитал в его взгляде и, оторвавшись от бумаг, развернулся корпусом к компьютеру, который занимал добрую половину стола.       Клавиатура стучала так, словно печатали на ней прямо у него в перепонках.       — Я понимаю, ты мне не доверяешь.       Так заметно? Сколько нужно учиться на мозгоправа, чтобы точно определять недоверие со стороны человека, который только и делает, что всем своим видом это недоверие демонстрирует?       Франк машинально коснулся мочки уха, где красовался пирсинг. Однажды он уже доверился одному человеку, и теперь у него дыра диаметром в четыре миллиметра, что только на словах кажется совсем крошечной. Когда ему делали прокол, Вуд орал так, словно ему как минимум отрезали ногу.       — Тебе страшно, потому что ты чувствуешь, будто один во всём мире. Ты защищаешься единственным доступным способом…       Франклин сжал кулаки, до боли впившись ногтями в плоть. Он понимал, что его пытаются развести на эмоции и, что гораздо хуже, у доктора это получается. Конечно, Вуд не собирался отвечать и на этот комментарий, но злость от него деть ему было некуда. Что вообще такие, как этот… чёрт, как же его зовут? — знают про одиночество и попытки защититься? Ему хотя бы раз приходилось прятать еду под матрасом? Или, быть может, он становился свидетелем того, как человеку насквозь пробило ногу металлическим штырём? Да если бы доктор увидел нечто подобное, то сразу умер бы от разрыва сердца. А он пытался остановить кровь, при этом соображая, как не получить наказание за побег и прогулку по стройке и чем теперь отстирывать джинсы. Врач пытается намекнуть, что здесь, в этом тесном кабинете, он в безопасности, но правда в том, что он нигде не в безопасности. Ни в приюте, ни на улице, ни в гипотетической тюрьме, дорогу в которую ему так отчаянно пророчат воспитатели. И уж точно никакие беседы не смогут внушить ему чувство защищённости.       — Ты ещё здесь, Франк? Не хочешь рассказать мне, как давно куришь травку?       Франклин прикрыл лицо как раз вовремя, чтобы не дать собеседнику считать его реакцию. Скептицизма в голосе доктора прибавилось, словно пациент в один миг из маленького, побитого жизнью мальчика превратился чуть ли не в серийного убийцу.       Вуд, конечно, мог промямлить что-то в ответ. Сказать, будто пробовал один раз и ему дико не понравилось. И вообще, это другие курили, а он просто рядом стоял и надышался. Вот только какой в этом смысл, если результаты анализов лежат прямо на столе?       — В будущем тебе придётся регулярно сдавать кровь на анализы.       Натянутый как струна Франк уже дышал через нос. От ярости он наверняка цветом кожи походил на перезрелый томат. Он даже мог поклясться, что волосы по всему телу встали дыбом, словно систематически получали удары током.       Вот же заладил! Будущее, будущее! Полиция! Экзамены! Блядство! Он что, похож на человека, у которого есть будущее? Даже если каким-то чудом станет копом, то вылетит после первого же расследования. Или получит пулю в лоб. И чем дольше он «беседует» с доктором, тем хуже понимает, какой из двух сценариев ему нравится меньше.       — Давай поговорим о твоих проблемах с самооценкой. Ты испытываешь трудности в общении со сверстниками и с противоположным полом, потому что считаешь себя хуже других.       Нет у него никаких проблем с самооценкой. Как и трудностей в общении с каким бы то ни было полом. Единственный, с кем ему по-настоящему тяжело общаться — это доктор в строгом костюме, пытающийся заставить его откровенничать.       — Что раздражает тебя больше всего?       Доктор замолчал. Франклин упрямо надул губы.       — Это же простой вопрос, Франк.       — Больше всего меня раздражает, когда парочки ругаются прямо на улице, а я пропустил начало и не знаю, за кого болеть.       Уголки губ врача едва заметно приподнялись. Очевидно, он был доволен тем, что пациент произнёс-таки первую за весь сеанс фразу, и его совершенно не беспокоило то, насколько нелепой она была.       — То есть если бы ты знал, с чего начинался спор, то раздражался бы меньше?       Отвечать на это он не стал. Вуд уже понял, что может нести любую чушь, а доктор захочет за это зацепиться, связать с тяжёлым детством и поставить галочку в дурацком отчёте. Плечо разболелось. И правое колено. А ещё он устал и хочет спать. Когда он был поменьше, эта фраза была панацеей от любых сеансов психотерапии, но как только перешагнул порог двенадцати лет, всем стало насрать на его сонливость.       — Ты должен достичь гармонии с самим собой и продолжать двигаться. Прошлое — это не то, на чём стоит зацикливаться.       Живи, иначе умрёшь. Примерно так звучали в голове Франка последние слова доктора. Банально, нелепо, не впечатляет.       После того сеанса были и другие. Вуд не мог вспомнить, сколько точно. В конце концов он получил бумажку, в которой было сказано, что он здоров и готов к самостоятельной взрослой жизни. Насколько это было правдой? Сложно сказать. Доктор любил спрашивать, о чём он мечтает, и Франк всё больше укреплялся в мысли, что мечтает лишь о том, чтобы от него отъебались. Чтобы перестали лезть к нему в голову. Перестали видеть в нём жертву. Перестали свежевать его душу и разбирать куски на отдельные микроэлементы. С этим он почти справился. Получил работу. Завёл семью. Стал достойным членом общества. Таким, что окружающим было совершенно плевать, что там под огрубевшей кожей самого обычного копа. Если честно, ему и самому было плевать. Ощетинившийся подросток, бунтующий на приёмах у психолога, давно вырос и сам превратился в того, кто возвращал домой потерявшихся детей. Пирсинг из уха он, к слову, вытащил, чёлку отстриг и перестал одеваться так, словно ежедневно присутствовал на похоронах. Впрочем, это там, в прошлой жизни, казалось значительными переменами во внешности. Ха! Теперь у него периодически вырастает грудь, он то худеет, то поправляется, иногда не может досчитаться пары-тройки зубов, а один раз умудрился сменить этническую принадлежность. Вот что такое по-настоящему круто менять себя.       Ржавый кран кашлянул, и вода приобрела кирпичный оттенок. Вуд дотянулся до ручки и опустил её вниз. Пребывая в раздумьях, он не заметил, как ванна наполнилась почти до краёв. Он сидел на дне, обняв себя за колени и бездумно пялился в стену. На бортиках всеми цветами радуги переливались этикетки шампуней и гелей для душа. На покрытых плесенью стенах собрались капельки конденсата. Франк огляделся. Мочалка была всего одна, в форме варежки, и выглядела настолько грязной, что невольно назревал вопрос: это она должна очистить кожу или это коже придётся чистить мочалку?       Хенрик затих. Совсем. И если за день до этого Вуд сумел бы найти в себе силы обрадоваться, то сейчас был растерян. Потому что и роль переводчика Волонтир исполнять отказывался. Франк не боялся, что его сосед по телу внезапно исчез, повторив судьбу своих собратьев. Нет. Он боялся того, что Хенрик думает. Анализирует произошедшие с ним события и ищет виновных. И что-то внутри ехидным голосом подсказывало — виновным объявят человека по имени Франклин Вуд.       Вздохнув, Франк осторожно поднялся. Его заметно покачивало. Мышцы размякли, он сам размяк. Голова кружилась. Франклин попытался вспомнить, не получал ли по ней за последние сутки и быстро признал, что получал. Ещё как получал. На животе красовался синяк. А ведь ещё не зажили последствия тюремных водных процедур. Грудь исцарапана. Вуд осторожно сжал колено. Пульсирующая боль быстро распространилась на остальную ногу. Такими темпами он не то что в Пекин, до соседнего дома добраться не сможет.       Кстати, Пекин. Сюин вроде бы что-то говорила, перед тем как позволить ему искупаться. Франк не разобрал ни единого слова, но по тону примерно представлял, что до него пытались донести. «Давай быстрее, или я засуну твою голову в микроволновку и поставлю таймер минут на десять». За дословность перевода он не ручался. Сколько он тут просидел? Явно дольше, чем рассчитывала Хао. Так почему она ещё не выломала дверь и не вытащила его за волосы?       Франк напряг слух. Тревога отозвалась новым приступом головокружения. Впрочем, у него довольно быстро получилось взять себя в руки, вылезти из воды и обтереться полотенцем. Бежать всё равно некуда. Возможно, это Перчатка наконец вспомнил о своих обязанностях и пришёл за разгулявшейся жертвой.       Франклин не расслышал никакого щелчка запирающейся двери, однако всё равно почувствовал, будто попал в ловушку, едва его ноги ступили на пол узкого коридора.       — Сюин?       Боже. Какой же он идиот. Ну кто издаёт звуки в таких ситуациях? Свет везде выключен, по помещениям разлита гнетущая, почти могильная тишина, а ты давай, кричи громче — возможно, так вломившемуся человеку будет легче прицелиться.       Вуд стиснул кулаки. Очевидно, ему куда сильнее не доставало Хенрика, чем он пытался себе показать. Иначе зачем начал выполнять его роль язвительного комментатора?       Вопреки всем подобным кадрам из фильмов, половицы не скрипели, дверь в гостиную открылась практически бесшумно, а единственным вырывающимся из темноты звуком был хруст его собственных костей. По телу бегали мурашки, и Франк невольно задумался: это непросохшие капли, мухи или тени усопших пришли упокоить его беспокойную душу?       — Да заходи уже.       Недовольный женский голос раздался одновременно с тем, как в комнате включился свет.       Только расслышав эти слова, сказанные на румынском с дичайшим акцентом, Вуд понял, что стоял, схватившись за ручку, и довольно долго прислушивался к происходящему.       Зрелище было… Занимательным.       Никаких следов драки, а они должны быть, если один человек спокойно сидит в кресле, закинув ногу на ногу, а второй связан по руками и ногам и стреляет злобными взглядами с пола. При этом рот Хао был перетянут каким-то своеобразным кляпом, больше похожим на металлический намордник.       Франклин вдруг снова почувствовал себя шестнадцатилетним парнем, который не знает, за кого болеть во время драки на улице, потому что пропустил, с чего всё начиналось.       Глория окинула его долгим взглядом. И это Феникс? Тот самый, что одним своим существованием вызвал переполох в пяти странах? Весь в ссадинах, с загнанными глазами и мокрой головой?       Нельзя сказать, что она сама под одеждой выглядела намного лучше.       В баре ей пришлось одним прыжком перепрыгнуть через стойку, удариться коленями о резиновый коврик, осмотреться, найти стекло в стене, соединяющее зал и кухню, и прыгнуть в него головой вперёд, слушая череду выстрелов и крики посетителей за спиной. Затем было бегство между металлическими стеллажами с посудой, атаки тем, что попадалось ей под руку, череда столкновений со всеми возможными препятствиями, некоторые из которых были людьми в поварских колпаках, попавшее в лицо одного из французов фритюрное масло и крики. Крики, крики и крики. Орали, казалось, все. Даже она сама несколько раз вскрикнула, только уже не помнит от чего: когда ей плечо вспороли ножом для разделки мяса или когда ударили дверью в лоб. В общем, Глория так же не могла похвастать идеальным физическим состоянием, но хотя бы могла скрыть это под самыми крупными из коллекции очками.       — Что тут происходит? — Франк всё же решил соболезновать Сюин, потому что искренне считал, что с ней он хотя бы уже знаком. — Кто ты такая?       — Садись, — Клетчер кивнула на промятый диван и вытащила сигареты.       По гостиной поплыл аромат фруктового дыма.       Вуд поправил попытавшееся сбежать с бёдер полотенце и устроился там, где ему было сказано. Незнакомка не была похожа на ту, кто приходит в экстаз, когда с ней спорят.       — Ну так что? — нетерпеливо проговорил Франклин. — Кто ты такая и что тебе нужно?       — Я пришла поговорить с тобой о Теории потока, — уверенным тоном отозвалась Глория.       — О Теории потока? — удивлённо переспросил Вуд. — Спроси лучше у неё, — он мотнул головой в сторону связанной Сюин. — Она точно знает больше меня.       Хао не понимала, о чём идёт речь, но кивок в свою сторону восприняла за угрозу и попыталась взглядом испепелить Франка. Глория на это только усмехнулась. Убивать глазами — это её прерогатива.       — Как много ты знаешь о проекте, результатом которого являешься?       — Ты мне льстишь. Я знаю примерно ничерта. Как ты меня нашла?       Клетчер насмешливо приподняла бровь, после чего сунула руку в карман. Так медленно, что Франк успел подумать, будто она тянется за пистолетом. Однако на свет извлекли всего лишь телефон. На двух пальцах не хватало ногтей, это не помешало посетительнице ввести код и открыть нужную запись.       Вуд второй раз за пятнадцать минут захотел назвать себя идиотом. Трансляция велась из камеры, где они с Хенриком однажды сильно поссорились и устроили драку. Со стороны это действительно выглядело как приступ шизофрении.       — А ещё ты заявлял, что обладаешь информацией на человека по имени Франклин Вуд и требовал встречи с неким Эмилем Санду. Найти тебя было гораздо проще, чем ты думаешь.       Вуд скрестил ноги, ощущая себя так же уютно, как если бы сидел на муравейнике.       — И что теперь?       Сквозь дым удалось рассмотреть скривившееся лицо собеседницы.       — Меня зовут Глория Клетчер, — она внезапно встала и протянула ему руку. — Проект Василиск.       — Франклин Вуд, — прошелестел Франк. — Проект как-же-вы-все-меня-заебали.       Однако на рукопожатие всё же ответил.       — Хочу показать тебе ещё кое-что, — Глория вернулась взглядом к телефону. Затем украдкой покосилась на Сюин и обратилась к ней по-китайски: — Ты уже получила новое послание?       Хао кивнула. Клетчер кивнула в ответ и потеряла интерес к связанной пленнице.       Перед ним появилась новая запись. Всё та же комната, всё тот же человек, сцепивший пальцы в замок и пристально смотрящий прямо в камеру.       — На этот раз без спецэффектов, — пропел Ян Ньюман, растянув губы в широкой улыбке.       Субтитров на румынском не было, наверное из-за того, что Глория и так прекрасно понимала английский. Вуд умоляюще посмотрел на неё. Клетчер остановила запись и быстро перевела всё, что успел наговорить любитель взрывов.       — Загадка. Птица, но без помощи она не взлетит. Она вообще не сможет взлететь. Путь в Поднебесную спалит её крошечные крылья. Время пошло.       Франк украдкой посмотрел на Сюин, потом на собственное отражение в очках Глории, а затем опустил голову на грудь.       — Что это значит? — сдался он, когда понял, что от него всё же ждут реакцию.       — Очевидно речь про тебя, — снисходительно отозвалась Клетчер, возвращаясь в кресло, после чего тут же закурила новую сигарету.       — Ну да… — понуро протянул Франклин. — Я всё время забываю, что мир каким-то невероятным образом начал вращаться вокруг меня.       Сюин задёргала связанными за спиной руками, явно намекая на необходимость высказаться.       Глория угрожающе дотронулась до дужки очков. Китаянка ей, в общем-то, не нужна, как и лишний шум, которого с избытком вокруг любого из проекта Вач, а уж в Сюин Хао и подавно.       — Что ты собираешься сделать? — встрепенулся Вуд, считав повисшее в воздухе напряжение.       — Избавить её от мучений?       — А как насчёт не застилать весь город трупами?       — Сомнительный какой-то план, — отмахнулась Глория.       — А у тебя какой план?       — Избавиться от Яна. Он привлекает слишком много внимания к проекту, а это мне совсем не нравится. Потом избавиться от тебя.       — Сомнительная какая-то последовательность. Я же прямо перед тобой. А до Яна ещё нужно добраться, — заметил Вуд.       — Ты — приманка. К тому же я пока не знаю, как тебя убить.       — А этот Ньюман должен клюнуть на приманку?       — Ты слышал, что он сказал? — Глория потрясла телефоном. — Он собирается взорвать самолёт. Очевидно, ему не очень хочется, чтобы ты попал в руки Теории потока.       — Самолёт?       — Что тут непонятного? Птица, что не летает — Феникс. Поднебесная — Китай. Дорога к Поднебесной, я полагаю, не должна была простираться по суше, а следовательно, ему нужен самолёт.       — Он собирался взорвать меня?!       — И всех, кому бы не посчастливилось сесть на тот рейс. Впрочем, не переживай. В Теории потока не дураки сидят. Наверняка они уже начали проверку в аэропорту.       — А что насчёт первых взрывов?       — В Берлине? Подозреваемые уже задержаны, только я не думаю, что от них будет много пользы. Мнемозина, который помогает Ньюману, просто невероятен.       — Ты хочешь сидеть тут и ждать, пока Ян сам за мной явится?       — Сам он не явится. Парень гений. Сумел просчитать всё так, что ему самому не приходится марать руки.       — В таком случае, ты ждёшь его помощника? Как собираешься бороться против того, кто меняет воспоминания? Что если он заставит тебя поверить, будто ты пекинес, которому срочно нужно совокупиться с мебелью?       — Я убью его раньше, — небрежно отмахнулась Глория. — Так и будешь сидеть без штанов? Одевайся. Прокатимся в одно место.       — В пейнтбол играть будем? — без особой надежды спросил Франклин.       — Я поеду, только если в меня будут стрелять настоящими патронами, — внезапно очнулся Хенрик.       Вуд вздрогнул. Что-то в голосе владельца тела не позволило ему поверить, что он просто шутит.       Франк вдруг нырнул внутренним взором в прошлое. У него была одна мечта за всю жизнь. Крошечное, легко выполнимое желание.       Чтобы его оставили в покое.       Возможно, он слишком мало усилий приложил. Оказывается, нужно стараться не только ради того, чтобы тебя заметили, но и право быть незаметным также требовалось заслужить.       — Проект Феникс, — кисло повторял он, натягивая штаны и оглядываясь в поисках футболки. — Птица, что способна восставать из пепла.       А её кто-то спросил, хочет ли она восставать? Быть может, пепел был её родным домом? Тихой гаванью, в которой она могла существовать в полной гармонии? Всем насрать на мнение безмозглой пташки.       — Что ты там бормочешь? — недовольно шикнула на него Глория.       — Пытаюсь не задохнуться от счастья и практикую дыхательную гимнастику, — отозвался почти одетый Франк.       В детстве Вуд фанател от Жака Кусто и мечтал стать исследователем дна. Когда стал старше, понял, что его дно может быть разве что социальным. И вот теперь он это самое дно пробил.       Прошлого всё ещё нет. Будущего тоже. Есть только кучка психопатов, которые перекидывают его с одних плеч на другие, как мешок с дерьмом. С чертовски дорогим, но всё ещё дерьмом.       — Хенрик, — даже внутренний голос показался жалким. — Хенрик!       Тишина в ответ была скорее уставшей, нежели зловещей, однако это ощутилось даже страшнее. Франк словно слышал, как скрипят шестерёнки в сознании Волонтира, и ему делалось дурно от мысли, что тот может выкинуть, когда закончит процесс обработки информации.       — Хенрик?.. — предпринял последнюю попытку достучаться Франклин.       — Ты долго, — уже не на шутку разозлилась Клетчер, склонившись над Сюин.       — Ты же можешь её просто здесь оставить? — спросил Вуд. — Она вроде как мне жизнь спасла.       Глория нахмурилась. Китаянка сама виновата. Потеряла бдительность и позволила подобраться к себе со спины. Ещё секунда — и Василиск раз и навсегда лишилась бы слуха, потому что Хао успела-таки открыть рот, только разряд тока оказался быстрее. Таким, как Сюин, нет места в нормальном мире. Парочка крикунов разнесла кофейню. Сама Сюин вызвала обрушение моста. Проект Вач слишком разрушителен.       Другого шанса может и не быть.       — Пожалуйста, — простонал Франк. — Зачем было её связывать, если всё равно собиралась убить?       — Не хотела разговаривать при трупе, — отрезала Глория, снимая очки.       Вуд втянул воздух носом. Он резко рванул вперёд, собираясь остановить бессмысленное кровопролитие.       Его словно парализовало. Клетчер машинально среагировала на нападение и обернулась.       — Какой же ты идиот, — наконец подал голос Хенрик.       Неестественно яркие зелёные глаза полыхнули. Рот Клетчер скривился от ярости.       Франклин почувствовал укол в сердце и машинально схватился за грудь, оседая на пол.       Перед глазами двоилось. Краем угасающего сознания он увидел, как Сюин заваливается на бок и бьётся в конвульсиях. Потом понял, что сам не сильно от неё отличается.       Тишина стала абсолютной, а вслед за ней мир погрузился во тьму.