Пророк

— Иззи, посмотри на меня, — Эдвард медленно, с опьяняющим трепетом тянется к чужой щеке, ведёт по ней вниз.       Только, для Иззи это было как движение ножом, но крови не появлялось. Взамен тонких полосок от наточенного металла, он чувствовал мягкость.       Нестерпимо, эти движения мешали всё в Иззи. Боль, наслаждение, запретную тягу к предмету обожания. Голову кружило хлеще, чем от запаха победы, от вида раскиданных тел, так могло кружить лишь от Эда.       И только здесь, в обширной каюте, с нелепыми дешёвыми картами и испачканными вязкими чернилами на письмах о выкупе, он мог позволить себе сокращать чужое имя.       И никогда больше ритуал не нарушался. Нигде с его губ не могли слететь три родные буквы, туманящие глаза, приводящие в дикий мандраж.       Это привилегия другого человека. Так казалось, пока собственное имя не упало с обожаемых губ. — Иззи, — голос звучал настойчивее, Эдвард тянет на себя, заставляя Иззи споткнуться о собственную ногу, выставляя руку перед собой.       Упираясь в спинку дивана, зажимая растрёпанные чужие волосы, он не поднимает глаз. Поджимает губу, и гонит мысли о том, что нельзя ослушаться.       Его сжимают сильнее, но нежности не меньше. Он чувствует, как на него смотрят, и, сдерживает язвительные комментарии о щенячьих глазах. Играет с огнём, чувствуя, какой он горячий.       И поднимает собственный взгляд, сталкиваясь, сражаясь с черными бесами. А они отбрасывают вилы, и тянут, тянут к себе.       Эдвард не настойчив, и Иззи это пугает. Больше, чем если бы его привалили, как сверху, на палубе, приставляя нож к сонной артерии, покрепче сжимая горло.       Он не умел разделять работу и… Дом? Эта каюта, только эти метры, отделённые стенами, впитавшие их запах. Ни Чёрной Бороды, ни даже Кракена, ни отдельно Иззи, потому что, ему одному тут не место.       Только их. Но, чувствуя его, он не мог выветрить образ Бороды, глядя на Эдварда. — Ну же, расслабишься? — подобно насмешке, Эд ведёт по чужим волосам, рукой скользит к шее и ниже.       Иззи чувствует, как рука ложиться на плечо, напрягает мышцы, а чужие пальцы шажками идут к локтю, и, мимолётно сжимают ладонь.       В таких мгновениях опасно растворяться, даже задерживаться рискованно, но по другому никак. Сейчас, когда кусочек Луны, стройный месяц, лучами танцует на коже, нельзя отступать. — Эд, за что? — Иззи не смеет закрыть глаза, встречаясь с непониманием.       Подлинным, да так, что он сам тушуется. Зачем говорит? Зачем испытывает трезвость чужого рассудка?       А если Эдвард сломается. Что, если он перестанет видеть грань, которую Иззи давненько не чувствует?       Нет, когда чужая ладонь горячим пятном отпечатывается на бедре, его призывают сесть. И он поддаётся. Снова.       Прижатый поверх Эдварда, удерживаемый родными руками, наконец освобождёнными от темного плена тесной кожи. Смотреть сверху на такое усталое, вымученное лицо… Это хуже, чем экстази.       Пусть на пару сантиметров, но выше, и сейчас это преимущество льстит. Хочется улыбнуться, позволить приподняться на коленях Эдварда, в одно движение приблизиться. Но, оно им нужно? — Оказывается, можно так, — Эдвард смеётся, когда Иззи наклоняется ниже, низом живота ощущая пряжку ремня, которая по его памяти так часто звенела.       Низкий смех у уха, если бы руки не блуждали по груди Эда, не цеплялись за каждую, так благородно предоставленную бляжку, было бы заметно, как сильно они тряслись. — Ты когда-нибудь думал, что по другому не значит неправильно?       Эд ждёт пару секунд, и только после прижимается губами к уху. Гладит рукой бедро, успокаивающе, когда чувствует, как нервно Иззи ёрзает.       Правда старается, потому что возбудить он может, никто не станет спросить, что Эд хорош. Но, в печонках сидит это возбуждение.       Это не то, что хочется дарить Иззи. Ему хочется отдать больше. Успокоить, показать, что в его жизни есть константа. Что Эдвард может стать этой константой.       Это важнее. Поэтому прикосновения не заходят далеко, борясь с желанием, ладонь соскальзывает на внутреннюю поверхность бедра. И отступает, когда чувствует, как Иззи напрягается, когда Эдвард слышит его вздох.       Он готов прострелить себе голову быстрее, чем смог бы оторваться. Но не ведёт рукой дальше, возвращает на колено, слабо сжимая. — У тебя был выбор, – Иззи выравнивает дыхание, боясь зацепиться глазами за ноги, почувствовать фантомный след прикосновений, – Был.       Он хочет скалится, может быть укусить чужую шею, проглядывающую меж воротника и бороды.       Но голос предатель, обречённость разливается по комнате и корабль в знак согласия качается на волне. Мебель съезжает, и, их диван бы тоже съехал, не упирайся Эдвард в пол.       Иззи чувствует, как ноги напрягаются и, смятение пробегает быстрой ланью, уплывая дельфином дальше, чем он полезет рыться в свои ощущения.       А его снова целуют, Эд сам приподнимает таз, ловя дрожащий вздох, легко прижимается к губам.       Ничего не требует, не сдвигая их ни на грёбаный миллиметр.       С ним как будто осторожничают, его жалеют. И Иззи противно от тебя, но откинуть голову, отшатнуться, это непростительные грехи. — Иззи, не начинай, — ничего не поменялось, но это был приказ, и тонкая нить, подобно тем, что режут Мойры, отличает просьбу от приказа — Это ни к чему не приведёт. — Эд, только теперь я могу называть тебя так, — пальцы накручивают мягкие, волнистые пряди, как по рефлексу, Иззи не может не нервничать. Даже зная, что сейчас, его принимают, его готовы послушать. А если не готовы понять, но простить за наглость, приласкать, может, подарить удовольствие. И виновник здесь не он. — И всё из-за кого?       В слух произносить легче. Как будто удавка дала слабину, Иззи обмяк, грузом падая на своего капитана.       Голова на плече, носом утыкаясь, ещё больше приводя в беспорядок волосы, он постыдно прячется.       У них есть время до утра. Как только сиреневое море, мягкие облака скроются, пропадёт любое подтверждение их диалога. Их безусловной преданности. Их созависимости. — Только твоя воля была избегать моё имя, — его не проклинают, он не видит, но чувствует, как смотрит Эд. Когда его рука оказывается на спине, проделывая те же манёвры, так же выводя щупальца, Иззи пытается вжаться в чужое тело. Но стереть из памяти этот голос, — Я думал, ты любил называть меня капитаном. — Я люблю обращаться к тебе. А ты…       Ему страшно. Заходить дальше, балансировать на доске, когда внизу виден спинной плавник акулы.       Как будто сейчас всё должно оборваться. — Я сделал выбор.       Иззи порывается вскочить раньше, чем осознает, как тело импульсивно дёргается. Он пытается встать, потому что вот он, ответ.       Эд не увиливает, но придерживается, как будто оставляет этот фальшивый выбор, фальшивую руку дружбы. Но о какой дружбе может идти речь, когда в полумраке он сидит на коленях своего капитана, отдаваясь каждому касанию?       Он принял вторую роль, честно принял, когда воткнул меч в Стида, а его объявили проигравшим. Когда Эд смог всего навсего пожать плечами, и хмыкнуть.       Отбросить, позволить выставить себя идиотом, закрыть глаза на насмешки.       Тогда, Иззи тоже закрыл, потому что правая рука есть правая рука, и никакие забавы этого не меняли. Но сейчас, оно изменило всё. — Иззи, не хорошо убегать, — голос вибрировал в висках, он был повсюду. Эд был повсюду.       Как будто у него не две руки, их восемь. И это не Будда, хотя он поклоняется, но это Кракен во всей своей красе.       И нужно хвататься за голову, Иззи тянет руки, в попытке накрыть лоб, закрыть глаза, когда всё вокруг начало кружится.       Корабль шатался сильнее. И никакой опоры не ощущалось.       Его как выбросили в открытое море. На произвол судьбы, такого как все. Нигде не особенного, ничуть не отличившегося. — Я устал тебе приказывать, — и Иззи возвращается к реальности.       Его руки не закрывают глаза, они сомкнуты, зажаты между тёплых ладоней Эда. Ледяные пальцы согревают, если бы он не знал капитана то, мог бы сказать, что с любовью.       Если бы Эдвард не знал Иззи, он бы спустил всё на тормозах. Плюнул, развернулся и ушёл. Дальше от проблем, постоянных, вошедших в жизнь на длительной основе. Но, это Израэль, и он не может.       Потому что видеть, как сжимая в руке пушку, натягивая перчатку, он порой смотрит на его разговоры со Стидом. Обычный переброс парой фраз, совещание, а если это шутки..... В этих глазах он не видел боли, и не увидел бы, если бы сильно постарался. Потому что там, для команды, для тех, кого так просто назвать кучкой придурков, он был свирепым.       Он заставлял хотеть себя одним видом, одним рыком, твёрдой командой. Непоколебимой верой в него, в Чёрную Бороду. И только иногда в Эда.       Ладони прижимают к груди, так близко к сердцу, что Иззи не потребовалось бы усилий, воткнуть нож. Прямо туда, где ребра ладоней сталкиваются с чёрной коженкой.       Но он не может. Для Эда не было бы страшным, неожиданным или даже неприятным, признание Иззи, что иногда такое желание правда возникает. Зудит на подкорке, раздражает.       Для него страшнее, если Иззи замкнётся в себе. По щелчку. И, этот животный страх то, что Эдвард не может побороть. Потому что он не знает. Как маленький ребёнок в огромных джунглях, шатаясь от дерева к дереву не понимает, как быть дальше.       Но он попробует всё, что приходит в его больную голову, потому что Иззи тот, кого сердце требовало рядом.       Потому что они похожи. Потому что друг без друга уже никак. — Я сказал, что всё может быть по другому, — Эдвард обманчиво спокойно выводит слоги, не торопясь, как будто смакуя момент. Играясь с чужими нервами взвинчаными казалось бы до предела. Но, раз капитан продолжает эту пытку, значит, силы поймать воздух есть, — По другому с тобой.       И что-то бьётся позади, а может, Иззи слышит, как что-то бьётся внутри него. Он больше не видит, чёрная пелена, успевшая подкрасться затягивает комнату. Его выбрали.       Эдвард перемещается, ложиться на диван, закидывая ноги на подлокотник. Неловко, медленно, наверняка неудобно. И снова тянет, ждёт, пока Иззи окажется сверху, чтобы положить свою руку на колючие, жёсткие волосы.       Подкатывает истерика, Иззи как рыба на суше пытается поймать остатки, сделать вдох, но судорога, громом раскатываясь по телу заставляет сжаться. Так нельзя. Его не выбирают.       Такого пункта просто не существует. Негде расписываться, ставить галочку, точку, крестик, что угодно.       Ему плевать, потому что это неправда. — Тебе придётся поверить. Хочешь ты или нет, — в первые Эдвард звучит успокаивающе. Как сказки перед сном, его голос это маяк, — считай до десяти, а на последней цифре, скажи, что ты предан. Что не сомневаешься, что веришь каждому слову, потому что чёрт возьми я вижу, что ты страдаешь. И не пытайся доказать себе, что ловишь с этого кайф. Хочешь ролей. Пожалуйста, перед публикой я могу воткнуть нож рядом с твоим сердцем, но здесь… Не думай, что ты просто звук. Ну что, раз?       Иззи вторит просьбе, шёпотом произнося «два».       Его гладят по голове, без поправки на пёсика, потому что хотят.       На три выдыхают вместе и Иззи вслушивается в чужой выдох, ощущая, как поднимается грудь Эда.       Остальные цифры не нужны, потому что он знает ответ. — До гроба. Только капитану, верой и правдой.       Эдвард ловит клятву, подтягивая, целуя, нежно и медленно. Он мечтает исправить то, что ломал с изощрённым фанатизмом.       «Когда целовал твои плечи, я Христа»… И больше не одной мысли в голове Эдварда не возникает. Только божественные образы. Потому что карты раскрыты.       Потому что не нужно больше блефовать.