Оставайся, мальчик, с нами

В этой деревне было мерзко, промозгло и до ненависти неприятно. Круглый год серость, холод серо-зелёного болота, незасыхающие лужи на дорогах, состоящие из перемешанной грязи с песком и свист ветра, качающий верхушки деревьев. Трава такая же бесцветная, как и небо, а деревья будто бы почти что лысые. Картинка была та ещё, не для всех. Для Дениса она была что ни на есть романтикой, которая его завораживала. Неважно, что тут настолько тоскливо, что повеситься хочется. И то, что у Дениса было своё искажённое мнение о красивом и прекрасном, тоже всё равно. Ему не нужно было считаться с кем-то, чтобы понять, что красиво, а что нет. Мнение было одно: его и неправильное. Это, кажется, распространялось на всё, что его окружало. Всё-таки, хозяин он или не хозяин? С такой логикой его мало кто мог понять, а некоторые не пытались, видя его действия, и считали их несуразными и неподающимися логике. В любом случае, Дениса все слушались и помалкивали когда надо, что ему и нравилось, будучи таким, как «хозяин леса». Макс был единственным, кто никогда не смог бы понять, что такого в этом «хозяине леса» и с чем его едят. Он приехал сюда за громким заголовком и чтобы утереть нос начальству, которое однажды слишком высоко задрало своё самозначимость. Максу хотелось адреналина в крови, приключений и понимания, что он важен, а не того, что его легко могут заменить другим болванчиком, который будет более шёлковый и покладистый. В исправно работающей системе всегда порицались те, кто по мнению системы, шёл не по алгоритму и мешали и себе, и остальным. Не хотелось выполнять однотонную работу до самой старости, прекрасно понимая, что твоё имя и фамилия никогда не будут значимыми. «Топи» — деревня кладезя загадок и того, чего Максу не хватало. Если кто-то спросит его, нужно ли было ему залезть в это болото, в буквальном смысле этого слова, по самую жопу, то он с уверенностью скажет, что да. Ему это было надо и даже очень. Будет стоять и бить кулаком в грудь, что это того стояло. Много раз здравый смысл пытался остановить его и умолял развернуться и на одних двоих бежать и не оглядываться. Но тогда ещё никто не знал, что дороги назад не было с самого начала, как только нога ступила на пустую платформу станции. С каждой стороны Макс слышал о хозяине этого леса. Всякий разговор был об этом и интерес пробирал до костей, пока тело не начинало ломить, а разум не заполнялся до отказа этим вопросом. Макс не верил ни в хозяина леса, ни сумасшедшим на отшибе дремучей чащи, поглощающей с головой. Когда Макс увидел хозяина леса воочию, желания остались те же: узнать, что тут происходит и с кипой материалов отправиться обратно в город, тыкая каждому, кто в него не верил, прямо в нос, что всё получилось и остался ни с чем явно не он. На странное поведение появившегося из воздуха хозяина леса ему было крайне всё равно. Он мог перечить, ругаться и хмурить брови, пока силуэт в леопардовой шубе молчаливо тенью сновал поблизости. Перед глазами у журналиста только материал, скандальные названия будущих статей и несколько тысяч интервью, по которым Макса заметят и покажут ему огромным откликом читателей, что он — не пустое место, а что-то более значущее, чем обычная марионетка. С тех пор это стало обыденностью. Макс тычется носом, как выдрессированная овчарка в поисках запрещёнки, куда не следует, а Денис смотрит со стороны и охраняет издалека. Кажется, скоро он точно сойдёт с ума, пока пристально наблюдает. У Макса были свои мечты и намерения, а Денис был готов с преданностью выполнить каждую чужую прихоть, потому что может себе это позволить. Потому что Макс нечто большее, чем глупая марионетка. Хотелось его сжать в своих лапах и никому не отдавать. Любить и любоваться, если Денис вообще способен к нечто подобному. Любовь для него была искажённой штукой. Если кто-то подумает, что романтичность в его понимании это долгие прогулки лунной ночью, подарки и кормление с ложечки, то вряд ли он с вами согласится. Ой вряд ли. Романтичность — дело тонкое и долгое. А Денис долго ждать не любит, а хочет всё и сразу, пока тёплое. Макс в очередной раз сбегал у Титова из-под носа. Так, что ищи потом по всей округе, пока не заметишь своего ненаглядного в какой-нибудь яме, кишащей ужами, да чем ещё похуже. И как только он успевает попадать в такие ситуации? Словно нарочно пропадает и потом его спасать. Глупый, дурашливый мальчишка. Как тогда, две недели назад, когда Макс только приехал, так и сейчас, фотографирующий ничем не примечательные виды раскинувшихся сосен и еловых деревьев. Традициям никто не перечит. Как всегда Денис появляется рядом. Как яркое оранжевое пятнышко на фоне зелёных пейзажей с затянутыми облаками небом. Макс, сидящий в раскоряку, чтобы отыскать что-то ещё в неровно стоящем дубе, пугается, когда ощущает на себе пристальный взгляд, который оказывается реальным, а не новым приступом участившийся паранойи. Титов стоит, облокачиваясь об ближайшую сосну из тысячи таких же, и улыбается так, как будто выиграл лотерею. А всё потому, что реально выиграл. К Максу никогда не мог он подобраться настолько близко, насколько он подобрался сейчас. Потянись рукой и сможешь прикоснуться к огрубевшей от нынешней флоры коже рук. Денис склоняет голову и наблюдает за застывшим журналистом, который только и мог, что повернуть голову и глядеть с ещё большим шоком на того, кто его покой нарушил, из-за плеча. — Тепло ли тебе девица? Тепло ли, красная? — спрашивает Денис, ухмыляясь, как будто натурально издевается. Манера его идиотская была издеваться и никогда не поступать серьёзно. Его вопрос можно было пропустить мимо ушей, но как бы Макса не трясло с чужой любви появляться не вовремя там, где не следует, в последние дни конкретно холодало, что заставляло задуматься: «точно ли хватит меня до зимы, если она наступит?». — Да как ты меня находишь… — шипит сквозь сжатые челюсти Макс, отвернувшись обратно к дубу, не представляющему никакой ценности теперь, и встал в полный рост, не зная даже, что делать сейчас. Хотелось сбежать снова и не видеть никого больше. Ну конечно. Как могло быть иначе? Макс всегда бежал, а Денис догонял, почти что хватая за щиколотки, утаскивая в своё болото по самые уши опять и опять. Макса не трудно было найти. Он всегда был как на ладони. Ты мог всегда им любоваться и почесать за ушком, нахваливая, какой же тот молодец, хоть и лезет постоянно, куда не просят, и потом ещё сверху материт хозяина леса, который не виноват в том, что чужой нос не туда сунулся. Не верил Макс ни в какую потустороннюю хтонь с одной стороны, а с другой стороны ощущение дикой паники, душающей его каждую ночь; и размытые тёмные, как тягучая нефть, силуэты за окном позволяли задуматься не о том, о чём нужно. — Куда бы не ушёл, найду, — бред сумасшедшего, сказанный так уверенно, что поплывший от едкого одиночества разум мог в это поверить. Титов просто сумасшедший, никакого хозяина леса нет, а бабка, у которой Макс остановился, просто от смерти своего деда с катушек слетела и плетёт всякое. Он слышал много о некой нечисти, держащей всех в страхе, но не может же это оказаться кто-то, как Титов? Волосы русые сосульками, глаза непонятного цвета, то ли карие, то ли болотного оттенка, а сам он жилистый и худой. Самое страшное из всего образа только идиотская улыбка и неадекватно быстрое перемещение. Макс только несколько раз видел, как он ходит среди деревьев, а в жилых домах и не появляется вовсе. Он мог бы пошутить про то, что без разрешения дьявол в сени не зайдёт, но не до шуток было. — Долго стоять будешь? Не советую тебе задуманное вьявь исполнять, — Макс всё это время стоял как вкопанный, пока августовский ветер обдувал со всех сторон и холодил кожу. На дворе середина июля, а вечером уже темнеет как зимой. Это как отвлечение от мыслительнной деятельности спасает. Мозговой штурм столь огромен в голове журналиста, что, кажется, даже пугающий собеседник это заметил и почти по глупым застывшим глазам понял что к чему. Недели бежали ускоренно. День за днём, пока Кольцов занят в попытках уехать, а Хозяин Необъятной держит себя в руках и пытается не схватить зверушку за хвост и не увести обратно к дому, где теперь его законное место. Первая мысль была про дом бабки, чтобы Макс прекратил уже мельтешить перед глазами то на тропах, то между деревьями. Из Топей не сбежать, как не пытайся. Можно падать с верхушек елей, падать на церковный крест или подражать примеру местного батюшки. Не получится. Если Денис сказал жить, значит надо жить; и ничего ты с этим не сделаешь. В общем исчислении прошёл месяц, как Макс приехал в Топи, а, может, даже больше, кто его знает. Без сети, без интернета, без всякого контакта с внешним миром и это, по правде говоря, сводило его с ума. Первые недели он держался молодцом и старался думать здраво, а с его эгоизмом и упёртостью это получалось более чем. Жители Топей не говорили ему ничего путного и занятного, напротив, говорили слишком однотипно и только на вид семнадцатилетняя Ариша привлекала своей дерзостью, а так же и аккуратной грудью первого размера, на которую Макс позарился в одну из первых, абсолютно примитивно решив, что та захочет его так же, как он облизывается по её изгибам тела. Дальше всё стало катиться по наклонной, от чего желания ощутить нежную женскую ласку отошло на второй план. Не то, чтобы Макс сильно расстроился, да и компания Титова ему не мешала первую неделю, а даже развлекала. Тот не подходил близко, но вёл себя забавно, иногда нарочно показываясь. Вспоминая об этом сейчас, Макс уже совсем не помнил, за чем сюда приехал, и первые мысли о Денисе Титове были одни единственные: странный знакомый, никогда не заходивший в деревню без приглашения. Макса его компания как-то спасала от всей поисковой рутины, которая начинала надоедать. Вокруг всегда, в любое время суток было тускло, серо и мерзко, в чём можно было убедиться к концу второй недели, где начали складываться полноценные гипотезы всего происходящего, но и к этому добавлялось то, что Денис приближался все ближе. О нём не было известно абсолютно ничего кроме имени и фамилии. Ах, точно. Ещё прозвище — «Хозяин леса». Тот, кто главный здесь. Тот, кого все боятся. Об этом факте Макс знал только первую неделю, дальше вместо здравых умозаключений обрывки событий в голове. Впрочем, это всё, что было выяснено о нём, а дальше у Макса начала течь крыша хуже нынешнего, ведь Денис как будто следил за ним, оберегал, ведь как объяснишь отсутствие всякой лесной живности вокруг, а затем и почти заигрывал, если вырванные из контекста советских фильмов и мультфильмов монологи, аккуратные прикосновения, которые были изредка, можно так назвать. Человек по наружности и духовно странный, так ещё рассказать ничего путного не может. Он никогда почти внятно не говорил, от чего Макс всегда оставался в недоумении. Если дело стопорится, что значит? Максим Кольцов, родом из Москвы, журналист и похититель женской девственности, сказал бы тут же, что надо продолжать копать, но вот Макс, дёргающийся от каждого шороха спустя месяц без нормального социума в глухой деревне, не был на такое согласен и решение предстояло одно — бежать к чёртовой матери отсюда. Не вышло. Сумасшедшая бабка и несостоявшийся гей в леопардовой шубе ещё не вся потеря жизни. Макс колесил на машине около четырёх часов, пока не кончился бензин и силы, которые были потеряны в дороге. Где же он оказался? В Топях, мать твою! Не посреди леса потеряшкой, не за километр до вокзала, а там же, где начинал. Дороги, абсолютная каждая тропка и лужа вела ручейком к затхлой деревне. Сначала Максу казалось, что просто он свернул в один момент не туда и поэтому снова здесь, но это было не так. Походивши пешком, так скажем, он провёл эксперимент и понял, что дорога словно закольцовывает из одного конца в другой одного и того же места. Звучало нереалистично глупо, ведь журналист сюда как-то приехал, но Макс мог поклясться, что всё так и было! Просто так сдаться не было возможности. Он был обязан сбежать отсюда, и он сбежит. Если не по дороге, то через непроходимые болота, в которых будут утопать ноги, а Макс упёрто хвататься за деревья и, поднимая себя, идти дальше. Чем дальше шаг, тем сильнее верхушки деревьев бьются друг об друга сухими ветками, заставляя непонятному стуку погрузить Макса в эту меланхолию происходящего с головой, одновременно с потемневшим от тучевых облаков небом. — Нет... Ну нет, — ничего кроме мата сплошняком не идёт. Макс просто не верит. Он шёл не так долго, возможно пятнадцать минут, перед тем как увидеть перед собой просёлочную дорогу и через неё деревянные избы той же деревни. Это зациклившийся круг и вдоль и поперёк, заставляющий хвататься за кудрявые волосы, тянуть их из стороны в сторону, лишь бы понять как. Каким образом лесные дороги возвращают сюда. Этого не может быть, это нереально и никогда не будет ничем похожим на реальность. Если это не конец, то точно лимбо, в котором Кольцов либо сляжет без всяких сил, либо загнётся, не в силах встать. Смешно, ведь это всё одно и то же. Только руки Дениса самые настоящие из всего происходящего. Его прикосновения реальные и если раньше они были противные и мимолётные, то сейчас долгожданные и продолжающиеся. Макс сам не замечал, как начал тянуться. Возможно, Денису это льстило, раз он понимающе улыбался и позволял провалиться к себе в объятья, которые сейчас необходимы. — Ну-ну, не расстраивайся. Может, получится в другой раз, — а сам думает и прекрасно понимает, что не получится и никогда этого не будет. Эгоистичный когда-то московский журналист застрял тут навсегда, прямо рядом под боком хозяина леса, хозяина всего вокруг, на что бросается взгляд голубых очей. Макс хватается за Дениса мёртвой хваткой, будто бы пытаясь выбраться, думая, что новообретённый знакомый его вытащит. Наоборот, тянет назад, к ярко зелёному мху, выразительно стоящему среди болота. Осознание происходящего так быстро бьёт в голову, что Макс не может выдержать и выбраться из этого состояния самостоятельно. Все слова, когда-либо сказанные Денисом, бьют в голову с озарением. — Я умираю. Я умираю, Дениска, блядь, что здесь происходит? — Макс как в приступе паранойи или настоящей горячки пытается подорваться, уверяя в том, что умирает, а Денис, умиротворённый и безмятежный, тянет его обратно на мох, укладывая его голову себе на колени. Макс бледный-бледный, почти что зелёный, словно воздуха ему критически не хватает, пока на лбу красуется холодная испарина. С какой-то стороны и правда похож на мертвеца, который вот-вот закроет глаза и заснёт вечным сном, но Денис вряд ли позволит. Ни Денис, ни Хозяин Леса, коим он являлся, не позволит умереть от приступа. Он видел как воодушевление на чужом лице сменялось на отрицание, злобу, торг и отчаяние, которое теперь предстояло поменяться на принятие. Денис, облокотившись об молоденькую сосну за спиной, гладит взмокшие кудри, успокаивает как ребёнка, заставляя прекратить дёргаться. И Макс прекращает. Лежит, громко дыша, и старается прийти в себя. Это не так легко как кажется, ведь сердце стучит бешено, стук, стук, стук, стук… И раз за разом гоняя кровь с адреналином. Денис великодушен и рад помочь своему птенчику в золотой клетке обустроиться покомфортнее, но у всего есть свои ограничения и некоторое табу на истерики у Дениса, сидящего на пригревшемся мху, имелось. Велика его любовь, но не радушна на лишние крики. Макс это понимает на собственном, моральном уровне, и не перечит. Дышит всё так же прерывисто, но прекращает лишнюю истерику, принимая ухаживания, если поглаживания по голове, которая лежит на коленях успокаивающего, можно трактовать как ухаживания. — Теперь понял? — совсем ласково интересуется Денис, когда первая волна накатившей паники ушла. Максу не надо лишний раз разъяснять, он кивает, продолжая глубоко дышать. Время, место, абсолютно всё прекращает существовать. То ли это реальное принятие или безысходность — он сам ещё не знает, но один только кивок удовлетворяет Хозяина Леса. Сыто улыбаясь, Денис кончиками пальцев ощупывает чужое лицо: потеплевший со временем лоб, щёки, нос и подбородок. Черты лица у Макса необычные и Денис то и дело останавливает свой взгляд то на бровях, то на ямочках на щеках, то на губах, которые неосознанно хочется поцеловать. Не от всепоглощающей любви, просто интереса или, быть может, вознаграждение за особенную осознанность. Если план Дениса состоял в том, чтобы сначала довести приезжего до истерии, а затем трахнуть, то, можно сказать, со своей задачей он справился. Макса никто не заставлял, не пытался содействовать со стороны, о чём утверждать сложно на самом то деле, но он действительно смакует вкус здешнего болота и брусники, чувствующейся терпким запахом и вкусом на губах Титова. Макс подымается на колени, не ощущая ни особой причины собственных действий, ни отвращения от того, насколько же Денис пропах этим местом. Затхлый запах тресины и мха, который не отвращает, а заставляет притиснуться ближе. Тот и не против, сжимая в своих лапищах и отвечая на скромные попытки поцеловать. Человеческое тепло намного жарче костра или летнего зноя. Дениса это более, чем удовлетворяет. Он оглаживает лопатки, именно что лапищами, Макс ощущает, что не человеческие это руки. Пытается правдоподобно испугаться, но не получается. Запрокидывает голову и разум плывёт, пока по ощущениям длинный язык ему всю шею вылизывает, каждую ямку и кадык. Для Макса это могло быть ничто, но Денис ощущал себя запасливой белкой, которая собирала себе всякую труху от семечек всё это время, а сейчас принесла в дом значительного размера жёлудь. Это одержимостью не было. Сначала простой интерес, а теперь Хозяин Леса сжимает в объятьях кудрявого журналиста, приехавшего за шокирующими заголовками и статьями. Он может себе позволить, хоть лично Макс вряд ли получит что-то шокирующее, кроме члена во рту. От каждой новой царапины на теле внизу шипят, а Денис, чьи глаза горят от возбуждения, совсем не до этого. Он залюбит и залеет, пока не надоест, пока не будет сыт. Макса крутят по всякому. Сначала Денис обнимает его и неуклюже старается раздеть, не прерывая контакта кожи с губами, затем выцеловывает ему живот, неплохо оценивая комплекцию чужого тела без одежды, перед этим перевернув к себе лицом. Лицо Макса красное, взгляд затуманенный и обалдевший от такого, но ни на что не протестирующий. Денис ловит каждый взгляд и улыбается своей нечеловеческой улыбкой, хотя те, изначальные очертания были ещё различимы. Он присваивает себе неспеша, облизываясь и примыкая губами к оголённой груди, ключицам и шее. Снизу вверх ведёт прикосновениями, а Макса уже трясёт от перенапряжения. Постанывает тихо-тихо и без сил падает на живот, когда Денис ему позволяет. Он щекочет лопатки кончиками острых ногтей, оставляя яркие полосы, как доказательство, что не только лес, но и всё, что есть там, принадлежит ему. И Макс, уже не протестующий, а растекается на мху лужей, потому что мозг плавит так же, как возбуждение пульсирует внизу, тоже. Его сломало окончательно, и он не хочет приходить в себя. Голова раскалывается, а снизу живота сплошной бардак, связанный тугим узлом. — Пожалуйста, — отчаянная просьба умирает в хриплом стоне. Денис нависает сверху и душит, слизывая каждый вздох и стон, пока Макс не запротестует, пиная оголившимися ногами. Не попытается начать выгибаться как уж, стараясь уйти от удушающих его рук. От Титова осталось лишь имя и очертание человеческого силуэта. То, что должно пугать и заставлять бежать, Макса возбуждает. Больной и сломленный он тянется и получает столько, сколько ему позволяют. Гамма ласки порционно и грубые движения, выбивающие воздух из лёгких. Если Макса спросить, понимает ли он вообще, что происходит, то он с уверенностью промямлит, что нет, хотя на подкорке осознаёт, что его насилуют, и ему это, что самое страшное, нравится. Сам не осознаёт как, впервые излавливая воздух лёгкими. Макс дрожит как в новом припадке, но тихий шёпот Дениса над ухом заставляет быть в сознании и концентрироваться на дыхании. Только после этого они продолжают и на ослабевших руках Макс переворачивается на спину, которую щекочет длинный мох, перед тем как мир совсем меркнет, чтобы заново прояснится в неожиданный момент. Туман в сознании снова проясняется и Макс ощущает и видит странную картину, о которой он не особенно задумывается, ощущая удлинённую руку на собственном органе. Чужой член толкается ему почти в стенку горла, от чего любой другой может подавиться, и Кольцов давится, но не отступает, закрывая глаза на любой собственный рефлекс и понимание, что это ненормально. Лижет и сосёт не хуже всякого другого, если у Дениса эти другие вообще были, поглощаясь в момент с головой. Тем не менее Денису нравится. До одури доставляет держать за длинные тёмные кудри и вбиваться в узкий рот, который безвольно рад стараться. Слезы застилают голубые глаза. Денис звуков не издаёт, от чего непонятно, что он чувствует, но неоднозначно уркает, наблюдая как в уголках глаз Макса скапливаются слёзы, и не от желания заплакать, лишь бы можно, а бессилия и мысли позорно кончить без всякого движения в сторону собственного удовольствия, а не чужого. Много Максу не надо, а Денис, чья рука, почти не старающаяся, лениво елозила всё это время по аккуратному члену, от разрядки которого Кольцова разбивает вдребезги, много и не даст. Тяжкое пробуждение встречает знакомыми стенами деревянного домика, кровати напротив и, на удивление, сидящего в ногах Дениса. Макс, если честно признаться, ощущает себя настолько дерьмово, насколько только мог чувствовать. Душу оттрахали, тело затрахали. Или наоборот? Он особо разбираться не хочет, вымученно простонал и сел, о чём мог бы пожалеть, но та часть, которая должна была ожидаемо болеть, совершенно не выдавала никаких признаков, что что-то не так, пока горло саднило, а голова раскалывалась как от непросыхающей пьянки. На первый взгляд и хозяйки дома не было, а вместо неё Дениска-в-рот-ебись-ка, которого, Макс пока не понимал, ненавидел или относился так же как раньше — нейтрально. Хорошо, что тот молчал, не навязываясь, плохо, что вообще сидел рядом. Макс и так старался кое-как воссоединить все отрывки вчерашнего воедино, так ещё и Титов стоял над душой и мешал всему мыслительному процессу. — Ты долго пялить будешь? — голос у Кольцова хриплый, словно у заядлого курильщика, от чего глаза расширились, и он тут же схватился за горло, но так и не смог понять, кроме ноющей боли, что не так. Денис напротив улыбнулся. — Тебя это смущает? — самый наитупейший вопрос, который можно было задать по утру. Где-то на уровне «Ты что, спал?», только ещё более глупый. Макса смущало абсолютно всё! Только и выразить это надо было правильно, что уже затруднительно. –«Пиздец» – одно единственное, что пронеслось в голове, но вслух так и не было сказано.