То, что хочет живое

Сербии нравилась хорошая, тёплая погода, а ещё нравились птицы. Парню они казались всегда такими красивыми, летящие по воздуху, с этими великолепными крыльями, которые омывал ветер в полёте. Несомненно, они не были бы для него настолько красивыми, если бы не летали так по открытому небу — огромному, даже будто безграничному. Они не были бы красивыми, если бы не выглядели в глазах серба такими поистине свободными. Хотелось бы ему иметь свои крылья и так же летать. Он мечтательно вздохнул и отвёл взгляд от широкого ярко-голубого полотна над головой и белоснежных птах в нём, продолжая вышагивать по Константинополю, соправождаемый несколькими турками. Их присутствие его несомненно раздражало и это было взаимно, Сербия был уверен. Но сделать ничего не мог, султан точно приставил их как охрану для гостя. Сербия знал, зачем Осман послал ему весточку пару дней назад. Причина по которой он это сделал была до нельзя очевиднейшая. Совсем недавно сербский народ начал вершить уже второе восстание против турецкого угнетения в Белградском пашалыке. Сербия, как прямое олицетворение этих территорий и этого народа, безусловно был причастен к этому. Он мог подавить восстание сам, более того, он мог избежать этого, только сам серб его поощрял, затеял его вместе с одним из своих выдающихся граждан, звавшегося Милошем. Он замечал потенциал в этом человеке ещё во время первого, к сожалению, провалившегося восстания и когда тот смог пережить его, олицетворение понял: "вот этот человек, который поможет добиться мне своего". Вместе с ним Сербия планировал восстание, сподвигал людей к нему и по его идее (очень разумной, почему серб сам не догадался, черт) смог провести пару встреч с Австрией и Россией. Их он провёл секретно от Османа, конечно. По крайней мере, ему так казалось. Однажды, возвратясь домой после ещё одной встречи с этим замечательным полководцем Милошем, Сербия снял субун, который вручил ему Осман ещё давно, лишая свою новую территорию возможности надевать собственную шумадию, и приметил конверт на столе у прихожей. Письмо лежало запечатанным и красивым курсивом подписанным — "Моему пашалыку от его султана". Раскрыв его, Сербии под ноги выпал перстень. Он в недоумении и при этом возмущении, поднял его и повертел в руках. Право, иногда он слишком сильно чувствовал себя какой-то жалкой султанской наложницей. Он не стал рассматривать эту вещь, отложив в сторону, и пробежался по паре строк, написанных внутри письма. Осман приглашал его в Топкапы, подчеркивая как хочет его видеть там и между строк даже намекая, что скучает. Серб тогда только устало и недовольно, морща густые брови, вздохнул, понимая что, возможно, он идёт на гибель, но решился — отправляться в Константинополь он будет. Османская империя явно каким-то образом прознал о его переговорах с другими великими державами и, возможно, ему уже даже было известно о только начавшемся восстании сербов. Он будет, мягко говоря, немного недоволен. Решил с нежной улыбкой Сербия. Тем не менее, страха он не испытал ни тогда, когда получил письмо, ни тогда, когда решил прийти к Осману, ни сейчас, приближаясь к его дворцу. Сербии в этой жизни больше нечего было бояться, и не такое переживал. Не важно. Всё равно, рамонда снова прорастет, даже если безжалостная среда засушит бедняжку. Когда Сербию провели до огромных каменных стен Топкапы с двумя конусообразными башнями, что, казалось, проткнут сейчас небо собою, огромные ворота отворились, пропуская его и сопровождающих-турков внутрь. Сербия уже давно тут не был. Снаружи дворец со своими холодными, каменными стенами выглядел совсем отчужденно и враждебно. Он казался таким многим, скорее всего, но для сербского олицетворения он являлся таким. Он зашагал, проходя ворота и затем слыша, как их медленно затворяют вновь. Он подумал, что неважно, что он чувствует себя в этой резиденции так отвратительно, будто ветер под кожу забирается и холодит собой плоть. В конце концов, он чувствовал себя так везде, даже на своих территориях, покуда находился под османским "крылом". Он усмехнулся. Нет, это однозначно были "клешни". Он встал посреди выложенной каменной кладкой дороги, разглядывая сад. Было всё-таки даже во владениях Османа что-то прекрасное. Весь сад был просто огромен и мог бы потягаться с безграничным небом, задумчиво изрёк сам себе серб. Растения, цветы, деревья и кустарники были расположены по всей окружности и были рядом и со входами в павильоны, и возле террас, и буквально на каждом периметре. Осман называл этот сад садом тюльпанов, но помимо их ярких бутонов Сербия видел высокие молодые виноградники со спелыми плодами, свисающими с них (очень хотелось сорвать и съесть немного винограда, жадно причмокивая — признался он сам себе честно и тут же себя проклял за такое) и красиво выглядящими рядом с клумбами цветов. Например, ярких красных гладиолусов или завораживающе фиолетовых ирисов. Серб будто правда околдовался этим садом и осторожно заступал вперёд по каменной тропинке, крутясь по сторонам. Он сделал шаг — великолепные апельсиновые деревья тянулись обнять его своими ветвями и он, было поверил в чудо, и чуть впрямь не потянул к ним руки. Шаг. Рядом его встречали пышные красно-белые георгины. Они выглядели такими пушистыми, что хотелось потеряться об них лицом, он бы поклялся, что так! Ещё один шаг. Тут уже его встречал кустарник жимолости со своими лепестками, похожими на паучьи лапки. Это смотрелось настолько мило, что он даже хихикнул в ладонь. Он аккуратно ступил на ногу, когда дошел до красивого большого фонтана, окутанного мрамором. Он подступил впритык к нему и заглянул внутрь колыхающейся воды. Она была настолько прозрачная и при этом нежно голубая, такая чистая, что хотелось нырнуть в нее с головой и, хоть утопиться, но не вылезать... Солнечные лучи красиво попадали на воду, создавая отблески и слепили глаза Сербии. Вода журчала, будто его снова околдовывали. Она пела, как сирена. Лучше, чем сирена... Ни одному тончайшему женскому голоску не превзойти было ее колыбельной, что убаюкивала разум и манила к себе. Она напела ему ещё раз, мягко дрогнув волной. Опираясь на мрамор, он медленно склонился вниз. Колдунья. —Неужели мой премилейший хочет утонуть в объятиях, да не в моих? —Руки серба соскользнули с бортика фонтана, когда его обхватила чья-то рука поперек поясницы и потянула назад, заставляя столкнуться с чем-то большим и теплым своею спиной. Сербия испуганно моргнул, растерявшись. Перед его лицом внезапно появился красивый нежно-фиолетовый цветочек с тонкими лепестками. Ими он пощекотал нос, находясь у самого лица. —Тебе нравится? Ты так блаженно рассматривал цветы. Этот я хочу подарить тебе, —Ласково зашептал голос на ухо Сербии. Сербское олицетворение уже успел зардеться от такого, приоткрыв рот, когда поднял голову наверх и увидел его. Склонившееся лицо Османа улыбалось сербскому лику. Мгновенно осознав, что, конечно, никто другой кроме империи это и быть не мог, серб вывернулся от руки Османа, поворачиваясь лицом к нему и отшатываясь назад. Он бросил на того гневный взгляд, а ему в ответ улыбались так же, будто он не дал понять, что султанское действие ему не понравилось. —Не трогайте меня так, будьте добры. И уберите свой цветок, я его не приму, Мой Султан,—Сербия скривился от этого обращения так же, как кривился многие года тому назад, если не более омерзительно. Его чуть ли не пробрала ярость и он был готов прямо сейчас начинать защищать свое право, хоть Осман даже не начал разговор ещё ни о чем серьезном. Нельзя было расслабиться. Османская империя лишь удивился на долю секунды, все же протянув ему этот цветок. —Minik kuşum, я знаю, что ты всегда такой прелестно недоступный, но, прошу, прими от своего Султана этот подарок. Я очень хотел бы, чтобы ты его взял, —Все так же ласково сказал он, но Сербии в этом предложении не понравилось, конечно, абсолютно все. Ни обращение, ни "прелестная недоступность", что просто являлась нежеланием, ни упоминание что Осман Его Султан, ни тем более "я очень хотел". Конечно, этот курац как обычно хочет, а ты выполняй, как зверушка. Речь никогда не заходит о том, чего Сербия хочет. И стоило не забывать, что сегодня он здесь именно поэтому. Он злостно фыркнул, чувствуя покалывающее раздражение в позвоночнике и зарождающуюся ярость в глубине своего, прожившего не один век, скелета. Как же этот мужчина его нервировал, не то слово. И все таки, Сербия протянул руку, забирая цветок из больших "клешней" Османа, как нарек их до этого Сербия. Он слегка коснулся шершавой ладони, напрягая плечи при этом, и притянул цветок себе с напускным, но максимально равнодушным видом. Он правда старался. Осман довольно улыбнулся и сербское олицетворение между делом взглянул вновь на чудесный цветок. В миг вся его чудесность стёрлась и дело было даже не в том, в чьих кровавых, варварских руках он побывал. Сербия отвратился. В цветке он мгновенно узнал настурцию. —Как мой маленький пашалык себя чувствует? —Спросил Осман, заглядывая в голубые глаза названного. Цветок, отданный Сербии окончательно заставил его проснуться так же, как и ярое презрение и гнев, испытываемые к султану. —Я думал, это причина того, что вы пригласили меня во дворец, мой Султан. Я думаю, вы знаете как я себя чувствую, —Ответил ему уверенным и холодным взглядом серб. Османская империя мгновенно сощурил хитрые карие глаза, приподнимая брови так, что белый тюрбан с золотыми цепочками и драгоценными камнями чуть не слез ему ниже лба, и усмехнулся совсем не по-доброму. А взгляд его, хоть и выражал улыбку, но стал совсем холодным. Сербии стало не по себе и он приготовился защищаться как словесно, так даже и физически. Он нахмурил тонкие чёрные брови и Осман позабавился этим выражением. —Почему же я не могу просто соскучиться за своей любимой Белградской территорией? —Он подошёл ближе, отчего сербия мгновенно от шагнул назад, выставив кулаки в защитном жесте. Он не хотел быть сильно самовольным, думая, что если восстание провалится, то последствия для него и его граждан могут быть хуже, чем после прошлого, но не мог позволять относиться к себе так... Так играючи, будто он глупец. Будто Сербия ничего не значит. Неужели Осман думал: "всё равно это ничего не значит. Всё равно он никуда не денется, всё равно останется моим"? —Я явно не твоя любимая территория. Он скривил рот, готовясь скалить зубы, как султан неожиданно отклонился назад, предоставляя ему больше пространства и не угрожая своей высокой тенью сербскому олицетворению. —Я предлагаю пройти внутрь дворца, kuşum. Он протянул ему свою большую ладонь, улыбаясь, но Сербия обошёл ее, не удостоив и взглядом, и приготовился следовать за Османом. —Çok asi, —Усмехнулся тот, старательно заглядывая в лицо своей территории, хотя он его игнорировал ещё старательнее, —Пройдём. Осман зашагал вперёд и Сербия последовал за ним, идя бок о бок. Они прошли по дорожке до огромных ворот и Сербия тогда подивился тому, что они заходят именно в эту часть Топкапы. Они прошли огромные Блаженные ворота и через колонный коридор достигли тронного зала. Принимать гостя здесь, тем более по такому поводу, было странно, но ещё странные было то, что Осман не собирался принимать его в зале. Они прошли дальше и когда они зашли в большую, просторную, с высокими потолками комнату, украшенную фресками с цитатами из Корана, перламутром, драгоценностями и слоновьими костями, с большим роскошным персидским ковром, он сразу же узнал в ней султанские покои. Тотчас Сербия смутился, пребывая в смятении. Он не был родственником Осману, и тем более уважаемой и великой персоной не был. Почему Осман привёл его сюда? Почему в свои покои? Он остановился прям у входа удивлённый, не зная что делать, вперив глупый взгляд в настенную роспись. —Мой драгоценный пашалык, не стой, проходи, —Легко подтолкнул его словами Осман, садясь на мягкую, однозначно бархатную, подушку в центре комнаты. Сербия очнулся, чувствуя себя невероятно скованно теперь и неловко. Он был смущён решением султана принять его именно здесь. Он робко двинулся в сторону низкого стола, аккуратно приземляясь напротив Османской империи на мягкую подушку, складывая ноги на индийский манер, а ладони кладя на стол. —Мой султан, почему... Почему мы пришли сюда? —Осторожно спросил он. Слегка растерянный взгляд Османа побудил его продолжить в спешке, —Я думал вы примите меня в Диванхане, ну или Тронном зале, возможно по вашей странной прихоти, но вы привели меня... —Сербии неловко было даже в мыслях произносить "покои", —В эту комнату. Османская империя, поняв в чем причина такого недопонимания, улыбнулся, закрывая на миг свои тёмные глаза, и стал разливать прозрачно-оранжевый напиток в две фарфоровые чашки. Сербия принюхался, учуяв какой-то фруктовый приятный аромат и при этом спирт. —Sevgili piliç, ты сам понял, о чем будет наше с тобой обсуждение, верно? —Сербия только легко кивнул, пока Осман пододвинул к нему наполненную чашку в узорах, —И ты определённо прав. Но я желаю, чтобы наша беседа не проходила в формальной холодной обстановке. Ты моя территория, —Мягко пояснил он своё желание, пока серб постарался не скривиться и правда вникнуть в его слова, чтобы понять в чем цели султана, —С тобой я могу иногда вести себя непринуждённо и проводить дружественный разговор, пусть и связанный с серьёзными вещами. Я надеюсь ты тоже. И я подумал, что такая обстановка поможет нам в этом деле. Я прошу тебя немного оттаять и опробовать этот напиток, —Он метнул взгляд на фарфоровую чашку. Внутренне Сербия лишь насмешливо хмыкнул от такого красноречивого "тоста". Он зацепил пальцами чашку, придерживая второй ладонью, и отпил немного. Да, определённо спирт. Но было это не так важно, как то, что этот напиток Сербия знал лучше, чем то, что Османская империя эгоистичный ублюдок. Сладкий привкус сливовицы растекся по горлу и он облизнул губы, чмокнув. Осман весь день крайне дружелюбен, хотя в жестах и мимике серб иногда замечает враждебные признаки — он их считывает лучше, чем любое письмо. Сегодня султан обходителен и даже вежлив, более того, он уважает личное пространство Сербии. Делает вид, что уважает. Даже любимый напиток Сербии принёс на их встречу, а это не простой жест — он тоже значит что-то. Османская империя явно хочет замаслить свой пашалык, только почему? Неужели сомневается в своей победе над восстанием? Пытается манипулировать Сербией, показывая обходительное отношение, чтобы тот забыл былые унижения? Или вовсе снова играет, воспринимая сербское олицетворение как ничто, лишённое собственной воли, над которым иногда можно потешиться? Сербия тихо стукнул стаканом по столику и потянулся за тарелкой фруктов, также лежащей на столе. Он закусил спиртовой привкус сливовицы абрикосами и виноградом, а затем, понимая что всё это время был одарён внимательным и улыбчивым тюркским взглядом, решил побыстрее приступить к делу. Так и сказал: —Мой султан, с вашего позволения, можем ли мы приступить к обсуждению? Осман отпил из своей чашки напиток и Сербия почувствовал некое облегчение (по крайней мере сливовицу не отравили и не подсыпали снотворное). Он спокойно поставил фарфор себе на колени и без колебаний сказал: —Конечно. Позволь мне сказать, kuşum, —Начал он, наклонившись к Сербии через стол и пытаясь дотронуться до его руки своею, но серб сразу же отпрянул, дернувшись, —Зачем? Зачем ты это делаешь, мой свет? Он так жалобно озвучил вопрос, будто жертвой ситуации был не зависимая и угнетаемая Сербская территория, а колонизатор-захватчик-султан в роскошном тюрбане и у которого драгоценности, Сербия не сомневался, есть даже в дупе . Поэтому и хамам украшен златом и бриллиантами тоже. Он тяжело вздохнул, понимая что с Османской упертостью использования любых манипуляций, даже если серб на них не поддаётся, этот диалог будет долгим. —Я думаю всё очевидно, мой Султан. Я хочу... Больше свободы, понимаете, —Аккуратно начал он, хотя, он, конечно, значительно преуменьшил. В реальности же, Сербия жаждал полной независимости и, по возможности, ползающего в грязи Османа. Но это уже так, после получения независимости, в подарок за труды сербские. —Я понимаю, alımlı, однако, я хочу знать, —Он так серьёзно посмотрел в лицо серба, что тот почти может и поверил бы в искренность, не будь он сегодня так решительно настроен, —Неужели тебе чего-то не хватало под моей опекой? Было видно, что Осман ещё не закончил свою мысль: он открыл было рот, чтобы что-то ещё сказать, но Сербия настолько возмутился этому заявлению, что не сдержал себя и язвительно кинул: —Я бы скорее сказал, чего мне хватало и хватает с вагон и тележку, —Он гладил пальцами края красивой чашки. Прикосновения успокаивали его иногда. —Я, пойми, боюсь отпускать тебя в этот большой мир. Ты такой маленький и беззащитный, совсем безоружный, minik kuşum. Я понял ещё после первого твоего восстания: твоя жажда просторов сильна, как у дикого зверя, но она же тебя и погубит, малыш, —Произнёс тот ласково, особенно уделяя внимание уменьшительно-ласкательным и, как ему казалось, комплиментам. Тут Сербия буквально бы взорвался, если бы имел такую возможность (к сожалению пришлось обойтись без неё), вместо этого, он вскипел как чайник, оскалив зубы, как дикая псина и чуть было не рявкнул в дополнение образа. Да как этот султанишка смеет так издеваться?! —Опасен?! Большой мир?! Погубит?!—Всё вскрикивал он без остановки, значительно приподнимаясь на коленях с подушки и склоняясь через стол к Осману. Тот смотрел на него взглядом сверху вниз, не терпящим возражений, но Сербии теперь было плевать. Он уже освобождается, так что может говорить что хочет и никто ему не помешает, —Да это ты меня губишь вот как минимум уже года два, будала! —Повышал он голос, пытаясь воззвать султана к разумности или человечности, —Да я не знаю, как налоги выплачивать! Они всё растут и растут, ты будто даже не собираешься остановиться, как дракон загребущий! Ты заставляешь моих людей восстанавливать твои крепости, а турки буквально насилуют моих сербов хоть на улицах! И это надо мной издевается вовсе не "большой опасный мир", —Злостно передразнил его Сербия, —А ты! Он всплеснул руками, хлопая ими по низкому столу. Осман спокойно смотрел на него, но от улыбки на его лице, как и от любых других человеческих эмоций, не осталось и следа. Сербия возвышался над ним, встав с подушки почти в полный рост, но султан всё равно смотрел на него так надменно, возвышенно, так покровительственно. —Присядь обратно, —Прорезал воздух стальным голосом Османская империя и Сербии ничего не оставалось, кроме как послушать его. Он медленно присел обратно. Не к добру это всё, но серб сегодня пойдёт до последнего. —Отлично, —Холодно оценил его послушание султан, —И так, пашалык, ты понимаешь что все мои действия всего лишь вынужденная мера после первого восстания? Мне нужно было показать твоему народу и тебе, kuşum, что нельзя просто так устраивать вакханалию и восставать против вашего заботливого султана. Нет, Сербия просто не мог слушать его речи больше. Этот ебаный эгоистичный выблядок, jеби га до колена, jеби га до краja листе блять, либо действительно считал все свои действия такими объяснимыми и оправданными, а себя чуть ли не святым, либо безжалостно пытался выставить серба виноватым и неблагодарным! И Сербия не знал какой из вариантов хуже! В душе стало тревожно от всей злости, что он в себе держит, как будто рой жужжащих букашек копается в его груди! Он постарался вытолкнуть выдох из лёгких. —Османская империя, —Впервые обратился он так официально, что было ему абсолютно непозволительно. Что ж, кто не рискует, тот не пьёт шампанское. Ну, или сливовицу — решил он и осушил чашку, продолжая говорить, —Мой султан. Я никогда не хотел быть зависимой территорией. Ни от кого. Я давал это ясно понять. Меня пыталась поработить Византия, с небольшим успехом, как вы знаете,, Болгарскому царству тоже хотелось меня захватить. Ему это удалось более успешно. Но знаете что? Да, я сейчас нахожусь под вашим влиянием, но не под византийским. И не под болгарским. И под вашим я находиться долго не буду. Запомните это, —Проговорил смело и чётко Сербия, чеканя слова как из автомата. Он больше не боялся. Помня свою историю и историю своего народа, помня его победы и поражения, Сербия был точно уверен — всё у них получится. Пусть не получилось с первой попытки, пусть может и со второй не получится, но это не важно. Они вместе смогут. Сербия сможет. Он отвоюет свою собственную территорию, отвоюет своё имя, власть над самим собой, и никакой самодовольный тюрок ему не помешает. Никто не помешал и не помешает. Он не боялся. Осман коротко усмехнулся, возвращая прежнюю улыбчивость и расслабленность, и сердце Сербии невольно дрогнуло. —Так ты рассчитываешь на Российскую поддержку, как в первый раз, пашалык? Сербия не удивился. Конечно, султан знал и о сербских переговорах. —Нет. Рассчитываю я только на себя, —Уверенно заявил он, не солгав, —Но Австрийская империя меня поддержала. Российская империя ответила, что рассчитывает выказать какую-то помощь в дальнейшем. Осман тихо чертыхнулся, нахмурив брови, на секунду убирая с лица улыбку. Сербия готов был поспорить, что он только что проклял Австрийскую империю, как злостного предателя. Затем, не став скрывать недовольства, тяжело вздохнул, зачем-то пригладив щетину на линии челюсти и потянулся руками к тюрбану. —У России Москва горела недавно, а ей видно мало, —Прокомментировал он, аккуратно снимая золотые цепочки и украшения с тюрбана, затем размотав его и сняв феску. Длинные чёрные локоны выпали из под головного убора и он дёрнул головой, отмахиваясь от лишних волосков. Масляные лампы в помещении, излучавшие приятный тёплый свет, отбросили блики на волосы Османа и те будто засветились золотом, таким роскошным, как и подобает султану. В общем, признать красоту османских локонов пьяному Сербии просто пришлось. Тюрок встал с подушки, подходя к большому резному комоду из дерева, стоящего возле его султанского ложа, и раскрыв один из ящичков, аккуратно вложил внутрь элементы своего головного убора. Пока он направлялся обратно к столу и гостю за ним, его волосы покачивались в стороны, пролегающие до лопаток. Сербии пришлось самому наполнить чашку новой порцией сливовицы из фарфорового, расписного кувшина. Осман, присев на подушку, потянулся к кувшину, пока тот был в руках Сербии и аккуратно коснулся его, соприкасаясь с пальцами своей территории. Серб дрогнул, когда кувшин перехватили, дабы наполнить свою собственную чашку. Но султан не придал этому большого значения, настолько спокойно, будто даже отстранённо, отставляя кувшин в сторону и принимаясь за новую порцию сербского напитка. Сербия не знал, что теперь говорить и как реагировать на всё это. Ему стало неловко, от мысли что именно сейчас Османская империя будто даже выглядит таким настоящим и искренним, каким его серб никогда и ни разу в этой жизни не видел. Точнее, это был вообще единственный раз, когда он видел Османа настоящим и искренним. Эти слова никак не вязались вместе и стояли друг от друга поодаль, будто параллельные, что никогда не пересекутся, но... Вот он, Осман, и вот его расслабленное, но какое-то печальное лицо. Вот, он неловко заправляет одну прядь волос за ухо, вот отпивает сливовицу без своей вечной ехидной улыбки, и даже постукивает пальцами по столу, сгорбившись, как нормальное воплощение! Будто естественный человек. Нет, это определённо не было нормально. Для него — точно. Сербии было ужасно неловко и он решил, что пора бы ему уйти. —Так ты не станешь сам подавлять восстание, да? —Будто обречённо спросил Осман, без тени эмоций в голосе, как выносил приговор, который не хотел выносить. Он исподлобья, будто даже робко, заглянул своими тесными глазами в светлые сербские. Сербия сжал руки на столе, тоже отхлебнув сливовицы. —Да. Не стану. Османская империя вздохнул, складывая руки на локтях, опираясь на стол. —Я буду вынужден ввести свои войска на твою территорию, мой пашалык, —Сказал он низко и тихо. —Я знаю. И я не пашалык, —Вид османской обречённости и смиренности, такой необычный и странный, однозначно некомфортный для Сербии, но удобный, чтобы им воспользоваться, побудил сербское олицетворение окончательно осмелеть. Османская империя недоуменно склонил голову. Никогда ещё его Белградский пашалык не возражал ему настолько, что отказывался от своего нового имени. Осману пришлось постараться, чтобы вспомнить его старое. —Мой Деспотат? —Нет, —Твёрдо заявил серб, —Я — Сербское княжество. Сербия допил остатки сливовицы в чашке и медленно поднялся с подушки, развернувшись к Осману спиной. —Я думаю, теперь мне стоит уйти, —Сказал он, шагая к выходу из комнаты, не оборачиваясь. Реакция султана его совершенно не интересовала. Он поставил точку. —Постой! Конечно, Сербия не собирался слушать такую нелепую просьбу, уверенно затопав дальше, но не успел он и двух шагов сделать, как резко был окутан теплом большого тела. Руки Османа схватили его чуть ли не в охапку, а сам он заметно сгорбился, потому что серб чувствовал, как голова султана прикасается к его макушке. Грудью Осман прижался к спине своей территории и так в итоге соприкасался с ним почти всем телом. Сербия впал в ступор, не зная как реагировать, ощущая себя будто на иголках. Он боялся сделать лишний вдох, а каждая клетка тела будто стала раз в десять чувствительнее, проходясь мурашками и покалываниями. Он чувствовал, как руки Османа сжимают его у рёбер и бока и он старается притянуть его ещё ближе, как будто это вообще возможно. Горячий выдох совсем рядом с коротко стриженным затылком, возле уха, добил Сербию и он звучно выдохнул. —Мой Султан? —Только и мог растерянно спросить он, не зная как даже вопрос поставить. Руки Османской империи заскользили по бокам сербского воплощения. Сербии очень нравилась рубаха, которую он сегодня надел к Осману. Белая, просторная, с вышивкой цветов и до бёдер. Но сейчас он пожалел, что не надел какой нибудь длинный тяжёлый кафтан вместо неё. Руки султана слишком быстро пробрались под нее и Сербия мгновенно задергался. Каждое едва ощутимое прикосновение заставляло его дрожать, будто он только что током ударился. Что за наглость! Сербию никто никогда не смел так трогать! Ни одна страна, от которой он когда-либо зависел не позволяла себе такого. Серб хотел было возмутиться, когда горячие губы прижались сзади к его шее и легко поцеловали. —Мой... Мой Сербия, останься, yalvarırım, —Прошептали ему прямо в кожу, заставляя волосы на голове чуть ли не дыбом встать. Сербия готов был поклясться, что ему стало теплее совсем не от только подействовавшей сливовицы. Нет, нельзя было терять бдительность! Он собирался сегодня поставить точку, показать свои чёткие намерения и уйти! Больше ему здесь делать нечего — решил он, поворачивая голову, чтобы показать своё неудовольствие. Чужие губы чмокнули его в уголок рта, пока пальцы большой османской руки аккуратно огладили живот и прошлись вверх. Сербия издал вздох, невольно выгнув позвоночник. Стыд прокатился по нему же, когда он понял, что его тело только что сделало. Он решил подать голос, наконец спрашивая, что это блять такое? Он раскрыл рот и к нему прильнули чужие уста, накрывая его губы своими. Сербия растерянно промычал в чужой рот, пока загорелые руки продвигались выше по туловищу. Осман успел пройтись по каждому ребру пальцами, когда дошёл до сербской груди. Сербия раскрыл рот, громко глотая воздух и опуская голову. —Мой... Мой Султан, —Начал он, заикаясь, больше сосредоточенный на том, как чужие руки оглаживают его грудные мышцы, случайно задевая соски, —Что... Зачем... —Он не мог сформулировать мысль, пока его шею тщательно выцеловывали, —Что вы собираетесь сделать? С трудом закончил он, дрожа, когда два чужих пальца на его груди оттянули сосок. Он схватился руками за чужой бело-золотой кафтан, пытаясь как-то ощутить контроль в этой ситуации. Все происходило слишком быстро. Слишком быстро Сербии становится жарко, слишком быстро сердце начинает биться, готовое сбежать так, как не смог этого сделать Сербия. Слишком быстро его щеки начинают гореть и в противовес этому слишком сильно ему не торопятся объяснять, что происходит. Неужели Осман думает, что такой внезапной то ли нежностью, то ли страстью, свалившейся как снег на голову, сможет его удержать? Может он ещё целое восстание прекратит из-за чмоков в шею? Сербия, пытаясь побороть внутренний стыд и беспокойство, упёрся руками в чужие, османские, надеясь так освободиться из хватки. Он дёргался, тихо шипя ругательства на сербском, но от этих бесполезных действий ему стало только ещё жарче. Османская империя повернул голову и затем серб ощутил чужие зубы на хрящике уха. Сербия тяжело дышал после попытки борьбы с султанскими руками и из-за разыгравшегося адреналина. Его лицо повернули за подбородок к чужому и губы коснулись сербской щеки совсем невесомо. Осман смотрел прямо в растерянные глаза своей территории. Он выдохнул в чужие губы: —Я хочу любиться с тобою, benim tatlı kuşum, — И потянулся к чужим губам, мягко сминая их в поцелуе, лаская голые бока серба ладонями. Сербия застыл, мгновенно заалев. Он, конечно, рассчитывал получить прямой ответ и не был глупым, догадываясь, что хотят с ним сделать, но то, насколько открыто Османская империя сказал об этом, и в какой именно формулировке... Сербское олицетворение совсем не хотел поддаваться таким глупым манипуляциям, но рука на его теле спустилась ниже, нежно огладив низ живота и он тихо промычал в чужие губы. Султан оторвался от его лица и завороженно посмотрел в синие сербские глаза. Этот эгоист явно довольствовался зрелищем и потешался над Сербией — так думал последний. Сербию охватил ещё больший стыд, стоило ему только вообразить сколько эмоций сейчас было написано на его лице и как беззащитно от шока и растерянности он выглядел. Он поджал покрасневшие губы, отворачиваясь от Османа, хрипло произнеся: —Я не собираюсь делать это с вами, —Он почувствовал, как колени задрожали, когда одна из рук султана развязала пояс на шароварах серба, а другая проникла под ткань и оцарапала ногтем тазобедренную кость. Сербия опрокинул голову назад, громко выдыхая сквозь зубы и жмурясь. Ему было безумно стыдно из-за того, что это происходило, но ещё больше стыдно из-за того, что ему это на самом деле не то, что не было противно, а даже нравилось. Сербия на самом деле из последних сил старался хоть как-то сопротивляться. Он ненавидел Османа и не хотел, чтобы тот воспользовался им в любом из смыслов, когда он в таком уязвимом положении. Но ничего не мог поделать, бедра сами дергались от жара чужих прикосновений. —Не надо, —Совсем низко проговорил осман, поглаживая дорожку из темно-русых волос к паху серба, чья спина от этого покрылась мурашками, —Не любись со мной, но дай любить тебя, sevgili piliç, ,—Осторожно попросил тот, стараясь заполучить чужое доверие, что, конечно, было невозможно. Но желание внутри серба больно скручивалось внизу живота и разум так хотел ему поддаться, что в ответ на эту речь, серб только сладко всхлипнул, внутренне все ещё безумно стыдясь всего. Не подобает ему так себя вести. Он услышал как Османы усмехнулся ему в коротко стриженную макушку, чмокнув туда же, а затем внезапно убрал руки, переставая касаться чужого тела и отстраняясь своим. Сербия вновь растерялся, собираясь повернуть голову в недоумении, как его самого целиком развернули лицом к Осману. Сербия посмотрел на него снизу вверх блестящими глазами и к нему наклонились, с улыбкой целуя. Осман лизнул его губу и Сербия вздрогнул, робко открывая рот. Чужие пальцы расстегнул его рубаху и та сползла до лопаток. Он хотел стыдливо прикрыться руками, но вместо этого подался навстречу, когда чужие руки вновь обхватили его тело. Османские длинные волосы щекотали его щеки и оголённые плечи, ниспадая на них. Одна из рук султана переместилась на щеку серба, нежно поглаживая ее большим пальцем, а другая на плечо, крепко обхватив. Он промычал, прижимаясь к чужому телу и нечаянно укусив за губу султана. Тот в ответ низко простонал в сербские губы и любовник его вздрогнул от этого. С чмоком Османская империя отстранился от своей территории, недолго любуясь им. Красные щеки, покрытые веснушками, что так шли сербу, его блестящие синие глаза стали похожи на глубокое море, губы покраснели, раскрытые и привлекательные, короткие волосы растрепаны и торчат в разные стороны, светлая кожа на шее так и манит окрасить ее фиолетовыми засосами. Они бы идеально смотрелись на Сербии — думает Осман. А напряжённые плечи и дрожащая подкачанная грудь с розовыми сосками так и просят обласкать их. Сербия краснеет ещё больше, пока его рассматривают. —Çok tatlı görünüyorsun, —Ухмыляется империя и Сербия теперь даже не знает жалеть ему, что он знает турецкий достаточно, чтобы понять это, или наоборот. Внезапно Осман подхватывает его на руки под колени и за спину, прижимая к себе боком, и Сербия рефлекторно обхватывает чужую шею, чувствуя себя максимально неловко. Вся его одежда медленно сползает и его полу-обнаженный вид смущает его сознание. Османская империя несёт его на руках, как самую драгоценную ношу, до своей просторной кровати с балдахином и кучей мягких подушек и аккуратно укладывает спиной на ложе. Сербию мгновенно зацеловывают: в лоб, в щеки, в нос, в губы и даже в закрытые веки. Он не успевает опомниться и начинает прерывисто дышать. Губы его султана спускаются ниже — на сербскую шею, начиная целовать и вылизывать ее. Он проходился языком вдоль, влажно целовал по периметру, жарко выдыхал в кожу и щекотал ее своими спадающими волосами. Сербия, не ожидая от себя такой реакции, громко застонал. Он округлил глаза от стыда, закрыв себе рот и поерзав на постели. Осман мгновенно оторвался от своего занятия и завороженно посмотрел на серба. Он расплылся в улыбке, довольный чем-то. —Как славно, что это твое слабое место, —И стал всматриваться внимательным взглядом в любовника. Сербия почувствовал, что у него задрожали коленки. От предвкушения или от страха — он не хотел думать. Осман наклонился вновь, раздвинув его ноги и помещаясь между ними, отчего его территория заалел. Султан стянул рубаху серба целиком с того и жадно припал губами к коже под челюстью. Сербия почувствовал, как кожу на том месте втягивают в рот, прикусив зубами, а потом лаская языком. Он глухо застонал в ладони, неосознанно дёрнув тазом вверх. Османская империя переходил на другие участки кожи, оставляя засосы и там, слушая звуки, что издавал серб. Реакция его взбунтовавшегося птенца возбуждала так сильно, что султан был готов кончить, просто любуясь им и внимая его стонам. Он оторвался, быстро стягивая с себя тяжёлый длинный кафтан и отбрасывая его в сторону — сейчас было не важно, куда он упадет и замарается ли. Сербия, увидев обнаженное тело султана, взволновался, разглядывая его. Накачанное, но не сухое тело, с слегка выпирающим животом, покрытое темными волосками, откровенно привлекало. Опустив взгляд ниже, серб жалобно поднял брови. Жилистый, крупный, обрезанный член сочился смазкой, желая разрядки. Сербское воплощение густо покраснел в который раз за этот день. Он не был женщиной, но также не был глупым, чтобы не понимать, что должно произойти. Он не мог представить, что этим султан собирался в него войти. Он же его разорвет! Сербия непроизвольно сжался, ужаснувшись. Осман наклонился к нему, держась за его колени, ощущая мягкость его кожи руками, и спросил: —Что случилось, kuşum? От чего ты взволновался? —Он гладил чужие колени, надеясь успокоить обнаженного парня. Сербия сглотнул. —Вы... Вы собираетесь вставить его в меня? —Он опасливо косился на влажный член напротив. Султан опустил взгляд туда же, будто только сейчас поняв, в чем дело, склоняясь лицом к своим рукам и ластясь щекой о коленные чашечки серба. —Конечно нет, benim tatlı kuşum, я слишком возбуждён, чтобы аккуратно подготовить тебя к этому, —Сербия прерывисто вздохнул, облегченный таким заверением, —Ты издаешь слишком прекрасные звуки, чтобы я мог ждать того, как окажусь внутри, —Улыбнулся он, вновь раздвигая чужие ноги, чтобы прошептать в губы Сербии, —Я сделаю это по-другому. Смотри и не закрывай рот, прошу. Мне нравится твое чудесное пение, kuş. Он чмокнул умирающего от стеснения серба в губы и слегка отстранился. Рука Османской империи огладила его грудь, намеренно царапая короткими ногтями и он покрыл ее поцелуями, обхватывая один из розовых сосков зубами и проходясь языком. Сербия высоко и жалобно промычал, довольный ласками. Пока один сосок Осман ублажал ртом, другой тер и сжимал пальцами. Сербия никогда бы не подумал, что у него на самом деле такая чувствительная грудь, но стоны не желали сидеть в его легких, все время вырываясь наружу. В любом случае, он никогда и не подумал бы, что займётся любовью с ним. Вторая рука султана стянула чужие шаровары до лодыжек и прошлась вдоль пресса серба, огладила пах и в следующую секунду практически невесомо дотронулась до головки. Тем не менее, Сербию подбросило от этого на кровати. Осман с влажным хлопком выпустил чужой сосок изо рта, лизнув серба в краешек открытых губ, пока тот тяжело дышал. —Тебе приятно так, oğlum?—Он ласково огладил по кругу головку мечущегося на кровати серба большим пальцем, раз двинув рукой вдоль члена и поднимаясь вновь. Сербия перестал пытаться подавить стоны. Он закатывал глаза и поджимал брови, стеная. Осман надавил на головку большим пальцем, потерев: —Прошу, ответь. Серб почувствовал крохи ярости, затмевающиеся огромным желанием и жаркой похотью. Он хотел, чтобы рука продолжила ласкать его там. —Само што не експлодирам, проклетство, настави, —Скроговоркой проговорил он низко сквозь возбужденное рычание. Осман нахмурил брови, но усмехнулся, спустившись лицом ниже и кусая его за нежное белое бедро. Сербия тихо выругнулся вновь по-сербски и часто-часто задышал, кусая губы. Рот султана только что так близко находился рядом с пахом серба, он не мог держать себя в узде. —Как нагло с твоей стороны говорить на своем языке, —Он прокрутил кулак, двигаясь вверх-вниз, и бедра Сербии задрожали в удовольствии,—Ты же знаешь, что я не понимаю его. Осман целовал его ляжки, периодически прикусывая с разной силой, и аккуратно водил рукой по члену. Сербия был готов буквально поклясться, что никогда не чувствовал себя настолько хорошо. Ему было стыдно от подобных мыслей, но, извиваясь в экстазе, трудно было по-настоящему устыдиться. Он желал ещё. —Више, више...—Повторил он свои мысли, толкаясь на встречу руке и выгибая спину. Султан лизнул внутреннюю сторону бедра рядом с чужим членом, продолжая двигать рукой, облюбовывая свою территорию взглядом из под полуприкрытых век. Сербия закинул голову назад и зажмурил глаза, бредя на своем языке с шипением. Он выглядел, безусловно, прекрасно. Поглощённый огромным желанием, возбуждённый, потерявший любые связные мысли в голове. Был бы он почаще таким, —мечтательно подумал Осман, — глядишь, и не стало бы никаких восстаний и пререканий с султаном, да споров между ними. Жил бы себе серб под крылом империи и дальше, а ещё лучше в его дворце, смаковал сочные фрукты, носил лучшие наряды и довольствовался тактильными, не только в зоне интимности, и вербальными ласками. Но Османская империя знал, что с его сербом — с настоящим, таким, каким он ему нравится, никогда бы не было такого исхода. Такие мечты были заведомо обречёнными. Не зря ведь султан пташкой Сербию кличет — слишком вольное, свободолюбивое, неограниченное и бойкое он воплощение. И лучше бы ему не меняться. Поразмыслив об этом, Осман отстранился от горячего серба, перемещая руки к тому на колени. Сербия подышал секунду, будто это могло привести дыхание в норму, и недовольно и жалобно завопил, требуя: —Чекај, зашто? Више, молим те! Он потянулся рукой к Осману, будто думал, что тот уйдет. В груди у империи потеплело от такого зрелища и в порыве светлых чувств он перехватил руку Сербии, склоняясь и целуя ее костяшки. Руки у серба были грубые, конечно. Вечные бойни и тяжёлый труд его народа сказывался на нем самом, да и не то, чтобы в этом он своей персоной не участвовал, но Осману они нравились безумно. Помешаность на Сербии тоже не оставляла их гипотетическим отношениям и шанса, особенно учитывая то, как империя умел любить. Манипуляции и ограничения не шли вразрез с любовью, в его представлении. —Тише, тише, değerli, я только сделаю кое-что и продолжу, —Он протиснулся ближе между сербских ног и взял в руки свой член. Сербия раздвинул ноги шире, думая, что для затеи Османа, какой бы она ни была, это требуется, однако ему в ответ возразили, останавливая разъезжающиеся нежные ноги горячими ладонями, —Нет-нет-нет, kuşum sevimli bacaklarını sık, хорошо? Сербия, дрожа, кивнул ему, делая, как сказано. Сейчас не важно, что он ему повинуется. Это просто постель. Серб получит своё удовольствие и уйдёт дальше продолжать восстание, будто ничего между ними и не было. Будто не он сейчас дрожит от сладкой истомы, желая чтоб его потрогали. Он напряг мышцы, стиснув ноги друг с другом. Зажатый между ними член выглядывал головкой из мягких бёдер. Осман протолкнулся вперёд и застонал. Сербия закусил губу. Ему польстило, что он мог побудить в ком-то настолько яркую реакцию. Пусть этим кем-то и был раздражающий султан. Серб никогда и подумать не мог, что он может быть будоражащим, возбуждающим или тем более сексуальным. И в этом аспекте уже не важно, какими были мотивы султана начать всё это. Важно было то, что такое желание (сербское воплощение был уверен, несмотря на полное отсутствие постельного опыта) подделать невозможно. Осман посмотрел на его лицо помутненными от вожделения глазами и сделал ещё один толчок, ударяясь пахом об отклонённые в сторону сербские бёдра. Сербия ахнул, смутившись. Он отвернул голову в сторону, поджимая брови. Султан опустил взгляд вниз, не прекращая двигаться, и разглядел, как член то появляется то исчезает между чужих бёдер.Таких чистых, белых и теперь мокрых. Осману было приятно не только от подобного зрелища и от физических ощущений, ему было невероятно приятно знать, что настолько своевольный Сербия позволяет делать с собой подобное именно ему. Хотелось думать, что раньше у его территории не было подобного опыта. Он хотел быть единственным, кто имел честь лицезреть Сербию таким. Когда османский член в процессе случайно задевал сербский, последний вздрагивал сильнее прежнего и мычал. Он явно желал, чтобы его потрогали вновь, но стойко держался, продолжая сжимать трясущиеся ноги, поддерживаемые рукой султана. Османская империя протянул руку вперёд, вновь касаясь чужой головки и натирая её. Сербия сжался сильнее и громче промычал в удовольствии. Осман задвигал рукой вдоль, чтобы вновь увидеть, как тот мечется по кровати в сладострастной агонии, пусть такое положение было и не совсем удобно. И не был разочарован. Серб раскрыл рот, застонав, казалось на все Топкапы и сжал руками простыню под собой. Его синие глаза слезились от удовольствия и ресницы дрожали от влаги, он в мольбе поднимал брови и всё время метался взглядом то по комнате, то по осману, то по зрелищу между его ног. Он отчаянно скулил, всхлипывая. —Да, да...Више, више...—Все повторял он в удовольствии, проходясь языком по губам и поджимая их. И Осман понял — все победы, все поражения, всё, что было в его жизни стоило этого момента. Османская империя долго и много оказывал знаки внимания своей территории. Он приглашал его в свой дворец, даже в самые "недоступные" его помещения. Угощал сладостями, дарил перстни и вуали. Всегда приставлял к нему своих подчинённых для защиты серба от нежелательного внимания, когда тот отправлялся в любой хоть сколько дальний путь. Позволил оставить одну из шумадий в новом доме Сербии, позволил думать, что Сербия на самом деле искусно скрыл её от султана. Настолько прямые намёки, как перстни, серб, видимо, не понимал — думал Осман. Скорее всего, специально мало ознакамливаясь с турецкой культурой. Султан не имел ни одной наложницы, хотя просто должен был иметь огромный гарем. Он мог позволить или заставить ублажать себя любую свою территорию: от миловидной гречанки до страстного болгарина. Мог в конце концов, не побрезговать людскими женщинам, что так хотели стать наложницами султану. Мог, но не стал. Он желал только этого прелестного своевольного серба, что не чурался показывать свой характер во всём, завлекая этим султана ещё больше. Как же он хотел его. Хотел обладать им. И не формально, не территориально, а настоящим Сербией. И кто бы мог подумать, что для этого надобно было лишь предложить ему любимой сливовицы и коснуться кожи несколько раз. И вот он в его власти, пусть и на несколько жалких минут. Османская империя не сомневался, что после их занятия любовью тот гордо уйдёт, возвратившись к восставшему населению, даже не пытаясь его удержать. В конце концов, это Сербия. Такой, какой он есть. А был он прекрасным. Но было всё это и не важно: сейчас сербское воплощение в его жадных руках. Разнеженный, довольный, желающий больше наслаждений. И получить он их мог только от своего султана. Османская империя не признался бы об этом вслух, только потому что это отпугнуло бы серба, но он втайне упивался своим контролем над этим прелестным бойким соблазнителем. Хотелось показать, у кого сейчас власть. Он не стал бы унижать Сербию и делать тому больно, но мог позволить себе небольшие забавы ради удовольствия. Пока Сербия бредил на родном языке, облизывая губы и совершенно чисто постанывая с задранной головой, его грудь дрожала от стольких ощущений, что навалились на его тело и разум. Серб зажмурился, пока Османская империя продолжил толкаться между сведённых бёдер, и тогда тот резко сжал его у основания члена. Он знал, что сербское воплощение был близок к тому, чтобы кончить и не удержался от того, чтобы позволить себе продлить их ласки на немного дольше. Сербия широко раскрыл глаза, чувствуя как волна накатывающего экстаза поднялась вверх по позвоночнику и опустилась вниз вместе с оттенком разочарования. Он всхлипнул. Султан продолжил толкаться, потянувшись к лицу Сербии. Он придержал его за затылок и приподнял к себе, заставляя свою территорию совершенно неудобно согнуться. Сербия понимал, что от него желали поцелуй, и мгновенно ответил на него, разнеженный и расслабившийся. Он столкнулся губами с устами Османа и сразу открыл рот, выдыхая в чужие губы. Губы у сербского воплощения были безумно нежными, что контрастировало с его обыденным суровым взглядом. Султану безумно понравилось ощущать, как те ласкают его с такой инициативой. Очень жаль, что он сегодня не мог опробовать их на своём члене. Оставалось надеяться, что позже сербское восстание не даст никаких результатов, а серб даст потешиться с ним ещё раз. Повторить такое было бы великолепно. Сербия обхватывал чужие губы своими, сминал их, проходился языком, тёрся об османский язык своим, ластился об его небо. И самое восхитительное — непрерывно стонал в рот султана, несмотря на то, что рука уже не ласкала его член. Османская империя отстранился от него с влажным хлопком, аккуратно опуская затылком обратно на мягкую подушку и продолжая двигать тазом. Член случайно терся об яйца серба и тот мычал от этого, желая продолжения. Империя посмотрел на затуманенные возбуждением глаза своей территории и окинул взглядом пухлые влажные губы. На них долго смотреть нельзя было, хочется неконтролируемо толкаться в них своим ртом вновь. Султан чувствовал, что был близок к разрядке, Сербия неминуемо вызывал слишком большое желание кончить одним только видом. Он раздвинул его ноги, переворачивая с бока на спину и аккуратно обхватил рукой оба члена, медленно поглаживая их в одной руке. Соприкосновение с горячей и возбуждённой плотью серба дарило какое-то особое моральное наслаждение. Он пульсировал в его руке, что было крайне умилительно и в самой большой степени возбуждающе для Османа. Он старался действовать медленно, не желая заканчивать столь приятный процесс любви с его драгоценным, нежным Сербией. Он наклонился, медленно целуя его вновь, гораздо более трепетно, чем до этого. К сожалению, серб не мог теперь подстроиться под его такт и будто пытался съесть империю в голоде жажды. Осман несколько огорчённо отстранился, думая что этот небольшой жест лучше всего показывает, что между ними никогда ничего не получилось бы. Серб не собирался заниматься с ним любовью, серб не собирался любить его. Он лишь позволил любить себя. И у кого сейчас была власть на самом деле? Османская империя продолжил медленно ублажать их своей рукой, больше сосредоточенный на Сербии, но получал от этого огромное удовольствие. Тот весь горел и изнемогал, было приятно осознавать, что пусть чистой любви подарить тому не получится, он может дать вкусить ему высшего порочного удовольствия. Засматриваясь на расплывающееся в гримасах наслаждения лицо серба, его красные щеки с веснушками и мелкими шрамами, выцелованные опухшие губы с ниточкой слюны, дрожащие ресницы и это прекрасное озеро в глазах. Озеро удовольствия, что окутает в себе и утопит, оставляя тебя медленно опускаться на мёртвое дно — такое прекрасное озеро, хоть и ужасно опасное. Думая об этом и любуясь пока еще своей территорией, он нежно огладил свободной ладонью его щеку, вытирая шероховатой рукой остатки влаги под глазами, а затем большим пальцем невесомо поглаживая губы, он проговорил в удовольствии: —Сербия, прекрасный Сербия... Dünyadaki en muhteşem şey. Güzelsin, en güzelsin Sırbistan, kuşum. Он толкался в кулак, а Сербия терся об него собой, подмахивая на встречу. Он отводил бёдра назад и вперёд, приподнимая их. Серб ответил ему: —Осећам се тако добро, тако сам задовољан! Молим те, уради то још боље, Османе, толико желим... Пољуби ме поново, Османе! Он посмотрел на него с мольбой своим прекрасным синим озером и империя почувствовал, как захлёбывается и тонет только от взгляда в него. Серб потянулся к нему на встречу, вытягивая свои руки к шее Османа, раскрывая свои привлекательные губы, и выгибаясь всем своим крепким телом. Османская империя не знал, что тот сказал, но не смог утолить желания вновь поцеловать, возможно, в последний раз, чувствуя как невероятное наслаждение накрывает его. Он чувственно поцеловал серба вновь, обхватывая свободной широкой ладонью его бока, а другой задвигал на их плоти чаще, касаясь только самыми подушечками пальцев кончика сербского члена. В ответ ему задрожали крупно, звонко простонали в самый рот, а потом открывая его, но не отстраняясь часто-часто и громко задышали в губы Османа, прерываясь на высокий и протяжный скулёж. Сербия закатывал глаза, кончая. От удивительных стонов своей территории Османская империя кончил следом, кусая того за плечо, а затем впиваясь в чужие губы поцелуем, пока Сербия не переставал стонать, подрагивая. Оргазм они разделили вместе. Когда Сербия смог пережить это удовольствие и прийти в себя, он вернул взгляд обратно на Османа. Его янтарные глаза, что выглядывали из под темных волос, спавших на лицо, смотрели прямо на серба. Тот ужаснулся, поняв, что кажется во время оргазма за ним пристально наблюдал султан. Империя, дрожа, потянулся к нему, вытянув руки, чтобы обнять щеки серба ладонями. Дымка похоти и опьянения будто мгновенно исчезла и Сербия протрезвел. Он резко отвернулся, выставив ослабевшие руки перед Османской империей. Он все ещё тяжело и громко дышал, был совершенно обнаженным и горячим, но теперь это было все, что объединяло его и того, кем он был пару секунд назад. Османская империя теперь хотел заполучить нежности. Он думал, что смог возвратить себе серба, смог подавить его, обмануть и одурачить! Невозмутимо, мерзко, противно, ужасно — вот что об этом думал серб, оскалившись и нахмурившись. Он упёрся локтями в простыни, отталкиваясь от постели, отвернувшись от нагого султана перед ним, стараясь проигнорировать все его существование здесь и сейчас. Он хотел скорее покончить с этим, уйти отсюда, отвоевать независимость и забыть это как страшный сон! Ему было мерзко. Как он посмел позволить Осману делать с собой подобное? Как он посмел получать удовольствие от этого? Посмел поддаться жалким манипуляциям и отдать свое тело? Посмел не стыдиться? Отвратительно. Он мог бы себя возненавидеть за это. Душа Османской империи взволновалась, видя, как серб резко переменился и собирался уйти. Нет! Он не желал этого. Плохое предчувствие в душе подсказывало, что на этот раз у серба может получиться гораздо большее, чем получилось в прошлое восстание. Да и если не получится, когда ещё у великого султана будет возможность просто полежать в постели с сербом после секса? Когда тот позволит ему увидеть себя таким, раскрыть эту свою сторону? Беспомощную, нежную и подчиняющуюся? Нет, он не позволит уйти так быстро. Осман сжал его в своих объятиях, кладя ладони на лопатки серба. Сербия ощутил себя словно в клетке, дышать было тяжело, если не невозможно. Османская империя перевернулся вместе с ним так, что султан теперь лежал широкой спиной на скомканных ими простынях, а сербское воплощение сверху на его грудной клетке. Осман жался к нему всем своим влажным телом. Он крепко прижал Сербию к груди, положил ему подбородок на макушку, переплел его ноги со своими. Сербии было тесно, жарко и сыро. Его сдавливало со всех сторон не только османское тело, но и стыд, вина, отвращение, презрение и даже ненависть. К самому себе. Но сильнейшая злость к Осману. Сербия хотел раздробить тому череп. Теперь он будет просто мечтать об этом! Он задержал дыхание, мирясь с положением, в которое попал. Он был сейчас слишком слаб и не мог ничего предпринять. Он оказался в ловушке. Он почти чувствовал, как клетка из больших жарких рук Османа медленно убивает его. Османская империя любовался нежно устроившимся у него на груди Сербией, что сейчас выглядел по особенному невинно. Он ласково целовал макушку и рассматривал крепкое тело. Сербия был прекрасен во всем и вот сейчас он лежит и нежится в объятиях султана! Османа переполняла радость от этого, он постарался ещё ближе прижаться к Сербии, щекой ластясь к мягким волосам любимого. Он засыпал счастливым, чувствуя как грудную клетку изнутри что-то щекочет и тихо хихикает, такое же радостное, как султан. В грудной клетке Сербии в этот момент такое же что-то истошно кричало в ярости и агонии, проговаривая твердо и четко только несколько слов: мрзим и умрети. . Утром Османская империя проснулся разочарованный, не увидев рядом серба, хотя он был уверен, что держал его крепко в своих нежных объятиях. Он был недоволен тем, что Сербия сбежал раньше, чем они успели проснуться вместе. Он знать не знал, что серб, в отличие от него, и не спал даже. Он никогда не смог быть заснуть в таком положении потому, что никогда не захотел бы и не позволил себе. Потому, что Осман вызывал в нём только омерзение и ярость. Максимум — жажду мести. Никаких светлых чувств здесь не может быть. Османская империя захватил Сербию, пытался подавить его волю, пытался слепить из него то, что хотел, навязывая свою религию и культуру, заставляя отказываться от своих. Но у него ничего не получилось. И шумадия, которую Сербия надел, выпутавшись из тяжёлых объятий заснувшего Османа, и вера в христианство, в Иисуса, что осталась в нём, и разговоры на своём собственном языке, а не языке этого мерзкого колонизатора, и восстания, и даже то, как ночью после этого чудовищного дня сбежал из покоев султана, из Топкапы, умело проскальзывая мимо янычар в ночной тьме, то, что он посмел даже лошадь угнать у султана, чтобы быстрее добраться до Белграда и продолжить восстание вместе со своим народом — всё говорило о том, что он ещё не сломлен. Пусть его смогли подавить раньше, запугать, заставить считаться с собою. Пусть он только недавно достал спрятанную со страхом шумадию, пусть только сегодня посмел заговорить с Османом на своём языке — тем не менее, он жив, он не сломлен. Пусть не волен, но не сломлен. Прискакав к себе домой в Белград, он зацепился взглядом за каменное ущелье. И глазами нашёл те самые цветы, что всегда радовали и вдохновляли его. Прекрасные фиолетовые лепестки рамонды всегда успокаивали и нравились ему. Да, пусть его земля орошена кровью, но на ней всё ещё цветут такие чудесные растения. И пусть его подавили и подавят ещё сотню раз — он восстал и сделает это такую же сотню раз. Он желает свободу, как любое живое, и добьётся её. В конце концов, даже засохнув, рамонда всегда оживет вновь, стоит только дать ей влагу. Конечно, Осман не верил в это ни секунды. Это и не важно, всё равно он пришёл на переговоры и всё равно ему пришлось заключить мир под расчётливым взглядом Российской империи и побитым, но суровым сербским. Готовься, Осман, пока можешь — говорили синие сербские глаза — это начало конца.