Castaway

— Чимин-щи, мой драгоценный, давайте поживее. У нас остался час на всё про всё. Разберитесь уже с этим. — Директор, пощадите! Мы узнали об этих сроках сегодня с утра! Я делаю всё, что могу… — Чимин нервно встряхивает кистью, потому что часы именно сейчас нещадно щекочут, прилипая к чуть вспотевшей в нервотрёпке коже. — Давайте. Через двадцать минут я выйду от заведующего, и надеюсь увидеть вас уже с выпиской в этом же коридоре. — За двадцать минут даже кошка не родит, — он уже натурально стонет, оценивая толпу в холле налогового заведения и очередь из клерков в нужный кабинет, сведя брови к переносице, потому что на где-то на периферии здравых мыслей (тихонько, в уголке так, — чтобы никто не слышал) осознаёт, что за это время получить необходимый документ возможно лишь, и вправду, с помощью силы Господа. — Кошка, возможно, и нет, но в вас я верю, дорогой. Справитесь — будут бонусы, вы меня знаете. Поехали, — его хлопают по плечу, и Чимин уже знает этот жест и ощущения поддержки «отцовской» руки лучше, чем свои собственные пять пальцев. Только вот поможет это всё ему вряд ли, директор, сбросив груз ответственности, уверенно шагает в кабинет заведующего (пустой, без очереди — его-то там ждали даже без записи и по срочному звонку), а вот на своём месте Чимин оказаться прямо сейчас никому не желает. — Боже, ну вот не было беды, — он бормочет, пробираясь через всё количество людей, прибывших сюда по своим не менее важным и неотложным делам. — Здравствуйте, прошу прощения, последний — вы? Да, спасибо. Он краем зрения видит лишь затылок мужчины сбоку перед ним, доставая из портфеля злосчастную папку с бумагами, которая вместо его же портфеля в течение доверенных минут должна, поидее, оказаться в руках сотрудницы окошка через несколько метров отсюда. — Как быстро очередь двигается, не подскажете? У нас случился небольшой аврал. Мне бы за минут пятнадцать успеть… — и всё бы даже ничего, и тот самый мужчина в очереди перед ним оказывается не таким уж плохим собеседником (он лишь слушает и почти не реагирует), но ровно до того момента, пока не оборачивается слегка, бросая свой невозмутимый взгляд на, вопреки, довольно возмутимого сейчас Чимина — и ровно до того момента, пока секретарь этот профиль с небольшим округлым носом не узнаёт, и ещё укладку тёмных волос — которую уже был благословлён встретить на улице у дома примерно с месяц назад. Он почти что вздыхает вслух, хмурясь ещё больше: — Вы! Это снова вы! Ещё немного, и он решит, что на фоне стресса у него и вправду едет крыша. Мужчина, не любящий паровые булочки, явно озадаченный всплеском чужих эмоций, оборачивается сильнее и смотрит, выгибая бровь. — Это невозможно, нет, у меня правда галлюцинации, — Чимин вздыхает, начиная этой чёртовой проблемной папкой на автомате обмахиваться в поисках оставшегося вокруг кислорода. — Вы ненастоящий. — Невозможно — это оказаться у окошка через пятнадцать минут в вашем случае, я бы сказал. В остальном — всё в нашем мире вполне себе. — Вы не помогаете! — Чимин снова хнычет, привставая на носочках, чтобы оглядеть предстоящую очередь «свысока». И разочароваться ещё больше, потому что девушка, стоящая первая, с тех пор, как секретарь в эту самую очередь вынужденно присоединился — не сдвинулась ни на сантиметр. Мужчина со знакомой укладкой в ответ лишь хмыкает, по-прежнему малоэмоционально сканируя взглядом вид напротив. Чимин, к слову, всё ещё в шоке, что встречает загадочного бизнесмена уже во второй раз в жизни (и более подходящего для этого момента у небесной канцелярии, конечно же, не нашлось), но даже эти эмоции едва меркнут в сражении со стрессом, который он испытывает от ситуации в целом. — Ну всё, можете считать, вы — последний, кто видит меня при жизни. Боже, какой невыносимый день. — Чимин вздыхает, кажется, в тысячный раз за этот самый день, разглаживая брови подушечками пальцев. С самого утра всё пошло по одному месту, начиная тем, что помимо всех, свалившихся за прошлую неделю проблем, на этой — у оператора, обслуживающего компанию, случился сбой. Всем клиентам пришла неверная рассылка с информацией, отчего половине офиса всё утро пришлось настойчиво успокаивать взволнованных посетителей, на волне беспокойства пришедших улаживать свои документационные вопросы. Йери приводила в чувства одну пожилую женщину, кажется, около получаса, прежде чем та согласилась отправиться домой. Спустя пару часов директору свыше сообщили о почти из ниоткуда нарисовавшихся сроках сдачи декларации, и ещё спустя час — они здесь. В месте, где Чимина быть не должно было ещё как минимум полгода. Но у жизни на него, как говорится, — планы свои, и далеко идущие. Он снова смотрит на бизнесмена в красивом костюме перед ним, отмечает чужой идеально подвязанный галстук, струящийся по белой рубашке (мужчина почему-то по-прежнему стоит к нему вполоборота, решая какие-то дела в смартфоне), а после — мажет взглядом по папке, которую бизнесмен держит в дальней от него ладони. И эта картина Чимину не нравится. Там бумаг — стопка раз в пять толще чиминовой, и ещё чуть-чуть, ещё совсем немного, и это станет последней на сегодня каплей. Любитель дорогих костюмов и противник традиционной корейской выпечки вдруг разочаровывает, даже не будучи во всём происходящем виноватым. — Послушайте… — Чимин кидает на пробу, заранее отдавая честь уплывающим проблескам надежды, — у меня вопросов там точно на полдня меньше вашего, — он обречённо кивает на чужую папку, и звучит слишком расстроенно даже уже для самого себя. А ничего не поделаешь. — Позвольте мне пройти перед вами. Пожалуйста… Ваш босс явно вас не четвертует, если не успеете за последние несколько минут, в отличие от моего. А я… Пришлю вам порцию самой не-глютеновой выпечки, куда только скажете. Почему вы смеётесь? Я полностью серьёзен. Бизнесмен (ещё лучше выглядящий в те крохи секунд, когда улыбается, бизнесмен), по-прежнему же стоит, не отвечая, и лишь быстрыми движениями пальцев набирает что-то в телефоне. Что ж, в этом Чимин ещё с ним может посоревноваться. Нужно что-то делать. Помогать ему, конечно же, никто не собирается, да и было бы кому. Он вздыхает снова, кусая нижнюю губу, и снова выглядывает на полметра вбок — там, впереди, случается чудо — очередь успевает продвинуться аж на двоих персонажей, и Чимин уже собирается всерьёз пойти и при надобности выкупить себе следующее место по списку, когда его малознакомый бизнесмен вдруг, по-прежнему не поднимая взгляда, выдаёт лишь коротко: — Имя. — Какое имя? — Ваше. Корейское. Гражданское, — звучит низким невозмутимым голосом напротив. Действительно — какое ещё имя, и в каком вообще смысле? Чимин мог бы задать все озвученные в голове, по крайней мере, вопросы, но где-то в ту же секунду решает, что ему с сегодняшним днём уже всё настолько ясно, что такие вещи, вроде как, уже не удивляют. Мало ли, бизнесмен так решает познакомиться. В самом деле, время, надо сказать, наконец-то подходящее. Чимин уже даже не пытается удержать удивление от их снова состоявшейся встречи сегодня, здесь и сейчас. — Чимин? Пак Чимин, — он выдаёт совершенно естественно, смотря на всё такого же невозмутимого мужчину, набирающего в телефоне свои десятки букв клавиатуры. Мог бы для приличия хоть глянуть, что ли? Чимин вообще тут распинается прошедшие минуты словно в пустоту. — Знаете, раз уж на то пошло, теперь вы точно просто обязаны пропустить меня вперёд. Теперь вы даже знаете… — и ровно в этот самый момент мужчина, наконец, поднимает на него свой взгляд, и все секретарские остатки самообладания куда-то ретируются. Смотрит серьёзно, но в продолговатых лисьих глазах играет огонёк, который Чимину не нравится ровно настолько же, насколько и да. Бизнесмен выдаёт негромкое: — Ну так идите. — А после снова почему-то усмехается, вновь даря Чимину небольшую идеальную улыбку. — Чем чёрт не шутит… Вы серьёзно? Правда меня пропускаете? — Чимин думает, что последней каплей и заключительным актом сегодняшнего драмкома станет, всё же, этот благородный человеческий поступок, и не сводит с мужчины глаз, уже проходя чуть вперёд. А после почти дёргается от неожиданности, когда в следующие секунды по оповещению громкой связи вдруг звучит отчётливое: «Господин Пак Чимин, пройдите, пожалуйста, в третье окошко». И у Чимина из ладони почти выскальзывает портфель. А бизнесмен в костюме снова усмехается, являя миру ровную белоснежную улыбку, и кивком головы указывая на то самое окошко, куда по мановению одной волшебной палочки вдруг индивидуально приглашают Чимина с его срочным неотложным вопросом на пару-тройку бумаг. — Это… Вы шутите? — Вас, кажется, ждут. — И отходит куда-то в сторону, теряясь среди других работников со своей красной папкой документов в ширину на десять сантиметров. Чимину вот тоже уже, по-моему, кажется. Он же… Стоял перед ним в очереди! Или нет?.. Его бизнесмен здесь — самый главный, что ли? Чимин подлетает к названному окошку так же быстро, как и теряет из виду своего спасителя в костюме, и в самом деле решает все вопросы буквально за пять минут, получая выстраданную ненавистную выписку, которую после так же гордо вручает директору прямо в его руки. — Никогда не сомневался. Ни одного дня, Чимин-щи, — похвала звучит, вроде бы, и хорошо, должно быть хоть капельку приятно. Но Чимин кивает, комментируя ещё несколько моментов относительно документа, а взглядом скользит по залу, ища ту самую идеальную укладку и, возможно, вновь хитрый прищур чужих подозрительных глаз, обладатель которых каким-то чудом фактически спас сегодня его жизнь. Всё-таки, помог. «Вы не помогаете!» Чимин берёт свои слова назад под расписку. И уже на выходе из помещения, следуя за директором из холла, вдруг слышит откуда-то сбоку вновь пробирающий низкий голос, интересующийся спокойно: — Ну как? Успешно? Чимин стопорится, резко разворачиваясь на месте, и тут же находит взглядом мистера-идеального-бизнесмена Кореи. — Более чем… Я не знаю, что вы сделали, но это… Было невероятно. Вау. Спасибо? — Он аж тушуется от чужого довольного вида. Кивает мужчине в ответ, смотря на него ровно так, словно некто, бывший ранее плебеем, оказался Богом. А мужчина в следующую секунду отталкивается от стены, и, сложив руки, подходит ближе, смотря по-прежнему так уверенно, что ещё одно чудо, и Чимин в самом деле причислит его к лику Небожителей. — На здоровье. Заглядывайте ещё. Только с ног меня больше не сбивайте, и будет замечательно, — а он, оказывается, шутник — острит, Чимин чувствует, — как дышит. Вот она — обманчивая внешность серьёзных бизнесменов с дорогими идеальными костюмами. — Если вы снова решите меня ошарашить чем-нибудь в следующий раз, то я за себя не ручаюсь, знаете. Ещё раз благодарю! Господин… — Он выгибает бровь, фигурно салютуя, и в ожидании услышать чужое имя для обращения, однако в ответ получает лишь вздох и снисходительный взгляд, который возвращает их к истокам всего вновь. — Спасибо маловато. Ничего не забыли, господин Пак? — И смотрит нечитаемо и выжидающе; директор Ли там уже, наверное, у машины, сердится, что своего строптивого (самого лучшего) секретаря снова где-то потерял, однако Чимин здесь, изо всех сил соображает, что именно под гнётом пронзительного взгляда чужих тёмных глаз успел забыть, — и поднимает бровь, когда ему протягивают и аккуратно вкладывают в ладонь небольшую тёмную визитку. — Пригодится, когда вспомните, — Чимин не успевает осознать, слыша чужой голос где-то совсем рядом, и ловит приятный шлейф одеколона, задевающий волной в секунды, когда бизнесмен огибает его и снова исчезает в толпе, оставляя Чимина у выхода из холла одного. И что это всё было — хочется спросить, да нет того, кто бы ответил, за исключением, пожалуй… «Мин Юнги. Глава секретариата депутатского управления» — он смотрит на визитку, темнеющую в ладони, и видит там чеканенные буквы, отливающие серебром в свете холодных ламп помещения. «Старший менеджер / Нонхёндон-23-1-06, правое крыло Главного корпуса» — гласит маленький прямоугольник, несущий в себе, как оказалось, столько власти. Чимин вновь кусает губы, усиленно думая о том, что именно этот уже бывший бизнесмен подразумевал под чем-то большим, нежели его «спасибо», и почему решился помогать. Что ему может от Чимина вообще понадобиться?.. Ему до высот этого господина ещё как до Луны, — он, вон, в главы секретариатов даже и целиться не думал, хотя теперь, по-видимому, есть целый пример, куда отчётливо стремиться. Ему наглядно показали и продемонстрировали все плюсы и возможности сего места, и в конце концов Чимин решает, что и вправду благодарен. Мин Юнги. Почти что сияние — необычно и красиво, — всё, как Чимин любит. А на выходе, спускаясь с лестницы, ловит случайные нотки аромата выпечки из местной, судя по всему, кофейни, и со вздохом оборачивается, кидая взгляд на слепящее в весеннем солнце здание. Его бизнесмен там сейчас скрывается, не зная, что Чимин сжимает чужую визитку в кармане, осознавая, наконец, для чего ему сие достояние общественности торжественно было вручено с десяток минут назад. Чёртовы булочки. Не может быть, чтобы он о них помнил. В голове резко вдруг отзываются собственные слова, в отчаянии ситуации сказанные человеку в обозначение вознаграждения. Невозможно. Не может быть. Не говорите, что он серьёзно теперь должен господину Мину безглютеновую выпечку.

***

Тэхён работает всю неделю на каком-то новообретённом энтузиазме, что не может не удивлять в первую очередь… его самого. В ход идут все десять банок краски, бережно выбранные в строительном с пару недель назад, инструменты и трафареты — ласточкиными крыльями летающие с одного разворота декоративных элементов по задумке дизайнера до другого. Тэхëн обращается со всем бережно, но ловко: работа идёт лучше, чем на прошлых неделях, и не может не радовать ещё и очень возможная вероятность закончить всё с небольшим раньше установленных сроков. Солнца в мае становится больше. Оно юной зеленью раскрашивает природу в сеульской городской повседневности и тёплыми вечерними лучами мажет по столешнице и стенам кафе из-за широкой стеклянной витрины. В помещении кафе работает вентиляция на манер прошлых лет: небольшие круглые вертушки под потолком еле заметно шумят, создавая мерное шуршание на фоне — Тэхёну эта своеобразная музыка тишины нравится. В этой же тишине он ловит своë, особенное умиротворение: работается спокойно и комфортно. Процесс идёт легче вдобавок ещё и потому, что на этой неделе у одного занятого и важного финансиста страны также находятся минуты в перерывах и уверенность, чтобы Тэхёну иногда писать. Сообщения не о делах или работе: Чонгук буднично делится тем, что был у врача и собирается заняться документами, чтобы продлить визу, и интересуется в ответ, когда Тэхён говорит о своих планах на выходные. Эти изменения он отмечает про себя каждый божий день — они бережно трогают душу, потому что с некоторых пор эти свои рабочие будни без сообщений Чонгука с точками в конце фраз Тэхён уже больше не представляет. Он делает глоток воды, откидывая мешающие волосы, и улыбается, смотря на оповещение в мессенджере. Чонгук не разбрасывается словами. Он обещал заехать в кафе при случае, но не обнадёживает, не зная наверняка — эту черту Тэхён уловил какое-то время назад. Он лишь вновь чувствует разгорающийся волнением уголёк в груди, потому что по прошествии этих несчастных нескольких рабочих дней, снова, чëрт возьми и да простит Господь, по человеку откровенно скучает. По чужим рукам, касающимся его своим теплом, и каждый раз — до мурашек. По спокойному голосу, по чужой способности слышать Тэхёна между строк и видеть больше, чем финансисту решаются показать. Тэхён не может не думать о нём. Но вот Тэхëн здесь. На холодных перекладинках стремянки — упирается в одну на высоте, проводит кистью по периметру от небольшого вентиляционного отверстия стены и пытается победить звенящие наббатом на периферии мысли о Чонгуке. И точно уж никогда бы не подумал, что будет так жаждать увидеть человека, чьё имя в прошлом могло вызывать лишь ассоциации беспокойства. Однако ему пока что и односложных, коротких, но самых ценных сообщений самого нетривиального человека его жизни будет достаточно до следующей встречи. Это чувство, чем бы оно ни было — настолько давно забытое, что — Тэхёну кажется — он проживает альтернативную версию жизни весь последний месяц. Лишь один факт ощущается довольно точно и смягчает все вихрями кружащие волнения в груди: ему и правда стало немного легче, чем было все последние полгода. Смена сезонов и тепло ли так влияют, работа ли или традиция почти-семейных-ужинов, вернувшаяся после продолжительного перерыва по всем известным обстоятельствам, действуют на Тэхёна в качестве успокоительного, — но в последние дни ушедшего месяца он, наконец, снова спит без кошмаров, цепкими пальцами забирающихся в и без того беспокойное сознание по ночам, и беспричинных пробуждений посреди ночи. И это, на деле, значимый шаг и показатель: медленно, но верно — в душе и жизни вокруг что-то, возможно, совсем немного встаёт на свои места. Он просыпается без заранее тянущего ко дну чувства усталости с самого утра, добирается до кафе, работает, (очень) старается не забывать обедать и заставляет себя выходить на прогулку на свежий воздух. Минхо, он бы… он бы гордился им. И эта мысль вызывает горчащую улыбку на губах. Будь он рядом, всё было бы проще. Чимин как-то сказал, что брат по-прежнему держит его за руку, отличие лишь в том, что теперь — невесомо, и Тэхёну порой кажется, что он родные объятия действительно ощущает — душой. В эти самые дни, когда дышится чуть легче. Когда улыбаться снова получается. И в тот самый момент, когда ещё спустя несколько дней в дверях кафе вдруг мелькают отблески атласной ткани на чужом классическом костюме — Тэхён чувствует облегчение на сердце. — Сегодня хороший вечер. — Почему-то вдруг кидают негромко от самого входа, и Тэхëн оборачивается на голос, сдувая лезущие пряди со лба. — Определëнно, если ты так чувствуешь, — он отвечает так же тихо, и даже не собирается сдерживать свою по-детски внезапную радость от встречи искренней улыбкой. Он давно не ждал так сильно. — Ты устойчиво там стоишь? Тебе не мешает валик? Он, вроде бы, на самом краю... — Чонгук слегка хмурится, сразу подходя совсем близко к стремянке и вглядываясь в верха, где парит со своими валиками и красками Тэхëн. — Осталось ещë много работы? — Не так уж. На сегодня — только этот угол, — Тэхён указывает ладонью в перчатке на недокрашенный участок орнамента, мысленно немного забавляясь с потока вопросов. Он стоит на предпоследней ступени стремянки, опираясь коленом на самую высокую, и смотрит сверху вниз, когда Чонгук вдруг уверенно обхватывает металлические стойки лестницы, подойдя вплотную. Держит, чтобы Тэхён не упал. — У тебя… очень хорошо получается. Ты знаешь все эти вещи касательно ремонта, отделки и прочего? — Относительно, но такие проекты мне под силу. К тому же, мы работаем в сотрудничестве с дизайнером интерьера, изначально всë также обсуждается и с ним. — Тэхëн придерживает уголок трафарета и отпечатывает краску на нужном участке стены губкой. — Клиентам нравится. Люди, кажется, наши прошлые работы тоже любят. Это... самое главное. — Я бы даже не усомнился. Скажи мне, чем помочь. — Дай, пожалуйста, салфетки, — он кивает на нужные позади финансиста, чтобы впитать излишки краски, — и, главное, ничего не трогай — мои нервы в сохранности будут лучшей помощью. Ему в ответ на это — чужое сосредоточенно-задумчивое лицо, Чонгук берёт вещь с коробки — протягивает, шмыгая носом, и, помедлив, выдаёт прежде, чем Тэхён осознаёт всю ситуацию: — Я, конечно, в этом деле — ноль без палочки, но, всё же, не настолько, чтобы не смочь… — О, нет! В смысле, — Тэхён мотает тут же головой, заторопившись: — я говорил о твоём костюме. Боже, Чонгук, — смеётся, не выдерживая случайной иронии (своей же). — Я просто не переживу твоей ещё одной испорченной одежды. Хочу, чтобы ты отсюда вышел таким же, каким пришёл… То есть, чистым. — Ладно. Тогда ладно. — Чонгук опускает взгляд и скидывает пиджак, расправляя плечи. — Мне здесь немного жарко. — Просто будь аккуратен. Ещё не всё везде и досконально высохло. И прости, я вовсе не это имел в виду. Ты знаешь… — внутри вновь рассыпается лёгким волнением трепет, когда на него смотрят, как всегда, внимательно: — знаешь, как мне важна твоя помощь. — Помощник из меня — на зависть всем художникам страны, не иначе. Даже не представляю, как бы ты без меня и справился. — Не иронизируй. Я серьёзно, — Тэхён улыбается, после слезая со стремянки. — Знаешь ли ты, что работа, к которой ты приложил свою кисть, теперь находится у замечательных людей и радует их каждый день? Возможно, даёт почувствовать себя лучше, когда их съедает печаль? А, может быть, отбрасывает красивые отсветы от красок, когда на неё попадает солнце? — Тэхён. — Да? Чонгук смотрит пару секунд сосредоточенно, что-то явно обдумывая, а затем выдаёт умопомрачительное: — Это ведь была твоя кисть. Тэхён не выдерживает и тихо усмехается, закрывая лицо. С этой убийственной серьёзностью, когда финансист озвучивает подобные истинно правдивые вещи, не поделать ничего — можно лишь принять как данность, пока на чужих губах напротив так же расцветает лёгкая улыбка. Он всё-всё понимает и всё видит. Чонгук лишь явно в таком же неплохом расположении духа, и чувствовать это — лучшая награда в конце любого дня. В их офисе сегодня раздавали наборы хорошего настроения? Если так — Тэхён задумается о том, чтобы наведываться туда чуть чаще. — Эта моя кисть слушалась тебя в тот вечер, так что свою лепту ты внёс без сомнений. Без тебя эта работа не получилась бы такой, какая есть теперь. Мужчина на это коротко хмыкает, смотрит под ноги, вновь о чём-то думая с мгновения, чтобы потом задумчиво вынести вердикт: — Твои кисти — как палочки в «Гарри Поттере»? Знаешь, до осознания таких тонких вещей… Мне добираться пока далеко. — Он делает шаг назад, в прямом и переносном смыслах, — но я… — Нет, Чонгук. Добираться никуда не нужно. — Тэхён улыбается со сравнения, возражая. — Ты всё видишь и понимаешь лучше многих. Разреши себе чувствовать чуть больше, чем можно было раньше. Финансист смотрит внимательно с мягкой улыбкой, которую сложно идентифицировать конкретно: — Я не договорил… — Он медлит пару секунд. — Может быть, мне и сложно с собой, но я доверяю твоим словам. У Тэхёна же в душе вдруг что-то тихо расцветает. На секунду кажется, что чужая стадия отрицания медленно, но верно остаётся позади — чего бы это ни касалось, как бы Чонгук ни сопротивлялся. Как бы ни выпускал шипы на упрямом стебле, усердно доказывая обратное. Вопрос «кому?» — остаётся пока риторически открытым. Чужой голос мягким хлóпком укрывает все Тэхёновы волнения, когда Чонгук, как сейчас, — рядом. Спокойный, рассудительный. Даже вот такой, по-своему открытый. — Хорошо… Я очень рад это слышать. — Тэхён шепчет, не отводя глаз. На улице за окном после гудит машина, заставляя их слегка встрепенуться. Они заканчивают с оставшимися деталями спустя ещё около десятка минут, пролетающих в одно мгновенье, когда над входной дверью колокольчик вновь звенит, следом впуская в небольшое помещение и обладателя голоса, уже записанного за годы дружбы у Тэхёна где-то на подкорке — надёжнее виниловых пластинок. Его светловолосый фамильяр влетает на своём энтузиазме всего секретарского сообщества Кореи, и Тэхён соврёт, если скажет, что не рад и ему здесь и сейчас, продолжая снимать последние крепежи трафаретов вновь под надёжной страховкой чужих крепких рук. Мысль о том, что вся их компания просто перемещается из одного места в другое, забавляет. — Проснись и пой, мой химик-экспериментатор! На сие громогласное заявление остаётся только мягко усмехнуться, Тэхён чувствует, даже не оборачиваясь, что его секретарь сегодня в боевом режиме, и нужно время, чтобы он успокоился, расслабился чуть-чуть и выдохнул пар накипевшего с рабочих будней в конце недели. — И я скучал, Чимин-а. Мы почти закончили здесь, осталось лишь убраться, это ненадолго… — Не торопись, милый. Как ты здесь? Точнее, вы — ты и твой ассистент. Где-то я его уже видел. Не знаешь, случаем, где именно? И где же мы могли пересекаться… — Уверен, вы ошиблись, господин Пак. Я вас не знаю. — Выдаёт в ответ Чонгук, и его спокойствию в этот момент лишь можно позавидовать. Тэхён слышит лёгкий смешок из-за спины. — Какая наглость, ты подумай… Больше никакого чая в кабинет. Тэхён-а, ты свидетель. Так расскажи мне, как ты? — Как и все, кто полдня проводит, согнувшись под потолком. — Тэхён улыбается, оборачиваясь к ним с последними «инструментами» в руках. — Осталось немного косметической работы. — И кто ещё, чёрт возьми, проводит по полдня под потолком? — Чимин фигурно выгибает бровь — видно даже с высоты тэхёнова «полёта», но это явно веселит Чонгука рядом — тот делает шаг от стремянки, окидывая взглядом помещение. — Не знаю… Циркачи? — Тэхён предлагает, продолжая негласную игру. — Клоуны, ты хочешь сказать? Тэ, я всегда говорил: ты слишком строг к себе. — Цирковые ласточки, — Чонгук вставляет слово, отходя к панорамному окну, — гимнасты, то есть. Ноль баллов за терминологию, Пак Чимин. — Подначивает в ответ. — Прощу прощения, господин шпрехшталмейстер. Вы же у нас эксперт по части цирка. Что-то вдруг запамятовал, из какой конторы мы все родом. — Как давно ты говоришь стихами? Я что-то не замечал. — Боже, и кто ещё тут невыносимый... Тэ, как ты с ним общаешься? И это не вопрос. Тэхён с самой тёплой улыбкой только наблюдает, облокотившись на лестницу. С приходом его любимого урагана — на душе, как ни парадоксально, — всегда спокойно. Этот ураган, фактически, собой в его жизнь принёс ещё одного человека, при мыслях о котором сердце перестаёт слушаться, и эта ситуация — одна из немногих в жизни, когда Тэхён… ничего не хочет с этим делать. Они разговаривают ни о чём, Тэхён всё внимательно узнаёт об их прошедшей неделе работы; по вечерам ему хватало и измученного вида друга, возвращавшегося, откровенно говоря, без сил к существованию: секретарь на вопросы лишь отмахивался рукой, потому что «я прожил это дерьмо чудом, Тэ», и после ужина так же неминуемо быстро обрушивался крепко спать. Чонгук лишь абсолютно понимающе хмыкает, говоря, что на их бедном секретаре и правда ездили все по очереди и кому не лень, но делится, что все основные проблемы они, к счастью, утрясли до конца этой недели, и на следующей можно будет немного вздохнуть. — Я собираюсь пойти взять перекусить, а ещё чай. Ужасно хочется чаю. Вам как обычно, знаю. Есть будете? У них обалденные пибимпабы с собой… А ты, я смотрю, смелый. — Чимин вдруг резко меняет тему и усмехается, подбоченившись и кивая на Чонгука, — одна твоя рубашка уже пала смертью храбрых в офисе, так ты решил на этом не останавливаться, — очень незавуалированно намекает на опасность уделать вещь, но финансист лишь цокает, закатывая рукава: — Чимин-а, ты мне угрожаешь? — Ну что вы, господин финансовый дире… Как тебе сказать, я — точно нет. Нот вот это пятно, по-моему, вполне себе… Чонгук хмурится, поднимая локоть, куда, прыская от вечной несерьёзности, тычет секретарь, — и обнаруживает отпечаток той самой шоколадной краски, наполняющей кафе уютом — в задумке, зато на практике и прямо сейчас — чуть смазавшимся ореолом зияющей выше закатанного рукава на накрахмаленной ткани. Чонгук, словно испытав всю тяжесть мира на плечах в секунду, вздыхает, и закрывает лицо ладонью. — Клянусь, это твоя миссия или что-то вроде того, — Чимин смеётся искренне, хлопая финансиста по плечу и заглядывая дальше, и лучше бы не, потому что после его глаза округляются ещё больше: — Боже, ты и здесь умудрился уделаться! Посмотри, весь локоть сзади, Чонгук-а, это потрясающе. — Ничего не трогайте, — Тэхён слезает с последних двух ступенек стремянки, стаскивая тонкие рабочие перчатки с уставших рук. И всё же — мысли материальны. Его всё-таки случившееся отчего-то вдруг совсем не удивляет: от судьбы, как известно, не уйдëшь — вот и Чонгука она всё же вновь настигла. — Сейчас отмоем. На удивление, краска здесь в выигрыше у кофе, — он улыбается, доставая пару влажных салфеток из упаковки и подходя ближе. — Не представляю, но удачи, — секретарь усмехается, зачёсывая волосы, и напоминает, что уходит ненадолго за едой и чаем, ещё раз выспросив все пожелания по их своеобразному ужину. Самая добрая душа. Тэхён его заботу любит бесконечно, но отказывается, решая разобраться с этим позже. — Подними руку, пожалуйста, — он просит, подойдя к Чонгуку, когда колокольчик на двери звонко щебечет, провожая друга на тёплую улицу. Чонгук же делает, как попросили: сгибает в локте, чуть отводя вбок запачканный рукав, и молча наблюдает, как Тэхён, сложив несколько салфеток, аккуратно начинает стирать тёмные отпечатки сначала со светлой кожи, а после — легко касается и пострадавшей ткани. — С боевым крещением, получается. — Он мягко улыбается, проходясь влажным хлопком выше от локтя к запястью, — прости, я хотел, чтобы этого не произошло. Я отстираю. — Не вздумай. Одежда, рубашки… Это всё — ерунда. Считай, побывал на твоём месте. Мне понравилось, — финансист почему-то усмехается, опуская голову, отчего его волосы, едва доставая, лезут Тэхёну в лицо — но он улыбается по-прежнему, чувствуя, как от чужого спокойного голоса на сердце опускается всё та же знакомая и приятная нега. Снова. Как и каждый раз. — Что именно? Жертвовать чистыми костюмами? — щёки вновь предательски рдеют, когда Чонгук, словно специально, отодвигает руку чуть дальше, вынуждая потянуться вслед за ней. — Видеть рабочее место, где всё вокруг — царство твоего профессионального распоряжения. — Мужчина говорит чуть тише, замедляясь в словах. — Ты невероятно органичен во всём этом. Мне больше всего хотелось приехать раньше, но не было возможности. Прости. Я ведь обещал. Тэхён сглатывает, ощущая, как заходится учащённо сердце от одних лишь чужих слов. Может быть, не только. Может быть, от взгляда тёмных глаз, или лëгкого запаха волос с шампунем, кутающегося сейчас в острых нотках химической краски. От прямых полуопущенных ресниц, или, может быть, от родинки под аккуратными губами прямо напротив в сантиметрах от его, и ему вдруг… так… хочется… — Да, Чонгук, — он резко прочищает горло, разрывая зрительный контакт. Вздыхает, слегка встряхивая головой, — всё хорошо. У тебя… Нет реакций на химию? Я забыл спросить. У тебя не спрашивал… — Вот так. Так лучше. И о чём он только думает? — Иногда это проявляется внезапно, здесь довольно сильно… А Чонгук вновь мягко усмехается, останавливая беспокойный лепет: — Нет. Ничего нет, не беспокойся. Тэхён… Послушай. — Да? Мужчина словно собирается с мыслями пару секунд, скользя взглядом куда-то вдаль, чтобы следом — одной стрелой сразить Тэхёна точным попаданием по сердцу: — Я хотел позвать тебя на ужин. И не прогадать. У Тэхёна в груди от этой меткости случается пожар. — За мной бронь столика на вечер. Я выбрал ресторан у набережной, он в вашем районе. Там должно быть тихо и немноголюдно, я подумал… Может быть, ты составишь мне компанию. Сегодня. Ладонь словно прикипает к чужой руке, Тэхён подушечкой большого пальца мягко проходится по коже, чувствуя, как дыхание летит к чёрту, и абсолютно не представляет, что собирается делать со всем этим дальше. Он от этого взгляда и негромких слов вперемешку чувствует себя раскалённой патокой, вопрос в секунду приводит его в ступор равно так же, как сердце кричит совершенно ясный ответ без вариаций, где отрицательных — нет и в помине. Под его кожей — горячая чужая, и он, скрепя сердце и часто моргая, выпаливает тут же уточняющее: — Будет ещё кто-то? Или… — еле слышно шёпотом, и другой ладонью касаясь левой — мужчины, чтобы ещё сильнее, ближе, острее — мягче, и… — Нет. Только я. И ты, если захочешь. — Захочу, — Тэхён не медлит ни секунды. Отказаться от их времени — последнее, что в его силах. Он поднимает взгляд, а Чонгук вдруг улыбается аккуратно, и резюмирует негромкое в ответ: — Тогда конец этой недели будет действительно хорошим. — Только я… выгляжу совершенно неподходяще, — Тэхён невольно вторит чужой эмоции, — и твоя рубашка… — Идёт к чёрту. Не дам ей продолжать портить мои планы. Не в этот раз и не снова — поедем так. Ты… ты всегда выглядишь хорошо. — Ты так считаешь? — у Тэхёна под рёбрами колет, когда он задаёт вопрос зачем-то почти шёпотом, и вновь, не сдерживая чувств, моргая дольше — чтобы сделать глубокий вдох. Одному Богу известно, что с ним делают слова Чонгука. Что с ним делает сам Чонгук, и всё это — запрещённый приём, только вот вряд ли мужчина в курсе. Чонгук в ответ лишь опускает взгляд, сквозя всё той же на губах улыбкой. А после — уверенно кивает. Тэхёну этой честности достаточно. Он кусает губы совершенно против воли, мягко убирая салфетку от чужого предплечья. Остатки краски спокойно поддаются незамысловатым движениям, он заканчивает со спасением рук финансиста, и напоследок — осторожно, словно боясь быть уличённым, проводит по чистой коже кончиками пальцев. У Чонгука крепкие руки. Кажется, он может удержать в них мир — так, наверное, думал и сам Чонгук до той поры, пока его устойчивость не подстрелила в спину предательская пуля обстоятельств. Но сейчас он здесь, с ним — в безопасности. И Тэхёну хочется сделать всё, чтобы так было... как можно дольше.

LANY — Malibu Nights

В ресторане оказывается и вправду тихо и комфортно достаточно для того, чтобы, скинув пиджак на соседний стул, позволить себе расслабиться в конце недели под подборку тихого блюза на фоне. В зале приглушён свет, и небольшие жёлтые огоньки светильников под потолком играют в дрожи тёмного бардового вина в стеклянных бокалах на двоих. Чимин с них взял слово написать, как будут дома оба, и уехал по своим делам. Каким именно — история умалчивает (точнее, умолчал сам секретарь, и расспросы ожидаемо не помогли — Тэхëну лишь удалось выведать о встрече: мол, опаздывать никак нельзя, он всë распланировал, и вообще: «все адекватные люди уже ужинают или собираются это сделать, вы не должны быть хуже них». Против такой аргументации ответы априори не предполагаются). Они неторопливо доехали до набережной и ресторана уже через полчаса, вновь наблюдая закатную россыпь оттенков вечернего города. Тэхён рассказывал о том, как его тревоги в душе этот вид успокаивал всегда, с самого раннего возраста и их с братом нелёгкой жизни в первые годы после ухода мамы. На крыше их дома был выход на непредназначенную для посиделок небольшую площадку, однако именно там они оставались утешить боль в сердце под палитрой красок широкого, понимающего все чувства, неба. «Оно всегда слушает, если рассказать, о чём думаешь, — Тэхён смотрит в окно, облокотившись на дверцу машины, опустив стекло, и снова делится воспоминаниями, — иногда я даже считал звёзды. Знаешь, это и вправду помогало заснуть. Но потом становилось холодно, и всё равно приходилось идти в дом, где темно. И пусто, — он хмыкает, проводя пальцами по кромке оконной рамы. — А как сейчас? Мне кажется, пусто у вас дома теперь бывает нечасто. — Чонгук едва заметно улыбается, тихо намекая на компанию из офиса, чьей стабильности посещения их с Чимином апартаментов теперь позавидует, пожалуй, курс доллара или даже воны в стране. — К счастью. — Тэхён вторит его улыбке, ложась щекой на руки и смотря на финансиста сбоку. — Но темноту я по-прежнему не люблю так же, как и обожаю. Не знаю, как это объяснить. Ты любишь… ночь? — У меня не было повода не любить. Чаще всего в это время я спал. — Совершенно дурацкий вывод заставляет внутри поморщиться, но Тэхён вдруг совсем тихо смеётся, и Чонгук решает, что это, как минимум, не настолько плохо, раз заставило его улыбнуться ещё один раз за день. — Это лучшее из всего, что может быть. — Художник кивает. — Я рад, что ты хорошо спишь. Спал? — неуверенно заканчивает, но Чонгук хмыкает, прерывая чужие догадки: — Сплю. Сейчас лучше, — о плохом времени, когда ещё с месяц назад не мог совсем, умалчивает специально. — Что насчёт тебя? — Я тоже. Сейчас тоже лучше, благодаря тому, что… некоторые вещи меняются. — Чонгук бросает на него взгляд, и Тэхён, отчего-то смутившись, отворачивается к окну. — Я люблю ночь, потому что в это время также хорошо работать над некоторыми заказами. Люблю, потому что тихо, темно и никого нет. И ровно поэтому же её боюсь. Потому что тихо, темно… и никого нет рядом. Чонгук молчит какое-то время, обдумывая услышанное, но после всё же интересуется аккуратно: — А Чимин? — Чимини… Конечно, он очень помогает. Ночевал часто в мастерской, когда было совсем трудно, да и сейчас порой приходится — об этом ты уже слышал, — усмехается негромко, имея в виду реакцию секретаря на запахи, — я очень ему благодарен. Просто… Никто не должен жертвовать собой. Так нельзя. Это я должен справляться со своими страхами и учиться быть с этим с глазу на глаз. Это моя дилемма. Темно и спокойно, но темно и тихо, страшно и одиноко. Страшно одиноко. Чонгук ничего не говорит после этого, сворачивая к съезду ресторана и фиксируя взглядом точку парковки вдалеке. Он лишь мысленно отмечает про себя сделать для Тэхёна что-то, чтобы ему не было темно. И страшно одиноко — в самом ближайшем будущем». Чонгук определённо может отнести этот вечер ко второму или третьему по счёту в списке самых комфортных за последний год, — а, может быть, и за последнюю жизнь, потому что слушает чужой мягкий голос, потяжелевший после бокала напитка и горячего ужина, и чувствует, как расслабляется не только тело, но и всё внутри него самого. Порой на самые доли секунд становится страшно от того, сколько влияния на него оказывает один-единственный человек, сидящий сейчас напротив и скользящий пальцами по краю бокала. У Тэхёна сегодня как-то по-особенному выходит забираться Чонгуку в душу, самому того не ведая и расставляя всё по местам после штормов, разбросавших его мысли и дела по разным сторонам перманентно беспокойных будней. Если бы художник только знал, что… Догадывается ли? Если нет, Чонгук ему обязательно расскажет: о том, что эти самые будни переносить стало легче, когда в тянущихся одна за другой неделях мелькали тэхёновы небольшие, но Чонгуку отчего-то важные сообщения и порой даже редкие звонки в течение дня. Неизвестно, когда они успели стать важными наравне с текстовыми СМС Юнги, менеджера-чонгукова-буквально-кровного-врага, но после каждого сигнала рука сама тянулась к устройству, и Чонгук, по правде, не замечал, как смягчался его взгляд каждый раз. Может быть, драгоценный секретарь однажды расскажет ему об этом, а пока они сидят с художником в небольшом ресторане, говоря негромко и немного — комфортно для них обоих, и Чонгук, на самом деле, не может и просить о большем. — Врач посоветовал съездить куда-нибудь. Развеяться и всë в этом духе. Может быть, заниматься этим стоило до прихода в компанию Ли, а не сейчас, когда работа вся в процессе. — Куда бы ты хотел? Я уверен, что босс отпустит, если нужно. Знаешь, он выручал Чимини много раз, — Тэхëн улыбается, — в разных ситуациях. А с ним, как ты понимаешь, случается всë, что угодно. — Понимаю. — Чонгук усмехается, задевая мизинцем кромку блюда с брускеттой. — Но уезжать куда-то просто так? Не в рабочую поездку и без графика? Я так... не умею. — Ты можешь попробовать. — Тэхëн берëт один хрустящий ломтик в ладонь длинными пальцами. — Начать с малого — считай, рекомендовано по медицинским показаниям. Я думаю, всë в порядке, если тебя не будет в компании с неделю или около того — сейчас ваши дела на высоте, но и до твоего прихода они чудом справлялись. — Он шутит, улыбаясь. — И всë-таки… ты не ответил. Чонгук хмыкает, поднимая на него задумчивый взгляд. — Я давно… не был в Европе. Бывал везде и нигде одновременно с этим. В каждой командировке видел людей и презентации с документами, но так мало чего вокруг… — Он смотрит прямо и считывает участие в чужом мягком взгляде. — А сейчас я… смотрю на тебя, — Тэхëн на этих словах делает вдруг еле заметный вдох, — и почему-то думаю о том, что хочу в Париж. — В город любви, значит. — Получается. Художник после фразы улыбается медленно, опуская глаза. — Башня, Лувр, Собор Парижской Богоматери — программа на неделю в самый раз, но одной поездки мало. — Лувр содержит более 400 залов. Добавь сюда Версаль со всей архитектурой — не успеешь и за всю жизнь. — Вот как, Чонгук-щи, — Тэхён хмыкает, как будто бы обличая: — вы врали, говоря, что ничего не смыслите в искусстве. — Это лишь знания, — Чонгук не сдерживает улыбки, — только и всего, не более. — После добавляет негромко: — я помню, ты рассказывал, что был во Франции. — Да. Ничтожно мало. — Сколько же? — Четыре раза. Чонгук выгибает бровь, уточняя несерьëзно: — Думаешь, мне не стоит и начинать? — Думаю, что пятую поездку я хочу разделить с кем-то особенным. А вот Тэхëн, вопреки, отвечает весьма серьëзно, и лëгкий ток после этого в груди бьëт слишком быстро. Где-то в опасно-точной близости прямо к сердцу. Чонгук потом молчит с мгновения, потупив взгляд, и обдумывает сквозящие смыслы фразы — прямого сигнала чужих мыслей. — Тогда этому кому-то... стоит получше изучить мировое и французское искусство. — Только в том случае, если это его личная цель. — Ты понимаешь, о чëм я. Разве не будет лучшего эффекта, чем посетить нужное место с правильным для этого человеком? — Правильным для чего? Или для кого? Для пыльных экспонатов и застеклëнных рамами холстов мастеров вековой давности за несколько метров от тебя? Искусство — моя жизнь. Но... И каждая жизнь — искусство. — Тэхëн улыбается вдруг слегка грустно. — Что ж, тогда... Что важно? — Я не боготворю предметы, но ощущаю саму жизнь. Каждое мгновение, минуту, вдох. Прикосновения человека, что рядом. — Ты живëшь каждый день, не так ли? Мне хочется... — Жизнь в человеке рядом с тобой, Чонгук. Тебе будет совершенно всë равно, знает ли он название эпохи Ренессанса и где построен Пантеон, когда его душа — вот, что нужно, — умеет касаться твоей. Слушать, слышать, и... — Тэхëн замолкает на секунду и смотрит куда-то вниз, подбирая слова, очередным потоком слабости норовящие одолевать выдержку Чонгука. — Говорить с тобой без слов. Вот те моменты, когда картины и скульптуры оживают так, как нужно. Искусство — ничто без человеческой души. Живой и любящей, страдающей, счастливой. Чонгук делает вдох, впитывая слова как губка, ломаясь под теплотой чужих глаз, и почему-то невольно делает акцент на выбранном Тэхёном «он». — И тебя... правда не удручает некомпетентность? — Нет, Чонгук. Конечно, нет. Почему должна? — Он склоняет голову, отвечая вдруг тихо, прячась на секунду под чёлкой, спадающей на лоб. — Ведь я всегда буду рядом, чтобы рассказать... этому человеку обо всëм на свете, о чëм знаю сам, господин Чон. Чонгук сглатывает, чувствуя, как тот самый ток добирается по венам до самых кончиков пальцев. Они вдвоëм — словами ходят по лезвию ножа. — Чонгук. Пожалуйста… Просто Чонгук. Даже если в шутку… Официальностей мне хватает сполна. — Он аккуратно просит, прочистив горло. — Хорошо, Чонгук. — Художник отвечает тише, — мне нравится. — Имя? — Имя. Иметь возможность называть тебя. Тэхëн больше ничего не добавляет. Смысл скользит меж ладоней и горчит в глотке вина, который Чонгук вновь делает, не отводя глаз от ореховых бездн напротив, и чувствует, что это нечто — совсем рядом, но что именно… Называть его? Так просто? Что за этим? Ему ведь… не кажется. — Тэхëн, — он вдруг решается, не додумывая, — ты мог бы поехать отдыхать. Ты трудился всю неделю и устал, но вместо этого... — Выбрал провести вечер с тобой? Я даже не думал поступить иначе. — Я настолько запугал тебя? — Чонгук невольно улыбается, в очередной раз удивляясь про себя способности Тэхëна читать его как открытую книгу. Подпирает висок пальцами и рассматривает фигуру художника в приглушённом освещении ресторана. — Нет, совсем наоборот. Ты настолько… — Тэхён вдруг запинается, разрывая на секунду фразу, — если бы ты не пригласил, это бы сделал я. Чонгук ловит с долю секунды чужой до пугающего уверенный взгляд, чувствуя вдруг беспокойство, потому что память снова услужливо подкидывает тот самый факт о нелюбви Тэхёна к посещению многолюдных мест все эти полгода. — Я тоже. На него смотрят внимательно, давая закончить: — Тоже бы поехал, не раздумывая. — Этому есть причина? — Тэхëн придвигается чуть ближе, зеркаля его позу и подпирая лицо ладонью — с лёгким блеском в глазах отвечает таким же вопросом, и какого чёрта, Чонгуку хочется спросить, всё это… ощущается так интимно? — Нехватка времени с тобой считается? А он и дарит честный ответ как есть. Выдаёт всю правду как на духу, не заботясь ни о чём впоследствии. Какие могут быть последствия у такой правды? Он сказал, как чувствует, ни разу не солгав, Чонгук не врёт из принципов по жизни. Ложь губит, оттягивает время перед неизбежным и вводит в заблуждение тех, кто этого не заслуживает. Так же и сейчас: правда Чонгука открытая и потенциально внезапная, но из последствий — лишь то, что Тэхён сначала смотрит в ответ долго-долго в самую глубину глаз, снова — сердца, снова ему улыбается так, что у Чонгука в груди рой бабочек тот самый, что сбивается к горлу в приступе окутывающего с волнением тепла. А после вновь случается их странно-правильное: художник находит своей ладонью его, не отрывая взгляд, и касается разгорячённой кожи. А следом медленно переплетает пальцы. Не стесняется никого и ничего ровным счётом. Смотрит, молчит, говорит лишь взглядом, и только спустя долгие мгновения — еле уловимое, губами: — Да. Считается. Больше всего... считается. Чонгук, заполошно вдыхая от прикосновений, и слов, и чувств, сводящих его сознание с ума — после этого абсолютно ясно понимает, что его художнику никогда больше не будет темно, страшно, одиноко, и всё вместе. Местоимение «его» встраивается в мысли естественно и само собой, оставаясь незамеченным. Они уже после ужина прогуливаются по набережной, чтобы развеяться на свежем воздухе и словить мелкие щекочущие брызги с реки, после чего волосы Тэхёна от влажности снова становятся слегка волнистыми, теряя свою природную угольную прямоту. Художник убирает липнущую ко лбу тонкую прядь, стоя совсем рядом и говоря о том, что хорошо знает это место, и Чонгуку хотел его показать. А Чонгук и правда никогда здесь не был. Объездил Сеул вдоль и поперёк, пил горячий чай и даже кофе с бывшими коллегами у той же набережной с совершенно противоположных сторон и мест, но никогда сюда не добирался. Не приходилось, не было повода. Теперь повод стоит перед ним, в своей повседневной серой футболке и джинсах, отражая всю сотню ближайших ночных огней в черноте своих глаз — и Чонгук вдруг думает с уверенностью: если бы Тэхён знал, как сияют его глаза в этой темноте — ему никогда не было бы страшно. — Всё в порядке? Если готов, поедем, я возьму такси. Художник улыбается, закрывая на секунду глаза, и делает глубокий вдох: — Да, хорошо. Не хочу, чтобы ты возвращался поздно. — Всë в порядке. Впереди выходные, — они замедляются, останавливаясь в отдалëнном от тротуаров месте, и Чонгук опирается спиной на ограждение. — А я привык заканчивать за полночь. — Здесь могло быть что-то о важности сна, но не в нашем случае, — Тэхëн улыбается, подходя ближе к краю набережной. Там, у спуска к воде, мерно разбиваясь волнами о берег, ласковыми всполохами негромко плещется река Хан. Чонгук оглядывает стройную фигуру напротив, прямые плечи и крепкую точëную талию: фонари вдали едва задевают их мягкими лапами персикового света в синеве ночи, и в этом закутке, куда они вдвоëм набрели по прошествии ещë минут двадцати — поистине, как говорится, — ни душой больше, кроме них самих. — Чем займëшься после отделки кафе? — Чонгук интересуется негромко, у них слова, вопросы, темы — рождаются сами. — Планов всегда много, моë большое счастье — в том, что я могу выбирать. Сейчас меня снова ждëт та же милая пара, у них ещë один небольшой заказ максимум на пару недель. Ещё нужно будет отсмотреть предложения сотрудничества и остальные заказы, накопившиеся за последнее время. А потом... — Тэхëн затихает, делая вдох, и продолжает, словно негласно решившись: — я хочу довести до конца проект с выставкой. — С той самой? Которую вы готовили... — Да. С Минхо. Чонгук обдумывает услышанное, подходя немного ближе. — Это будет... предательством по отношением к нему, если я просто оставлю это. Все вложенные усилия. И мои, и его... огромного количества людей, которые были вовлечены в организацию. Нужно просто... взять себя в руки и довести всë до конца. Теперь эта выставка будет значить слишком много. — Ты справишься с этим. — Чонгук встаëт совсем рядом, смотрит на чужой ровный профиль, чувствует, кажется, все переживания человека — кожей. С ним никогда такого не было. — Я... надеюсь на это. — Он бы хотел этого, я уверен. — Одно из того, что удерживает меня от полной тоски — это то, что брат убил бы меня за это. — Тэхëн тихо усмехается, опуская взгляд и зачëсывая волосы ладонью. Чонгук улыбается уголками губ, смотря на него: Тэхëн похож на кофе, который Чонгук всеми силами старается полюбить, хотя всë ещë не смог привыкнуть ко вкусу, горчащими оттенками искусства остающемуся после на языке. Его аромат забирается в душу насквозь, и Чонгук покупает странный обжигающий напиток где-то раз в полгода вновь и вновь, чтобы не забывать: порой нечто, для нас недоступное — один из самых драгоценных бриллиантов, огранку которого мы видим лишь из-за стекла ограничительных барьеров. Возможно, он пока понимает не всë и не до конца. Но хочет до безумия. — Я помогу со всем, что будет нужно. — Уверенно догоняет спустя несколько мгновений вдумчивой тишины. — Только, если ты захочешь сам. Ты не рабочая сила, я не хочу, чтобы ты нагружал себя чужими проблемами, Чонгук. — Нет, умоляю, Тэ. Я вовсе не чувствую себя обязанным. Важные для тебя вещи — не чужие. Я просто... Он запинается, стараясь сформулировать мысль правильно, и в запале случайно мажет взглядом по Тэхëну, — а он — совсем рядом, напротив, стоит, повернувшись всем корпусом, — и вдруг улыбается абсолютно красиво, смотря ему в глаза. Или, если чутче — как всегда. В самую душу. — Повтори это ещë раз. — Что именно? — ‭«Нет, умоляю». Дальше. — Нет, умоляю, Тэ. — Он говорит, как было велено — и тут же стопорится, замечая. «Тэ». Понимает. Ощущает. Уязвимый. — Я... вовсе... — Ещë раз. Можно только это. — А Тэхëн вдруг делает два осторожных шага вперёд. К нему. Не уточняет, говоря в три тона тише. Чонгук и не винит его — на расстоянии ладони между ними — громче будто бы совсем не нужно. — Почему?.. — Пожалуйста. Давай сначала. — Чонгук сглатывает, ощущая, что пульсирующая в висках кровь и ритм сердца превышают нормы, вероятно, всех здравоохранительных прописных истин. Тэхëн прям перед ним — так близко — как нельзя. Так страшно, — что Чонгук оглядывает мягкие трепещущие ресницы в десятках сантиметров от его — и почти что чувствует фантомно на своих щеках. — Умоляю, Тэ... — Ещë раз. — Тэхëн мягко шепчет. Уверенность поистине убийственна, а следом — не колеблясь, бережно кладëт ладони Чонгуку на лацканы пиджака, осторожно перемещая их чуть выше — к коже, ближе — к груди, где, выбиваясь от запретов и рвясь против всех законов физики и благоразумия — под влиянием чужих кофейных глаз сходит с ума чонгуково статистически-логарифмическое сердце. — Тэ. — Чонгук невольно хмурится, выдыхая и чувствуя мурашки от чужих прикосновений. А Тэхëн следом, будто спрашивая разрешения, поднимает ладонь и мягко скользит костяшками по его скуле. — Чонгук. — Тэ... — Совсем тихо, он себя не слышит. — Знаешь, я тебе сказал не всë о планах. — Тэхëн вдруг отвечает сокровенно, пропуская вновь свой взгляд-насквозь. — Не упомянул... Ещë один важный проект. О, нет, пожалуй, самый важный после выставки. Но догадайся. У тебя одна попытка. — Я не гадаю. — Чонгук выдыхает обрывисто почти в опасной близости от художнических губ, его же сердца, а после — прижимается к чужому лбу инерционно. Переходит пограничную разметку. Он сам такого никогда не делал. — Тогда ты вспомнишь, о чëм спрашивал пару недель назад, сначала в мастерской, потом — в моей комнате. Я тебя не отпущу без этого. Как хочешь — не отпущу. — Тэхëн шепчет, дыханием оседая на его губах. У Чонгука пересыхает в горле от волнения. Что он делает? Что он, чëрт возьми, делает прямо сейчас? — Не понимаю, — зачем-то говорит в ответ, и сам себе противоречит: Чонгук, кажется, упускает тот момент, когда руки сами тянутся к чужой талии, — сами, пугаясь и скользя пальцами к лопаткам выше, невесомо ощущают позвонки сквозь ткань лëгкой футболки. Он теряет контроль над ситуацией, над мыслями, а мысли — как известно — порождают действие, и в момент, когда Тэхëн осторожно обнимает ладонями его шею, большим пальцем оглаживая бровь — Чонгук вспоминает. — Я напишу тебя. Портрет. Как обещал. И ты мне тоже, — Тэхëн от его действий рвано выдыхает в миллиметрах от его губ. — Обещал. Я знаю. — Почему... почему для тебя это важно? — Чонгук произносит сбивчиво, как вообще всë ещë способен говорить. — Моя гипернехватка тебя считается? — Тэхëн — одними губами, но так, что Чонгук всё-всё слышит. Понимает: ему сполна возвращают его же кредиты. Он услышал бы, позови Тэхён с другого края Земли, никаких усилий и не стоит. Он слышит и сейчас, и так же на грани отвечает: — Считается. Любая причина, по которой ты будешь рядом. Тэхëн на этих словах резко подаëтся вперëд, зарываясь ладонями в его волосы на затылке. Улыбается. Улыбается слишком красиво. И в эту красивую улыбку Чонгук целует его, наплевав на весь мир. Тэхëн обхватывает его лицо обеими ладонями и со всей отдачей отвечает в ту же секунду, — и это становится последней каплей в их личном океане. Еле слышно охает, вдыхает носом, тут же хмурится, — Чонгук прижимает к себе ещë ближе, утягивая мягкие губы в поцелуй глубже. Ему нужно. Невыносимо хорошо. Чертовски правильно. И сдерживаться больше нет сил. Нет смысла. Нет возможности. Они меняют чувства друг у друга, делят вздохи и прикосновения — Чонгуку кажется, что после этой ночи он сойдëт с ума от того, что так возможно чувствовать. Тэхëн отрывается от его губ на секунду, взять искру воздуха — тот в обжигающей свежести вечера раскалëн до предела, и, скользя ладонями по лицу Чонгука, выдыхает, целуя сам и снова. Снова, снова, снова. Чонгуку кажется — его вдруг мало, ему же мало — он Тэхëна прижимает ближе за талию, ладонью забираясь по загривку к шее и раскрасневшейся щеке, обнимая пальцами и углубляя поцелуй. Он после мягко тянет с набережной к ограждению, чтобы почувствовать опору, и Тэхëн в ответ стонет едва слышно, пуская новую волну умалишающих мурашек. — Чонгук, Чонгук, я... — Тэхён отрывается совершенно против воли: руки скользят дальше, выше, он отстраняется на жалкие миллиметры, зовëт гулко, задыхается, и смотрит прямо в глаза — у самого в них читается всë желание мира, Чонгук на грани сознания пытается уловить обрывки чужих фраз: — скажи, скажи мне... ты уверен? Я не смогу... остановиться. — Ты уже спрашивал. — Чонгук вздыхает, невольно притягивая к себе ещё ближе, глаза в глаза, и касаясь лепечущих губ, — с того раза мой ответ не изменился. Аналогично. — Прямо сейчас — последний шанс, — художник хрипит, — закончить всë, пока не стало сложнее. — Спасибо, что напомнил. — Поцелуй меня ещё. Чонгуку не нужно повторять дважды. Он отпускает всего себя, сдаёт все принципы, предостережения и беспокойства — оставляет с концами небесной канцелярии, а в руках держит самого важного человека, появившегося в его жизни за эти убийственные полгода. Со всеми остатками самообладания прощается, мягко обхватывает чужие губы, чувствует, чувствует, чувствует, как его и просили — гораздо больше, чем можно было раньше. Чувствует, как ему в ответ рвано вздыхают — касаясь снова, лишь бы не отпускать, а щёки неистово горят в миллиметрах от чужих — таких же румяных и мягких. Ладони — не слушаются, жмут к себе, Чонгук скользит языком дальше и целует глубже, ближе, ещё, и внимает чужим прикосновениям: каждое кричит о том, как трепетно нуждаются в нём — в ответ. В тонкой рубашке становится невыносимо жарко, и одновременно — так хорошо. Ещё секунда — и он вспыхнет до мелкого пепла. Тэхён горячо льнёт к нему, запуская ладонь в его волосы и пуская миллиард мурашек по всему телу — а Чонгук чувствует, как слабеют ноги, и молится на то, что ограждение — прямо позади них. — Пожалуйста, — раздаётся шёпотом, и снова чужие мягкие губы — на его. — Тэхён, Тэ… — Пожалуйста, никогда не уходи, — ещё поцелуй. — Я никуда не уйду, — Чонгук мотает головой, сбивчиво выдыхая заветное в самые губы напротив, — не оставлю тебя. — Чонгук, я... Я так боюсь потерять снова. Я не переживу этого. — Тэхëн опускает взгляд и хмурится, касаясь его лица. — И я так... Не хочу доставлять тебе проблемы. А их много. Достаточно на меня одного, слишком — для тебя, но я чувствую... Чувствую к тебе столько всего, Чонгук. — Он шепчет тихим голосом. — Так сильно. Хочу жить, зная, что увижу тебя в конце дня. Хочу быть рядом и смотреть в твои глаза. Самые прекрасные. — Он смотрит надломленно, убирая со лба сбившиеся волосы Чонгука. — Ты знаешь, как выглядишь, когда улыбаешься? Я хочу нарисовать тебя таким. Любым. Каждую эмоцию, потому что... — Тэ, Тэ, тихо, я тебя слышу, — Чонгук прерывает поток беспокойных слов, Тэхëн потерял контроль над дыханием, пока говорил — так много, метко, окончательно забирая чонгуково сердце в свои объятия с потрохами. Чонгук не сдерживает рваного вздоха и внимательно ловит чужие обескураживающие эмоции, прежде чем сказать: — Я один из самых проблематичных людей в городе. Мне угрожает его потенциальный будущий мэр, я потерял работу жизни и не подпускаю к себе никого ближе расстояния пушечного выстрела. Однако ты... со мной. Почему-то всего этого не боишься, и я не знаю, почему, но... — Он выдыхает, собираясь с силами и словами: — я счастлив из-за этого. Тэхëн в этот момент кусает губу и закрывает на секунду лицо ладонью, но Чонгук мягко убирает еë, забирая в свою — жмëт к груди, и заглядывает в слезящиеся глаза, когда художник уверенно отвечает: — Я рядом, потому что не могу иначе. — Слышишь себя? Это ответы на твои беспокойства и с моей стороны. Тэхëн глубоко вздыхает, снова прижимаясь лбом к его. — Я очень стараюсь, чтобы было легче проживать все эти мысли. Каждый день. — Я знаю, Тэхён. Знаю. — С тобой получается гораздо лучше. — Он шепчет, закрывая глаза. Чонгук чувствует, как к груди снова подкатывает то самое оно — волнующее и тянущее по сердцу, и он выдыхает, аккуратно убирая волосы Тэхёна за ухо. А потом негромко ругается: — Чёртовы бабочки. — Что? Где? — Тэхён после вздрагивает в искреннем недоумении, но Чонгук тут же прерывает весь вопрос одним ёмким: — Вот здесь. — И снова тянет к самому сердцу, указывая, где болит. — Прямо тут, чёртов рой бабочек. Знаешь о таком? Тэхëн в ответ лишь улыбается, легко смеясь, и Чонгук вдруг понимает, что слышит его смех впервые. — Поехали, я отвезу тебя. Холодает. — Он ловит дежавю, вновь скидывая свой пиджак, и вновь — на его плечи, снова заботится, пока художник не замёрз. И пока никто не видит. — Чонгук, — Тэхëн даëт закинуть вещь за спину и надеть, вновь подвигаясь ближе и касаясь ладонью его щеки: — ты... нравишься мне. Таким, какой есть, от и до, твои проблемы и сложности — палитра, которая в результате создаëт лишь ещë сотни оттенков твоей жизни. Ты говорил о наших разных сферах? Забудь начисто. Какие музеи, какие картины... Самое большое искусство — это всегда люди... которые мне дороги. Чонгуку этих слов хватает, чтобы судорожно вдохнуть влажный воздух острыми пиками до самых лëгких. Он смотрит на человека перед собой и не верит, что всë происходящее — его реальность. Чувства, набережная, ночь, слова — все пункты так и кричат о том, как сильно выбиваются из привычных графиков, и схем, и расписаний, но Чонгук упорно учится доверять себе. Сидя на заднем сиденье такси и ощущая тепло, когда Тэхëн украдкой и едва различимо касается мизинцем его ладони — чувствует, как стучит своë собственное сердце. Как всë это для него нехарактерно... Он такого никогда не проживал, даже не думал, что подобное — с ним — возможно. Чонгук не из тех, кто верит в сладкие сказки дорам и ромкомов старых голливудских фильмов, где чувства всегда лëгкие, а истории перманентно заканчиваются хорошо. Чонгук никогда не думал о том, что его чувства когда-нибудь могут случиться... к мужчине. Вот такими. Обжигающе желанными, согревающе правильными. Чонгук учится доверять себе уже двадцать девятый год кряду, и какое счастье, что привычка следовать интуиции работает на ура и в самых ответственных ситуациях. Потому что хрупкая душа Тэхëна, вложенная в его руки — самое большое доверие, которое Чонгук когда-либо ощущал. И если уж ему доверяет Тэхëн — это теперь закон, писанный где-то свыше. Чонгук впервые за долгое время чувствует себя в правильном месте, и не собирается слушать никого больше.