Castaway

Чонгук грузится. Он много думает, меньше спит, зависает и, наоборот, — суетится, когда нет нужды, и понимает это всё окончательно на следующей неделе, стоя у входа в здание офиса с какие-то дольше положенного десять минут перед началом рабочего дня. Через столько же нужно быть уже в кабинете (да и пускай — до него, считайте, рукой подать), — ему бы прикинуть план работы на неделю, подумать о тех же пресловутых планах на ближайшее время вообще относительно жизни его собственной и отбросить мысли все мешающие — такие, «не по теме», но он стоит, смотрит на утренний кипящий в предрабочей суете район, и думает совершенно не о том, о чём нужно.        На автомате встряхивается, стоит на ступенях рядом появиться лучшему секретарю мира, и даже выдавливает из себя какое-то подобие улыбки ему в ответ. Тоже на автомате, которого раньше не было.        — Доброе утро, господин финансовый директор! Что делаешь?        — Доброе. Умоляю, перестань меня так называть.        — Ого, ладно, а как мне ещё тогда тебя называть? Господин не финансовый директор. — Чимин усмехается, мягко хлопая его по плечу. — Так что делаешь? — Дышу воздухом.        «Дыши» — Ну я так и понял, когда увидел твою хмурую физиономию ещё за километр отсюда. А я вот дома был как раз — надышался, в эти дни море ещё очень свежее, но мы хорошо погуляли с Джихёном. Я знаю, тебе интересно. По поводу чего дуешься? — с чужого лица мягкая улыбка никуда не девается, и Чонгуку искренне хотелось бы уметь вот так же — абсолютно непринуждённо и максимально прямо. Очень возможно, что это дар свыше, которым суждено владеть лишь избранным — таким вот: людям, всех к себе располагающим и поцелованным солнцем. Улыбаться бóльшую часть времени своей жизни, растапливая этим сердца окружающих — Чонгук вот так не может, у него всё своевременно и логично. Когда есть повод — может и улыбнуться, когда его нет — в целом… почти всегда. За него это, видимо, предначертано делать одному вездесущему незаменимому сотруднику их компании. — С чего ты взял? Просто засиделся в пробке. Ты же знаешь, сам только что приехал. Дышу воздухом пару минут и никого не трогаю. — Ну, пускай да будет так. Ты что-нибудь в этом духе можешь остальным рассказывать, а я выслушаю, если вдруг захочешь поделиться. И давай решайся, а то придётся нам весь день тут простоять, пропустим всю вечеринку на двадцатом этаже. Директор Ли, конечно, не одобрит, но поймёт, я уверен. Я, кстати, влетаю в последний вагон не просто так, чтобы ты знал — сегодня был вкусный завтрак, который ты мне с барского плеча обеспечил. Пришлось задержаться. — Он подмигивает в образе. Снова курсы актёрского мастерства имени одного местного комедианта.        — Я рад, что тебе понравилось, правда. Чимин-а, топай работать. Директор не обязан ничего понимать. — Чонгук не удерживается от заведомо чуть обречённого тона, потому что знает, что просто так от него теперь не отстанут как минимум до конца дня, но держит марку, хватит с него откровенностей за последнее время. Не сдаётся: — я скоро поднимусь.        После ему на удивление же ничего не отвечают. Плечо лишь вновь аккуратно сжимают, Чимин улыбается молча своей ещё более понимающей (куда ещё больше?) улыбкой, и здоровается с двумя сотрудницами, проходящими в этот момент в метре от них.        — Я сделаю тебе твой любимый зелёный чай. Жду в офисе. Ну, мало ли, надумаешь, всё-таки, зайти, знаешь — поработать. — И с этими словами секретарь и вправду оставляет его одного на просторных ступенях перед зданием. Оставляет ещё на пару минут и на растерзание собственных мыслей, которым от Чонгука неизвестно, что нужно. Все его слова, вероятно, в последнее время нужно делить на два — даже если шумно, но, на самом деле, легче, когда рядом кто-то есть. Его вновь чиминово присутствие отвлекает от того, с чем лицом к лицу встречаться неловко, незнакомо и… опасно-и-очень-тянет одновременно.        «Когда ты держишь меня, я чувствую себя живым»        Чонгук вот до этих пор и вправду никого и никогда не держал. Ни рядом с собой, ни в своих руках — чужие слова мягким наббатом до сих пор звучат в загруженной голове, беспокоя в моменты задумчивости что-то чуть ниже — в районе груди; ему думается: «люди утверждают, что там находится душа». Его душа давно приняла правила жизни и не играет в волнующие игры, так почему же так волнующе там ноет сейчас? Надо будет пройти осмотр, который Чонгук откладывал все последние месяцы из-за всем известных обстоятельств: он, вообще-то, живой и здоровый, как показывает практика — стрессоустойчивый фактически, живее всех живых ещё будет, и его никогда не беспокоило ничего серьёзнее головной, от недосыпа, боли.        «Я уже говорил. С тобой спокойно»        А вот сейчас в груди скребётся не переставая. Все выходные, начало недели и до сего момента в режиме реального времени.        Потому что со дня, когда они виделись, Тэхён больше ничего не писал. Они не разговаривали, пока Чонгук работал, не списывались больше в мессенджере, и Чонгук не уверен… как сделать это снова. Потому что ему нужно.        Тэхён ведь тоже занят, не зря же на своих плечах были вытащены с десяток килограммов строй- и художественных материалов для работы — с этой недели художник уже должен заниматься оформлением кафе. Он, может быть, и думать об их… событиях в тот день и в мастерской и не думает — работает себе и в голову не берёт, пока в другом районе и кардинально отличающихся буднях один финансовый директор возвращается мыслями к чужим аккуратным пальцам на своей руке каждый свободный момент.        Чонгук не терпит идею незавершённости. Недосказанность — это одно, но как называется их… «между ними» после того субботнего вечера — известно одному Всевышнему. И Чонгук, вероятно, не признается себе вслух, но до искусанных губ волнуется, что Тэхён ему не поможет разобраться. Просто в силу того, что Чонгук всегда думает дальше, больше, слишком. Однако чем бы ни было это «дыши» на грани слышимости, разделённое в дверях студии и в еле дозволимых сантиметрах между ними, — Чонгуку всё равно, пока это ощущается настолько важным. Чем бы ни были чужие ладони, прижимавшие его руку к груди, где часто-часто билось чужое сердце — Чонгуку совсем не всё равно, пока его сердце стучало чуть ли ни сильнее. Стучит даже сейчас, пока в мыслях вновь всплывают голос, щёки, мягкий запах волос и родинка под ресницами — Чонгук делает ещё один глубокий вдох, резко жмурясь. Это словно наваждение, он думает об этом уже несколько дней, такое раньше никогда не случалось в отношении… людей. Профессиональная крыша едет, а вместе с ней и картина мира, меняющаяся теперь у него в представлении примерно каждый месяц. И этот — не стал исключением.        Это невыносимо. В груди теперь колет.        На перерыве он звонит врачу.        Чем бы ни был этот непредсказуемый субботний вечер, свалившийся ему на душу на прошлой неделе, — нужен Тэхён, чтобы со всем разобраться и расставить все точки над «i». Для себя самого в первую очередь.        Потому что Чонгук никогда не задыхался от нехватки воздуха, держа за руки условного Пак Чимина, и никогда не покрывался мурашками, касаясь ладонью тёплой поясницы условного Мин Юнги.        Чонгук ведь не дурак. У него есть определённые мысли на эту тему, и избегать их было бы крайне глупым решением. Дело лишь в том, готов ли к его точкам над «i» человек, всему этому причиной и являющийся.        Всё это нужно аккуратно… уточнить. Обязательно узнать, — Чонгук «аккуратно» не очень умеет, но постарается, насколько вообще сможет.        На перерыве он обязательно позвонит не только врачу. Немного неловко, непривычно, и всё происходящее — в новинку, но ему ли не ни привыкать за всё последнее время?        Компания всю неделю работает над новой порцией хлопот, а её финансовый директор — в крошечных перерывах между договорами, отчётами и сводками, чуть ли ни впервые в жизни ждёт обеденного времени (и этот обед впоследствии благополучно пропускает), просто чтобы, всё же, а) позвонить своему врачу, и б) — связаться… с одним, путающим и так относительный покой его души, человеком. Эти холодные руки… Надо будет по пути к нему взять горячие напитки. Тэхён упоминал, что за время работ кухня в кафе действовать не будет, и Чонгука берут сомнения относительно того, что художник сам как следует заботится о своём здоровье. Комфорте, тепле — как угодно, факт в том, что Чонгуку хочется быть спокойным.        А он — отнюдь не, и осуществить всё вышеперечисленное у него в тот день, в итоге, так и не случается.        После его звонка в клинику директор Ли вдруг просит съездить с ним на важную встречу с партнёрами, и вся вторая половина дня выпадает вне намеченных планов.        После долгих переговоров все оказываются немного взвинченными, и даже вечный двигатель прогресса и оптимистичный луч офиса в виде Пак Чимина — под гнётом неразрешённых вопросов так же подгружается рядом возникших предстоящих задач вперемешку с небольшими трудностями.        Операция по устранению неполадок сердечных на первом этапе планирования проваливается, и лишь перед сном, падая макушкой в мягкую подушку и упираясь взглядом в потолок — Чонгук видит там не привычные силуэты от уличных подсветок, а очертания теней чужих ресниц, от обладателя которых по-прежнему за половину недели не слышно ни крошечной весточки. Конечно, он и не обязан. Чонгук головой всё понимает, — никто вообще никому ничего не должен. Каждый живёт своей жизнью и у всех свои занятые дела. Ему просто… нужно увидеться. Чонгук не любит неопределённость, и в вопросах душевных считает нужным разбираться с ней в первую очередь.        Он должен сам себе, и, вероятно, именно поэтому уставший мозг подкидывает всевозможные ассоциации.        Возможно, это случается уже где-то на грани сна с реальностью.        Чонгук на автомате решает, что это всё уже — сама по себе клиника, а напоследок — позвонить Тэхёну планирует заново уже на будущий день.        Люди не любят иронии над собой, — зато её, во всём мастерстве, любит проявлять жизнь. «Смотрите и смиряйтесь, подневольники судьбы» — громогласно оповещает, и располагает, что оставшиеся будни недели — ещё более подходящее время для активной работы и проблем, возникающих почти на ровном месте. Творческий подход, да не совсем, где надо. Снова вне загаданного, снова мимо намеченных планов — Чонгук берёт в руки очередную подшитую папку бумаг, с которыми нужно ознакомиться до обеда, а внутри чувствует себя паршиво от того, что не может вдоволь порадоваться количеству образовавшейся работы.        Не может, потому что жизнь — лучший режиссёр, и во всей этой кутерьме места для разрешения сердечных конфликтов Чонгуку в своём сценарии, как раз, не оставляет. Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах, и спустя ещё два дня работы в стол Чонгук вздыхает, откидываясь на кресле в кабинете, и трёт уставшие глаза, ощущая, как тянуще вдобавок ноет поясница.        На секунду хочется остановиться и вежливо спросить: «а перерыв намечается?» И делать так — не супер, ведь Чонгук сам, можно сказать, донимал начальство своим рвением работать свыше нужного. Так часто и бывает, — желаемое приплывает тебе в руки в тот момент, когда появляются другие вопросы, беспокоящие больше прежних. А Чонгук всё так и беспокоится. По-другому — неизвестно, как назвать. Он в интернет всю неделю заглядывал абы как и лишь для проверки писем и уведомлений по пути домой. Осознанность для того, чтобы собраться и хотя бы даже написать смс художнику, не то что позвонить? — ей там даже и не веяло, и под конец недели Чонгук начинает злиться. На самого себя, конечно же. Как он, в конце концов, собирается налаживать моральный план своей жизни, если даже не успевает связаться с важным для этого человеком, — хочется спросить себя? То, что Тэхён не объявлялся всю неделю — так же волнует, и Чимин, как партизан — по иронии, молчит. Главный информатор, конечно, сам погружен в деловые вопросы, не требующие отлагательств, но у него, когда нужно, время на все дела межличностные, как раз-таки, находится.        Выходит, сейчас — не нужно? Сам он так решил или попросил художник — вопрос слишком постыдный, чтобы озвучивать, и Чонгук просто думает, что, с разрешения и дозволения — заедет в мастерскую к Тэхёну уже на выходных.        Юнги снова объявляется к вечеру пятницы и «радует» известием о том, что рейтинги Чон Юми на предвыборных этапах голосований стремительно набирают обороты, и Чонгук в ответ на это лишь безэмоционально хмыкает в динамик трубки, попутно выключая технику у себя в кабинете.        — На будущей неделе уже новый месяц. Посмотрим, что будет, когда она вступит в новый этап, где всё серьёзнее. Там никто в красивые картинки играть не будет, ответственность иного уровня. Думаешь, на неё вообще есть хоть что-нибудь компрометирующее?        — Вся наша история — один большой компромат на неё. — Чонгук хмыкает. — Но это всё вне игры. Она давно решила все неудобные дела и закрыла вопросы, хоть чуть-чуть способные нарушить гладь её репутации. С последним из этих вопросов ты сейчас разговариваешь.        — Я просто… Знаешь, чтобы такой человек, как она, был досконально чист? Смешно. Невозможно уследить абсолютно за всем, где-то обязательно найдётся пробоина. Я имею в виду, я не теряю надежды, что кто-то вмешается, Чонгук-а.        — Не похоже, чтобы ты опасался потерять свою работу, хён. — Подначивает, останавливаясь перед выходом и кидая взгляд за окна кабинета. Знает, что укалывает в уязвимое место, но так же — и о том, что это всё для старшего на самом деле не столь серьёзно.        — Это единственный вариант, при котором я смогу уйти отсюда без последствий… Ты знаешь. Мне кажется, или я слышу нотку пофигизма в твоём голосе спустя такое долгое время? — старший в динамике усмехается, замолкая затем ненадолго. Он, с вероятностью в девяносто девять процентов, сейчас курит, в перерыве между поездками выкрадывая свои минуты отдыха, и находясь где-нибудь в одном из отдалённых районов, где может разговаривать вот так спокойно — это случается редко. Или он в кои-то веки у себя дома. Этой возможности Чонгук мысленно даёт один оставшийся процент.        — И нет, и да, — он вздыхает и трёт ладонью лоб. — У нас наконец-то случился местный аврал, всю неделю носились по офису, работали не покладая рук, — незло иронизирует. — Вряд ли мне когда-либо… будет плевать. Извини. Сейчас я просто мыслями не здесь.        Юнги молчит, а затем, мягко усмехнувшись, продолжает:        — Ну рассказывай. И чем твоя драгоценная голова загружена?        А Чонгуку не то чтобы смешно. И на все остальные моменты становится действительно всё равно, когда краем взгляда он замечает собирающегося из офиса Чимина.        Тот, похоже, даже не собирается прощаться, и ещё немного, и Чонгук здесь станет тем, кто задаёт вопросы. Он спохватывается вовремя, оставляя Юнги:        — Хён, мне нужно идти, свяжемся позже.        — Я перезвоню…        — Я сам. Обещаю, всё, пока. — И почти ухватывает секретаря за локоть, вылетая из стеклянного кабинета на закате дня и сбрасывая одновременно звонок. — Пак Чимин!        Названный же светловолосый почти успевает удивиться, но останавливается, Чонгука таки дожидаясь.        — О, ты тоже всё, — он улыбается, и Чонгук осознаёт вдруг, что эту, ставшую уже привычной, светлую улыбку, видел на неделе в разы меньше прежнего. Вот, что значит, «когда имеем — не храним». Плакать Чонгук не собирается, потому что не собирается и терять, и начинает прямо и как есть, как они с секретарём же оба любят, не ходя вокруг да около:        — Где пропадаешь? Я уже стал волноваться, не разговаривая с тобой по нескольку раз в день.        — Как мило, я тоже скучал, Чонгук-а. — Он вздыхает и выглядит в самом деле уставше, облокачиваясь на зеркалящую стену лифта, когда они заходят внутрь. — Да забегался. Сгоняй туда, утряси то, перенеси встречу на триста недель вперёд и рассчитай, чтобы не совпало с нашими драгоценными инвесторами. Ещё и клиенты перессорилась средь бела дня. Нет, ты вообще видел? Я думал, что умру от децибелов их крика.        — Испанский стыд. — Чонгук усмехается в подтверждение, наблюдая, как огоньки этажей плавно мелькают и спускаются к первому. — Отдохни как следует на выходных. Ты хорошо поработал.        — Как и всегда, — мужчина подмигивает, доставая телефон из пиджака, и беглыми пальцами что-то набирает в следующие же секунды. Чонгуку вдруг думается, что, может быть, — Тэхёну, но спросить по-прежнему…        — Заедешь на выходных? Если, конечно, захочешь.        Чимин вдруг предлагает, но и даже сейчас в самом деле ни слова о своём лучшем друге. Чонгуку теперь, видимо, клещами вытягивать то, чем секретарь раньше делился между делом на постоянной основе. Всё это подогревает неприятный огонёк нетерпения в груди. А что если Тэхён и правда не хочет, чтобы…        — Захочу. Если вы не будете… против.        Двери лифта открываются, и Чимин в удивлении смотрит на него, даже, видимо, не собираясь выходить — фигурно опешивает от его предположений.        — Чонгук-а, это у нас тут крыша едет от нагрузки в офисе, а ты, вроде бы, как огурец — опытный, соображаешь ещё лучше всех нас вместе взятых. Ну, какое «против»? Я тебя уговаривал ещё все прошлые недели приезжать.        — Ты — да. Но…        — Так-так, — Чимин преграждает ему путь, останавливаясь на тех же самых ступенях перед зданием, где происходят, видимо, все их личные тед-токи на буднях. Место силы, не иначе. — Давай, колись. Я ещё несколько дней назад почуял неладное и спрашивал. Давай уже, рассказывай, что за «но».        Почему все хотят, чтобы Чонгук им что-то рассказал. Вопрос чисто риторический, потому что ответы правда не имеют смысла.        — Нечего рассказывать. Вдруг Тэхён не захочет, ты уточни у него.        — Чонгук-а, ты сначала сказал, а потом уже понял, что сказал. Ты же знаешь, что Тэ — первый в очереди, чтобы тебя увидеть.        В груди от слов Чимина тут же вдруг сжимает. Хотелось бы… Ладно, да. Чонгуку хотелось бы, чтобы это было правдой.        — Возможно, он устал после работы на неделе? Я не знаю. Не буду беспокоить без дела.        Он всю эту неделю хотел побеспокоить его в смс или звонком, но так и не успел это сделать. А теперь чёртова вежливость, чёрт её дери, душит — и в ход идут все эти уважительные предупреждения. Прямо здесь и сейчас он в себе это ровно не терпит.        — А, возможно, ты ищешь какие-то отговорки. У вас же есть контакты друг друга, в чём проблема? Напиши ему или позвони. Он действительно много работал в кафе на этой неделе, всё же, самое начало проекта и всё такое. Потом с Миндже ещё ездил много куда-то, полдня прям весь в краске, а ближе к вечеру они уезжали и возвращались уже поздно. Его трудолюбие порой не знает границ. Как и твоё, кстати. Но я ведь знаю, и, по секрету — между всеми вариантами отдыха и досуга — он выберет тебя. Хотя не знаю, такой ли уж это секрет, — и Чимин снова мягко улыбается.        Чонгука вся выданная информация же приводит в смятение. Вот он и узнал всё и разом, как и хотел — секретарь ему всё по полочкам разложил, объяснил и расписал махом, и ждёт, мол, — следующий вопрос? А вопрос теперь уже в том, так же ли достаточно Чонгук всему узнанному рад. Нет, он, безусловно, рад тому, что Тэхён в относительном порядке и прекрасно отработал всю неделю, временами и куда-то уезжая с упомянутой Миндже. Это ведь, кажется, управляющая того кафе? Хорошо, что у Тэхёна есть люди, с которыми ему комфортно. Чонгук искренне рад узнать об этом. Хорошо.        — Чонгук, — голос секретаря вновь обрывает все мысли, нахлынувшие потоком. — Если тебя что-то беспокоит — просто позвони ему. Вот и всё. Или приезжай. На выходных он будет дома. Это правда… всё, что нужно сделать. — Чимин улыбается краешком губ, склоняя набок голову.        — Я… не успел на этой неделе, и… — Чонгук хмурится, смотря на ключи от машины в своей ладони — те бликуют вечерним солнечным светом, немного режущим глаза. А, возможно, это откуда-то взявшаяся непонятная неуверенность просто так даёт о себе знать, неожиданно раня в душе всем происходящим. — Не знаю. Просто не хочу навязываться.        — Чонгук-а. Ты такой милый, когда беспокоишься о чувствах других. — Чужой лёгкий смех (тоже чуть ли ни впервые с начала недели) немного отрезвляет. — Понятно, почему Тэ так светился все выходные после вашего псевдо-шоппинга и арт-терапии.        Он не ослышался? Тэхён, оказывается, светился. И раз Чимин в курсе посещения галереи, — значит, художник делился рассказом об их времяпрепровождении. Интересно, как именно делился и насколько подробно, но если всё в порядке… Что тогда… не так?        — О, вспомни лучик — вот и солнышко, — у Чимина звонок телефона раздаётся как раз в подходящий момент, и лишь то, что звонит, как раз, Тэхён, — заставляет снова сделать вдох и приложить усилия, чтобы не хмуриться. Чонгук правда делает это неспециально в моменты, когда много думает. Думает он, в целом, постоянно.        — О? Да, хорошо. Кушайте на здоровье. Я скоро приеду. Да, вот, стоим тут с нашим драгоценным господином фина… Он просил его так не называть, — Чимин добавляет шёпотом в динамик, фигурно отворачиваясь и не удерживаясь от смешка, — в общем, болтаем с Чонгуком. Все устали на этой неделе до причинного места. Да, не ждите меня. Но я скоро. — Он потом делает паузу, и смотрит на Чонгука с улыбкой. — Обязательно передам. Давай, Тэхён-а.        — Они с Миндже в мастерской, и Тэ спрашивал, ждать ли меня на ужин.        Чонгук же на это безэмоционально кивает, прокручивая кольцо ключей на пальцах.        — А потом он сказал, что соскучился по тебе, и предложил приехать, если ты захочешь.        Секретарь выдаёт всё это спокойно и уверенно, не сводя с него глаз и следя за ответной реакцией. Чонгук лишь шумно вздыхает, переводя взгляд в сторону парковки.        По нему скучали.        У него от этого озвученного факта снова колет в сердце. Когда там уже приём у его врача…        Его и ждут на ужин, на который он, конечно же, не поедет, потому что меньшее из того, что делать хочется прямо сейчас — делить улыбки Тэхёна с незнакомыми персонажами, и он правда…        — Чонгук-а. Повторюсь: если тебя что-то беспокоит — скажи ему об этом напрямую. С Тэ надо мягко, но как есть и честно. Ты знаешь, что он самый понимающий человек в этом мире. Нет ничего, что он бы не понял, поделись ты этим с ним. Тем более, — секретарь поднимает руку и показательно трясёт смартфоном в ней, — он ждёт.        Чужая уверенность вместе с поддерживающей улыбкой вселяет определённую надежду. Чонгук же ему в ответ кивает, опуская взгляд.        Поделиться всем, как есть? Напрямую сказать, что чувствует себя не так, не пообщавшись с ним на этой неделе и не зная причины, по которой Тэхён не связался с ним сам? Потому что Чонгук по нему тоже, чёрт возьми… соскучился.        И всё это в один момент просто сводит его с ума. — Я постараюсь на выходных, но не буду… обещать. — Он поджимает губы и всё-таки легко хмурится (не удерживается), отходя, всё же, в сторону парковки. Чимин же спустя пару секунд усмехается, и идёт за ним следом.        — Нет, принц мой. Ты вовсе не такой ледяной, каким хочешь казаться. — Секретарь бормочет негромко в ответ, идя чуть поодаль позади финансиста.                     

***

      

      SZA — Nobody Gets Me

       Все эти события вместе в конечном итоге приводят к тому, что в вечер воскресенья Чонгук стоит на пороге своей квартиры, прокручивая в голове ряд дел, которые нужно сделать на будущей неделе (Юнги настоятельно весь месяц капал на мозги и советовал заехать в банк, чтобы равномерно распределить некоторые счета Чонгука на случай, если у определённых лиц возникнут какие-то вопросы. Чонгук, конечно, смысла в этом особо не видит, но к старшему таки прислушивается — мало ли, что тому известно, он делится не всем. Точнее, не всегда в деталях, чтобы не грузить младшего — с его же слов, и всегда обещает рассказать при встрече, что происходит обычно с процентностью пятьдесят на пятьдесят).        Вчера приходила клининговая служба, и в квартире же теперь словно дышится чуть легче. Какая банальная параллель, но рабочая безотказно — в голове после бурной недели мысли тоже поулеглись, Чонгук произвёл свой личный «клининг», и смотрит на сообщения в Катоке, где Чимин спрашивает, ждать ли его таки в гости, и борется с одолевающими его сомнениями на этот счёт.        Увидеть Тэхёна хочется до нетерпения, жгущего в ладонях.        Но это всё… будто бы не для него. В компании новообретённых друзей? (он почти смирился с этим обозначением) — конечно, хорошо, но он словно не предназначен для всего подобного. Вечера за ужинами, разговоры о жизни и музыка — этого, помимо крохотного периода студенчества, в его жизни больше с тех пор и не было в таком количестве, да и он давно повзрослел. Его место — в бизнес-классах в перелётах по работе, за столами заседаний в конференц-залах и за рабочими — в кабинетах, принадлежащих ему и равным по значимости коллегам. Какой из него собеседник, компаньон и, тем более уж, — друг?        Он вздыхает, где-то в глубине души чувствуя, что снова грузится мыслями, за которые секретарь его всегда ругает. Может быть, он неправ. Но менять ход этих самых мыслей, чёрт возьми, так сложно. По какой-то причине безотказно рабочая система просто «взять и сделать» здесь даёт сбой. Чимин усиленно вытаскивает его из привычного рабочего режима всякий раз, Намджун с Сокджином стараются разговорить и делятся своей жизнью в быту, весь офис — даже, пусть, побаивается, но в их глазах Чонгук всегда видит лишь искренний интерес с желанием помочь во всём, что нужно — Чонгуку только дать отмашку. Тэхён, вот, теперь больше улыбается и рассказывает о себе — доверяет, что бесценно. Почему поверить в это всё так сложно ему же самому?        Может быть, он действительно неправ. Просто… привык защищаться.        И в этот же момент по иронии судьбы раздаётся звонок с того самого номера, с которым у Чонгука лишь переписка в мессенджере, очень неоднозначные моменты между ними двумя и по какой-то причине тепло-тепло в груди всякий раз, когда они видятся. Даже, когда Чонгук просто о человеке думает.        Тэхён будто чувствует, как и каждый раз.        Немного сбитый с толку, Чонгук отвечает на этот звонок спустя пару секунд душевных метаний.        — Слушаю.        — Чонгук, — и ему хватает одного лишь собственного имени чужим мягким голосом, чтобы невольно закрыть глаза. — Всё хорошо?        Вопрос, кажется, становится их особым знаком. Первый раз — случайность, второй раз — совпадение, третий же — закономерность, — вероятно, это их своеобразный сигнал. Идентифицирует, что они живы и друг друга слышат.        Тэхён всё же звонит. Сам. В первый раз.        — Да, конечно. А у тебя? Как… прошла неделя?        На самом деле, хочется спросить не совсем об этом. Сказать хочется совсем другие слова, и это… даже забавно. После всей этой недели, когда Чонгук метался и не знал, куда себя деть, — их разговор совсем-совсем обычный.        — Даже можно сказать, что хорошо, — в чужом голосе слышна улыбка. — Много успел сделать в кафе, съездил на несколько встреч по следующему проекту.        — Уже даже по следующему? Ничего себе. Ты хорошо постарался, — Чонгук добавляет негромко. Вот, куда Тэхён, вероятно, ездил с Миндже. — Я рад, что ты в порядке.        — Ну… не совсем, — звучит вдруг задумчиво. — Чонгук… Ты дома?        — Я? Да, дома. Почему не совсем? — Он по привычке хмурится, смотря в зеркало перед собой. Там — его тёмный силуэт на фоне широкого окна с вечерним солнцем, и в этом антураже он почему-то выглядит, словно персонаж из экранизаций по Стивену Кингу.        — Хорошо, — Тэхён отвлекается на пару секунд, а после этого на фоне слышен щелчок. — Сможешь… Сможешь выйти? Я у твоего комплекса. Там же, где в прошлый раз.        И Чонгука прошивает мурашками. Он сглатывает, вновь смотря на своё оторопевшее отражение.        Тэхён где?        — Сейчас буду. — Отвечает ровно и делает вдох. И тут же оборачивается в поиске ключ-карты.        — Жду тебя, — и Чонгук может поклясться, что снова слышит улыбку. Он уже научился определять её, даже не видя художника.        Почему Тэхён здесь? Что-то случилось? Кажется, что нет, но почему тогда «не совсем в порядке»? В голове вновь торнадо вопросов, и как же Чонгук от них устал. Если по-честному — то, вероятно, от самого себя, сил анализировать, кажется, больше уже нет, поэтому он просто отключает все мельтешащие мысли вразброс. Стоп-фразой оказывается одно лишь Тэхёново «я у твоего дома».        Быстро собирается, хватает фланелевую куртку и спешно выходит из квартиры, кивая сотруднику охраны комплекса уже на выходе. Убирает мешающие волосы со лба, и сразу поворачивает к съезду — там, где, в самом деле, словно в прошлый раз, — стоит машина со знакомыми номерами.        Чонгук смотрит, подходя ближе, и ловит отблески дежавю: Тэхён, оперевшись на автомобиль, смотрит в телефон в ладонях, и поднимает взгляд, как только слышит приближающиеся шаги.        — Чонгук, — и снова собственное имя, из чужих уст звучащее отчего-то так непривычно особенно.        — Почему ты здесь? Что-то случилось? — Чонгук сыплет вопросами, ощущая вспышку не пойми откуда взявшегося волнения. — Прости, я хотел связаться с тобой всю неделю, но вдруг свалилось столько работы, ещё и с одним важным контрактом сложности…        — Чонгук, тихо, всё хорошо. — Тэхён почему-то легко смеётся, Чонгук лишь видит чужую улыбку, светящуюся сильнее ночной луны (теми самыми тенями путающей его сознание по ночам), и на сердце становится чуть легче.        — Ты… Точно? Почему тогда приехал? Если нужна помощь…        — Да. — Художник опускает взгляд, не переставая мягко улыбаться. — Я просто… Сам не мог собраться с силами, чтобы тебе позвонить, и в итоге решил, что лучше будет просто приехать… В общем, если ты не занят? — Он становится тише и заглядывает в глаза. — Поехали к нам? Поужинаем… Я приехал за тобой.        Чонгук думает, что ему скоро станет плохо, он не выдержит душевных потрясений, и никакой врач ему уже не поможет. Он делает глубокий вдох, не отрывая глаз от чужих едва взволнованных и, сглатывая, еле находит силы, чтобы уточнить:        — За мной? Ты приехал, чтобы забрать меня?        — Да. Подумал, тебе так будет проще, — он поджимает губы. — Я просто хотел увидеть тебя. И больше недели уже бы не выдержал.        Чонгук смотрит на чужой румянец на щеках, то, как Тэхён кусает губы в попытках всё-таки сдержать улыбку, и сдаётся. Смотрит в сторону дома пару секунд, прикидывая, что возвращаться после придётся уже на такси, и с поднятым белым флагом прямо в чужие руки сдаёт остатки своего самообладания.        — Никто не будет против? Или… Вы одни дома?        — Чимини, Намджун и Джин. Не переживай на этот счёт. Не хватает только тебя.        — Хорошо. — Он бессилен против этого. — На самом деле, я хотел приехать, просто…        — Снова успел надумать много-много страшных поводов этого не делать? — Тэхён вновь ловит его взгляд, склоняя голову набок.        Откуда он знает его настолько хорошо?        Сегодня снова день откровений. Чонгук не прячется, и отвечает со всей возможной честностью:        — Да. Не могу поверить, что ты приехал специально, чтобы забрать меня.        — Верь, — Тэхён отвечает совсем тихо, — пожалуйста. А после — медленно и аккуратно кладёт руку ему на грудь.        Примерно туда, где под слоем одежды снова сходит с ума Чонгуково беспокойное сердце.        Ему в эту же секунду делается жарче. Чужая ладонь там прожжёт отпечаток, и это будет не его вина.        — Я всю неделю работал в кафе, форматировал коврики под нужные трафареты и пачкался краской, а думал только о том, когда снова смогу увидеть тебя. Поэтому… Я здесь. Прости, что так внезапно. — Он скользит пальцами к воротнику рубашки, и осторожно касается шеи. Чонгук ощущает каждую точку, пускающую током сотни отголосков по всему телу. — Ты вовсе не обязан, но я просто…        — Тэхён, я знаю. — Чонгук кивает, прочищая горло. Руку чужую не убирает (мысль об этом даже не возникает), ощущая разливающееся от прикосновений тепло. Как там сказал Тэхён: чувствует себя живым? — Поехали. Я очень хочу.        И ему вмиг будто становится легче. Как хорошо, оказывается, говорить о том, что чувствуешь... прямо. Чужое лицо освещается ещё одной прекрасной улыбкой, широкой, такой, какую художник редко дарит даже сейчас, и Чонгук чувствует, что в самом деле поехал бы куда угодно, если бы ему сказали, что вознаграждением за путь будет это.        — Поехали. — Художник вторит мягко, и после отходит, забираясь в салон машины.        В месте его прикосновений теперь слишком пусто.                     

***

                     Через полчаса они уже в привычной квартире-напротив-мастерской, где, как выразился Тэхён, «стены с подтёками», на самом деле, уже привычно вписываются в общий антураж и атмосферу.        Чонгука встречают так, словно не видели старого друга десять лет, почти что с радостными криками и фанфарами на пороге, и ему кажется, что больше, чем сегодня, удивляться в жизни он уже не сможет. Все как и всегда — весёлые, старшие спорят на какие-то (любые) темы бесконечно, Чимин — разнимает и вставляет своё веское слово время от времени — чтоб не расслаблялись, а Тэхён — тихо ужинает, улыбаясь с другого края их небольшого кухонного стола. Они сегодня, не сговариваясь, взяли еду из того же японского ресторана, куда порой заглядывает и Чонгук, — и он на задворках сознания вперемешку с горячей лапшой и в шутку решает, что это всё — определённый хороший знак от Вселенной. После все вместе смотрят какую-то дораму, идущую по ТВ, и абсолютно рандомным фактом становится то, что в ней снимается хороший знакомый Тэхёна из Академии. Чонгук хмыкает, отмечая про себя его интересную ветвь знакомств, и доливает ещё самую каплю макколи, потому что сегодня можно. Он не за рулём, и ему просто понравилось, и всё вместе — это ещё один жест доверия к людям, так усиленно старающимся дать ему почувствовать себя лучше.        Джин-хён сбоку всхлипывает в какой-то особенно ответственный момент на экране, после чего все не удерживаются от протяжного возгласа сочувствия, а Чимин даже тянется приобнять. Да и сам Чонгук, чего уж говорить, — улыбается и мягко хлопает старшего по плечу в поддерживающем жесте. Давно он не видел чужих слёз… И желания, по правде, и не возникало. Здесь лишь повод, можно сказать, хороший — значимый разговор главных героев и волнующая музыка на фоне, пока строптивые персонажи выясняют там свои сложные отношения. Если бы жизнь была в таком же формате 2D, и на свои действия можно было бы посмотреть со стороны — Чонгук бы давно отсёк все проблемы и с лёгкой руки разрешал бы все возникающие, но в реальности же отчего-то приходится бороться за место под солнцем. В детстве у Чонгука на него была аллергия, и сейчас оно, по-видимому, мстит: высветило ясными лучами путь к успеху, а после же — сожгло всю лестницу дотла. Чонгук теперь всё начинает заново, и уже при свете луны для надёжности. Что ж, прямо сейчас, сидя на крошечном диване в уютной пострадавшей кухне коллег-потенциальных-друзей, он всё больше чувствует, что может с этим справиться. Так работает влияние людей, поддерживающих тебя за плечи, пока ты в попытках выбраться карабкаешься в утягивающей трясине?        — Боже, неужели, не прошло и десяти серий, как они поговорили. Почему всё сразу нельзя решать словами через рот? Клянусь, я всегда учил своих детей этому.        — О каких детях речь? — Чонгук поднимает бровь в недоумении, потому что о подобном от Джина до сих пор ещё не слышал.        — О моих карапузах в лагере. Я работал инструктором в летнем лагере в Канвондо. Это было давно, — старший машет рукой, — но уверен, что они все до сих пор меня помнят.        — Кто бы сомневался, боюсь представить, чему ещё ты мог их там учить. — Чимин усмехается, хрустя листом салата.        — Конечно, всему необходимому. Самые важные навыки в жизни, мы обсуждали с ними, когда выгоднее совершать покупки и что такое «чёрная пятница». Увидишь, они сейчас благодарят меня мысленно каждую осень. Родители им об этом не расскажут.        — Дядюшка Сокджин, — Намджун смеётся, являя миру свои ямочки от широкой улыбки.        — Они звали меня хёном. Или Сокджин-нимом. Никаких «дядюшек».        — Как давно ты работал там? — Чонгук прикидывает, делая последний глоток из бокала.        — Давно было дело, ещё до строительной компании, и нашей, где мы все сейчас. Помотало меня тогда хорошо, но я ни о чём не жалею. С детей всё и началось, во мне тогда ещё энергии было в десять раз больше, мы зарядили с ребятишками друг друга на всю оставшуюся жизнь. — В тебе самом ещё сидит ребёнок, никак оттуда не вытащить иногда.        — Не надо никого вытаскивать, Чимин-а. — Тэхён вдруг подаёт голос, звуча мягко и смешливо. — Без этого он не был бы Джин-хёном.        Чонгук вновь стопорится взглядом на чужой расслабленной улыбке, и от всего происходящего улыбаться тянет самому. Ему вдруг кажется, будто этих людей он знает уже так давно. Может быть, это обыденное дело, и работает оно так у всего нормального человечества, но Чонгук учится жить свою вторую жизнь, и его нельзя винить в этих анализах ситуации.        Спустя ещё пятнадцать минут за окном почти совсем темнеет, небо оставляет лишь тонкую полоску рыжего заката, и хочется пойти размяться. Чонгук оповещает всех негромко, что пойдёт прогуляется, и выходит из кухни.        В коридоре свет выключен, он оглядывается в чужой квартире, и спустя пару минут осторожно сворачивает в пустующую комнату Тэхёна.        Приоткрытая дверь впускает в чужое пространство, где впереди — широкое окно с тем самым удобным подоконником, и чарующий взгляд вид, едва освещающий помещение оранжевыми всполохами вечера.        Чонгук подходит ближе, останавливаясь и убирая руки в карманы джинсов. За стенкой снова слышны возгласы из клуба дискуссий, и это до невозможного уютно. Как хорошо, что благодаря решимости Тэхёна этим вечером он снова оказался здесь.        Относительная тишина вдруг ощущается очень комфортной, и Чонгуку она нравится гораздо больше той, что давит на уши в собственной квартире.        Спустя ещё пару минут в комнату заглядывает Чимин, попутно включая тёплую рыжую лампу на стене у входа, и становится ещё уютнее и капельку светлее.        — Ну что, как твоё «ничего»? — Его приобнимают за плечи, от домашней рубашки секретаря вкусно пахнет вечерней едой, и Чонгук почему-то вдруг усмехается по-доброму с его вопроса.        — Оно супер. Чувствует себя отлично. — Отвечает всё так же искренне и без тени иронии, на самом деле.        — Ну и здорово. Я же говорил, чтобы ты меньше грузился и заезжал всегда, когда есть повод.        — А сейчас он есть?        — Конечно, выходные же.        Чонгук не выдерживает этой железной логики и усмехается, уже не сдерживая порыва души. Или всех на корню пресечённых доводов, которые Чимин с его непобедимым выражением лица явно не потерпит.        — Это настолько неоспоримо, что мне даже нечем возразить.        — Тоже мне, нашёлся спорщик, — Чимин жмурится, несильно пихая его в бок. — Ты молодец, что приехал. Я вижу твои старания относиться ко всему легче. Ты сыт?        — Не то слово. Спасибо, — Чонгук кивает, опираясь на стену рядом с окном. — Кажется, после стольких раз я снова должен ужин, но уже теперь вам всем.        — О, это всегда пожалуйста. Только уже как-нибудь без меня, ты лучше кого-нибудь конкретно позови. Кого-нибудь, кто сам иногда поесть вообще забывает, — и они оборачиваются на этих словах, потому что в комнату заходит её хозяин. — Вот, к примеру, вот этот товарищ, любитель масла, только разноцветного и несъедобного.        — Снова порочишь мои драгоценные краски? — Тэхён подходит ближе, и даже в сумраке комнаты Чонгук видит, как играет лёгкий хмель в чужих глазах. Они блестят чуть ярче обычного, совсем немного и почти неразличимо, но ему хватает, чтобы увидеть разницу. Хватает нескольких секунд.        — Да, потому что ты с ними иногда выпадаешь из реальности. Не дозовёшься тебя, не докричишься.        — Не выношу, когда кричат, ты знаешь.        — Знаю, — Чимин хмыкает, так же хлопая его по плечу, как и Чонгука пару минут назад. — Поэтому пора идти утихомиривать этих раздухарившихся господинов. Завтра, всё же, на работу, как-никак.        Он салютует им и цокает, оставляя одних в почти тихой просторной комнате с пологим тёплым освещением в конце.        — Я рад, что ты здесь, — Тэхён озвучивает негромко спустя пару долгих мгновений, когда они просто стоят рядом, молчат рядом, смотря на чернеющее городское небо за стеклом. — Завтра нам и правда всем снова на работу. Хорошо, что я смог увидеть тебя… заранее. — Он осторожно улыбается, заканчивая чуть тише.        — Хватит на всю неделю? — Чонгук усмехается, краем взгляда замечая, как художник вдруг осторожно мотает головой в ответ. Не соглашается почему-то, отрицает, и тоже опирается спиной на край окна напротив.        — Боюсь, что нет. — Он улыбается буквально краешками губ, но Чонгуку вновь хватает, чтобы различить малейшие изменения в эмоциях на чужом лице.        Он оборачивается, внимательно заглядывая в глаза напротив, где отблески света от лампы играют какими-то своими, особенными узорами, растапливая рыжий мёд в чужом бездонном шоколаде.        — Мне тоже.        Снова правда, чистая, как есть — он серьёзнеет, смотря прямо, пока откуда-то взявшаяся толика храбрости не исчезла, оставляя его на растерзание убийственному смущению от собственной искренности.        — Я оставлю адрес кафе. На случай, если тебе вдруг захочется приехать куда-то, кроме работы или дома.        — Да, хорошо, — Чонгук кивает, не отводя взгляд, пока Тэхён напротив так же смотрит на него в ответ, чуть склонив голову. Ему это будто удаётся легче. Чонгук вот удерживается, чтобы не задохнуться порой, теряясь от ощущений в такие моменты, и просто теряясь, чувствуя, что с ним делает один простой взгляд непростого для него человека рядом. Он убирает волосы ладонью со лба, и вдруг вспоминает совсем неожиданное: — кстати, об этом… Ты обещал рассказать, как строится твоя работа над портретами. Из чего складывается… стоимость… и всё, что необходимо…        Он сглатывает, потому что Тэхён в следующие мгновения делает два шага вперёд, останавливаясь совсем близко напротив, — так же, как в прошлый раз с неделю и один день назад, и Чонгук вновь ощущает знакомое накатывающее волнение в кончиках пальцев. Чужие ресницы оказываются снова в непозволительной близости от его, и это всё может закончиться… чем-то опасным.        — Обычно всё зависит от материалов, которые я приобретаю изначально, — холст, какое-то количество красок, иногда заканчиваются некоторые нужные цвета, и приходится докупать перед работой. — Тэхён говорит размеренно и тихо, смотря всё так же прямо в глаза. Бедное же сердце Чонгука в эти секунды своим стуком может разбудить, наверное, всех соседей в доме, уже отошедших ко сну. — Потом сама работа занимает несколько встреч по несколько часов. Бывает, мало, бывает — много, в зависимости от размера портрета. В конечном итоге сюда прибавляется стоимость этих часов. — Он объясняет постепенно, внимательно — так же, как его спросили, и Чонгук правда старается уловить детали изо всех сил, пока художник перед ним стоит так близко, вновь лишая отчего-то возможности дышать. Чонгук, точнее, дышит-дышит, а воздуха не хватает от слова «совсем». — Ясно, — он утвердительно кивает, оглядывая чужое лицо, которое, на самом деле, давно вовсе не чужое, и пересиливает себя, чтобы продолжить: — тогда… Как думаешь, с чего лучше на…        — Я хотел бы нарисовать тебя прямо сейчас.        И здесь Чонгук резко вдыхает, покрываясь мурашками.        — Мне нравится свет на твоих щеках, нравится, когда… Нравятся твои волосы, когда не уложены — вот так, — и он поднимает ладонь, пальцами обводя лишь силуэт его вновь выбившихся прядей, не касаясь их. Чонгук чувствует, как воспламеняется изнутри. — Я бы нарисовал тебя прямо сейчас, и мне не нужны за это никакие деньги мира.        Чонгук дышит тяжело, смотря на такого же раскрасневшегося перед ним Тэхёна, видит улыбку на чужих губах, ставшую еле читаемой, и после… больше не выдерживает.        Он, движимый каким-то импульсом, вдруг мягко, но уверенно поднимает ладонь, и обхватывает чужую тонкую, переплетая пальцы и держа в своей руке, — и слышит вздох уже не свой от неожиданности.        Здесь случается их личный апокалипсис.        Горячий жар от кожи сводит разум на нет.        — Чонгук… — Выходит на грани слышимости, Тэхён еле заметно отчего-то хмурится и закрывает глаза.        А следом — касается лбом его. И Чонгуку без шуток начинает казаться, что двадцать девятый год станет последним в его жизни.        — Тэхён, — он отвечает почти одними губами, снова рвано вздыхая, потому что больше нет сил.        Нет сил, как всё это… хорошо.        — Если тебе не нравится… Скажи прямо сейчас.        — Аналогично.        Проходит ещё несколько бесконечных секунд, прежде чем художник отстраняется, всё так же слегка хмурясь, выглядя слегка растерянно.        Чонгук открывает глаза, и ему кажется, что он в каком-то нереальном сне.        Нереальная ситуация, нереальный Тэхён, стоящий перед ним со своими сводящими с ума глазами и родинкой на щеке, и что со всем этим ему, скажите, делать?        — Никто во всём мире не чувствует меня лучше, чем ты.        Художник опускает их руки, по-прежнему опаляющие друг друга жарким теплом, только для того, чтобы другой ладонью снова, как тогда, дотянуться и мягко убрать со лба Чонгука лезущие ему в глаза волосы.        И всё, что Чонгуку остаётся на это ответить — снова негромкое, повторяющееся:        — Аналогично.        Потому что Тэхён за него умудряется и найти те самые нужные ему слова, чтобы объяснить все странности самому же себе. Как он и хотел. То, ради чего метался всю прошедшую неделю — он боялся, что Тэхён не поможет, а художник почти без слов прояснил всё лучше, чем Чонгук осмысливал бы несколько недель. Вот она — сила душевной организации человека искусства.        Тэхён после этого легко и тихо смеётся, ещё чуть крепче сжимая его руку своей, и у Чонгука в душе бьётся рой чёртовых бабочек, когда художник после ещё кусает невольно губы.        То воскресенье оказывается нескончаемым, и по-настоящему перетекает в рабочий понедельник лишь тогда, когда их тишина вновь начинает греметь отголосками очередного важного спора за стеной, а соседи сбоку всё-таки звонят в дверь, сердясь на позднюю гулянку ночью второго и последнего выходного дня.        И в этот раз Чонгук с людьми даже ни в чём невиноватыми оказывается не согласен.        По сравнению с бурей в его душе — этот маленький шумный вечер в квартире — капля в бушующем море.