Другие времена

Они возвращаются в город уже под утро. В серых предрассветных сумерках Хаус выглядит уставшим, но вместе с этим умиротворённым — как человек, который наконец сбросил с плеч тяжёлый груз и может выдохнуть после долгого напряжения. Они едут молча, без разговоров и без музыки, оба погружённые в свои мысли, но дорога пролетает незаметно, будто Уилсон не осторожничает, не разгоняясь больше сорока миль, а гонит на пределе. Молчание между ними лишено напряжения — напротив, оно звучит как ясность, потому что всё важное уже сказано. Задумавшись, Уилсон забывает спросить, отвезти ли Хауса домой, и приезжает к себе, только на парковке сообразив, что Хаус всё ещё в его машине. Это кажется правильным, потому что расставаться сегодня совершенно не хочется, но вместе с тем немного неожиданным, потому что Уилсон не успел принять осознанное решение, и не спросил Хауса. Хаус никак этого не комментирует, словно всё так, как и должно быть, и первым выходит из машины, потягивается, делает глоток из своей фляги. Он выглядит довольным и осматривается с интересом, потому что за это время он ещё не бывал у Уилсона, и этот район ему, кажется, не очень знаком. В лифте Хаус устраивается в углу, привалившись к стене и прикрыв глаза, и Уилсон становится рядом, плечом к плечу, несмело находит рукой его руку и переплетает их пальцы, и краснеет, потому что этот жест кажется таким же искренним, как если бы он сейчас заплакал от радости. Хаус, не меняясь в лице, сжимает его руку, с силой, немного слишком — но Уилсон благодарен за эту боль, потому что она подтверждает реальность происходящего. В квартире темно, но Уилсон не включает свет, потому что кажется, что темнота сохранит сакральность момента. Он запирает дверь, кидает ключи на тумбочку и, обернувшись, видит, как Хаус стоит у окна, разглядывая город внизу. Он впервые зашёл в его квартиру, но выглядит в ней так уместно, словно его возвели здесь сразу вместе со стенами. Уилсон подходит к нему, обнимая сзади — всё это кажется таким знакомым, но одновременно неизведанным, так что не понятно, что следует делать. Хаус тянет его за руку, заставляя встать перед собой, и прижимает к стеклу. Уилсон загипнотизирован им и не смог бы сопротивляться, даже если бы и хотел. Но он не хочет. Губы Хауса сухие и горячие, словно лихорадочные. Он целует тягуче, медленно — это ощущается как мягкая карамель, сладостью растекающаяся на языке. У Уилсона подкашиваются ноги от этих ощущений, и он цепляется за Хауса, не сдержав стона от нахлынувших эмоций. Уилсону хочется перейти к делу, потому что он и так слишком долго откладывал — но Хаус останавливает его руки, пытающиеся расстегнуть ремень его джинс, и ведёт их в душ. Уилсон щурится в ярком свете, но в том, чтобы видеть всё в деталях, есть и свои преимущества, потому что на лице Хауса выражение, которое хочется запомнить до конца жизни, а лучше было бы запечатлеть на плёнку, чтобы потом пересматривать. Они целуются — неторопливо, потому что теперь им некуда спешить, и можно распробовать каждое движение губ. Уилсон не уверен, что поцелуи Хауса были такими же когда-то давно — но эти сегодняшние ему тоже нравятся. Уилсон раздевает их по очереди: сначала стягивает пиджак и рубашку с себя, потом и с Хауса, и почти набрасывается на него, покрывая торопливыми поцелуями плечи и грудь. Хочется исследовать его всего, каждый миллиметр кожи, познакомиться заново — и он пытается сделать это, беспорядочно тыкаясь губами, иногда прижимаясь щекой. Хаус дышит тяжело и часто, и грудь его ходит ходуном — он возбуждён, и, совсем не скрывая этого, подаётся навстречу и торопливо расправляется с ремнём брюк Уилсона, приспуская их и ладонью накрывая член. Только от его движений Уилсон осознаёт, как сильно на самом деле завёлся. Он раздевает Хауса и себя. У них обоих стоит, и Уилсону кажется, что сейчас всё и случится — быстро и без всяких прелюдий, и он даже не против, но Хаус подталкивает его к душевой, и Уилсон, включив воду, заходит туда, слегка одуревший от их близости и от того, к чему всё идёт. Они стоят под горячими струями, глядя друг другу в глаза — и Уилсон тонет в этом взгляде, вроде бы знакомом до последней бороздки на радужке, но при этом сейчас совсем другим, не таким, как всегда. Хаусу нужно сделать видимое усилие, чтобы приподнять руку и погладить его по щеке. Уилсон винит в этом себя, потому что кажется, что если бы он не оттолкнул его тогда, Хаус не боялся бы проявлять нежность — от этого хочется залечить каждую его рану, каждую трещинку. Хаус тянется к полке с шампунями, выдавливает на ладонь гель для душа и, развернув Уилсона спиной к себе, без всякого стеснения прикасается везде, где считает нужным. Уилсону трудно определиться, это прелюдия или что-то другое, но чувствовать пальцы Хауса, с оттяжкой скользящие по его члену, приятно, а ощущать его ладонь между ягодиц — волнительно и немного нервно, но до ужаса любопытно. Хаус исследует его, дразнит пальцами вход, но пока не проникает — Уилсон не знает, благодарен он за это или зол, потому что ему немного не по себе, но и интересно — даже больше, чем в его первый раз с соседской девчонкой в шестнадцать. Заражённый его раскрепощённостью, Уилсон тоже берёт мыло и касается его члена — тоже не зная, то ли это ласка, то ли нет. Ему нравится смотреть и вниз, туда, где двигается его рука, и в лицо Хауса, на его полуприкрытые от удовольствия глаза и на то, как он нервно облизывает губы. И всё же просто смотреть уже недостаточно. Помедлив секунду в нерешительности, Уилсон опускается на колени и замирает, не зная, как подступиться. Он уверен в том, что хочет сделать, но не уверен, как начать и как именно ему следует действовать, так что он просто, стараясь не слишком думать, наклоняется вперёд и начинает исследовать член Хауса губами, чувствуя вкус своего мятного мыла с бергамотом и бархатную кожу под языком. Хаус бьёт ладонью по кафелю и отрывисто выдыхает, глядя на него сверху вниз. Его глаза совершенно безумные, но Уилсону нравится видеть, что его неумелые ласки вызывают такую бурную реакцию — и он продолжает смелее, уже не сомневаясь в себе. Хаус дышит хрипло, и иногда его вздохи похожи на стоны — Уилсона ведёт от этого, будто это он выпил целую бутылку вермута, и откладывать самое главное уже совсем не хватает терпения. Он говорит Хаусу подождать секунду и выбирается из ванны, мгновенно покрываясь мурашками от прохладного воздуха в квартире. Почти бегом добравшись до спальни, он роется в коробке, которую достал из-под кровати — туда он складировал всё, что счёл ненужным после развода: совместные фото, своё кольцо и в том числе смазку и презервативы. Он надеется, что это подойдёт, но ничего другого всё равно нет, а ждать другого случая кажется самой ужасной идеей на свете. Хаус послушно стоит в душе, подставив лицо горячим струям. Уилсон любуется им секунду, пользуясь возможностью рассмотреть его в полный рост и всего, и забирается обратно, одновременно смелый и испуганный. Хаус критически осматривает его добычу, и, удовлетворённый, кивает. Уилсон ждёт от него указаний, потому что Хаус всё ещё лучше знает, что делать — и, понимая это, Хаус давит ему между лопаток, заставляя согнуться. Уилсон не видит, что он там делает, за его спиной, и борется с искушением посмотреть — потому что хочется полностью сосредоточиться на ощущениях. Они странные. Хаус растягивает его не спеша, очень долго. Уилсону не совсем понятно, что именно он чувствует — это не боль, но и на удовольствие не слишком похоже. Ему нравится, что Хаус нежен и внимателен, реагирует на каждый вздох и движение, нравится, что его ладонь поглаживает спину, и нравится ощущать его заботу о себе. Но он пока не понял, есть ли за этим удовольствие ещё и физическое, а не только эмоциональное. Сначала Хаус очень осторожен: ласкает вход пальцами, не проникая внутрь. Потом вводит глубже и глубже, добавляет второй палец, третий. Уилсон прислушивается к себе, начиная замечать, что, кажется, ему постепенно становится приятно, хотя это ощущение почти на грани восприятия. Стоять вот так кажется немного странным, но Уилсон доверяет Хаусу и ждёт, пока он сам не перейдёт к следующему шагу. Наконец, Хаус входит в него — очень медленно и так бережно, что Уилсон почти не чувствует сопротивления. Хаус притягивает его к себе, сам оставаясь на месте, и Уилсон может руководить процессом, если захочет. Но он не хочет. Ему вполне нравится просто стоять и чувствовать, как Хаус двигает его бёдра к себе и от себя. Всё происходит так неспешно, что Уилсон успевает полностью расслабиться, когда Хаус чуть меняет угол, и вдруг появляется отчётливое удовольствие — неожиданное, незнакомое. Уилсон вскрикивает, ошарашенный, и Хаус немедленно останавливается, но Уилсону хочется продолжения, он не распробовал, что это было, так что приходится сказать, что всё в порядке, и самому податься назад в подтверждение своих слов. Хаус продолжает двигаться, постепенно ускоряет темп, и Уилсон растворяется в этом ощущении, потому что ему становится невыносимо хорошо, даже слишком. Он стонет вслух, даже не беспокоясь о том, как это выглядит. Потому что сейчас ему плевать, потому что ему нравится то, что они делают, и потому что хочется, чтобы Хаус знал об этом. Его оглушает удовольствием, будто обухом бьют по голове, и приходится лихорадочно шарить по стене, чтобы устоять на ногах. Все его шампуни и гели для душа летят на дно ванны, им под ноги, потому что он сбрасывает их с полки случайным движением руки — но на это плевать, потому что хочется сильнее и больше, чтобы совсем забыть себя. И он просит об этом, а Хаус стонет ему в ответ, потому что ему тоже тяжело сдержаться. Темп становится совсем бешеным, и Хаус уже не осторожничает — но это именно то, что сейчас нужно им обоим. Уилсон просто счастлив чувствовать его сильные движения, потому что ему хочется навсегда запомнить этот момент, и кажется, что чем сильнее Хаус будет входить в него, тем ярче станет оттиск в памяти. Уилсон кончает первым, без сил наваливается на стену, лицом в холодный кафель, потому что ему сейчас очень нужно что-то отрезвляющее, чтобы придти в себя — иначе он просто умрёт от радости и облегчения прямо здесь. Хаус гладит его спину, доводя себя до оргазма, и Уилсон счастлив слышать его стон позади себя. Он оборачивается. Хаус стоит, одной рукой оперевшись о стену, а другой прикрыв глаза. На лице его такое же облегчение, которое, должно быть, сейчас на лице Уилсона. Он трёт глаза — Уилсон боится предположить, почему, и ему кажется, что он пока что не заслужил право спрашивать. Вместо этого он подходит к Хаусу и обнимает его, и они стоят так довольно долго, пока оба не приходят в себя. Когда они выходят из душа, на улице уже совсем светло и щебечут птицы. Уилсон протягивает Хаусу чистое полотенце, а потом, немного подумав, сам вытирает его — потому что ему хочется заботиться о Хаусе. Заботиться как можно больше, будто он задолжал заботы за эти двадцать лет и теперь должен возместить. Хаус удивлён, но не протестует, стоит покорно, только когда Уилсон полотенцем ерошит его волосы, он улыбается, будто сейчас происходит что-то совсем глупое. Они идут в кровать вместе, и ложатся рядом. Уилсон накрывает Хауса одеялом и пристраивается сбоку, кладёт голову на его подушку, обнимает, оплетая руками и ногами. Жгучее чувство необходимости прорастает в нём всё сильнее с каждой секундой, будто, едва он позволил себе признать его существование, оно неудержимо пошло в рост и теперь увеличивается в геометрической прогрессии. Хаус выглядит довольным и домашним, каким его редко можно увидеть. Он засыпает почти мгновенно, а Уилсон лежит, слушая его дыхание и пение соловьёв за окном, и думает о том, что ждёт их дальше? Кем они будут друг другу завтра и во все последующие дни? Потом он улыбается, осознав, о каких глупостях размышляет. Они как-то удержались рядом друг с другом эти двадцать лет — и есть основания предполагать, что как-нибудь удержатся рядом и ещё двадцать. Он закрывает глаза, стараясь успокоить радостно стучащее сердце и заснуть, потому что впервые за долгое время ему хочется, чтобы утро наступило поскорее, дав возможность прожить новый день.