Бамбук, склонившийся под тяжестью снега

Про Шесть Глаз было много мифов и предположений: как появились, как действуют и какова их роль в мире. Когда Сатору только научился более-менее читать, он стал бегать в библиотеку клана, чтобы изучить о своей особенности любую информацию, даже самую бредовую. Некоторые записи были на языке прошлых эпох — понять их трудно, поэтому Сатору приходилось обращаться за помощью к брату или, когда мама была занята, к девчонке, которой поручили его нянчить. Она — какая-то там его родственница: чужих к детям клана не подпускали. Но эта девчонка-родственница больше болтала с подружками, чем следила за наследником и выполняла его просьбы. — Может, найдешь что-то для своего возраста? — спросил уставший Ичиро, когда Сатору начал наглеть. — Неужели Кохаку-сан не показала тебе те стеллажи? Я тебя как-нибудь отведу и покажу. Отец говорил, что Шесть Глаз появились в эпоху Хэйан; что это очень сильный врожденный дар, который мог быть лишь у одного живущего человека. Поэтому молодому господину приходилось учиться видеть самостоятельно и не пугаться того, что видел. Сатору не нравились лекции отца о Хэйане, об их предке и расколе клана, один из осколков которого — Годжо. И те большие томики с научным языком, которые разбирал ему Ичиро, не приносили столько удовольствия, сколько ветхие переплеты с мифами. Желание выудить всю информацию вскоре сменилось желанием почувствовать себя персонажем преданий, героем сказки. Кем-то, кто не обременен долгом перед кланом. У истока современного шаманизма стояли другие народы, айну, ныне живущие на закрытой территории, на «Земле испытаний», и Шесть Глаз у них не упоминались прямо. «Люди со светящимися голубыми глазами». Любимая легенда, много раз перечитанная. И Ичиро она нравилась. Очень-очень давно люди с голубыми глазами прилетели в серебряной скорлупе, разорвав бесчисленное количество небесных покрывал, и затаились в море. Со временем они стали больше появляться на поверхности, ведь так же, как и люди, нуждались в солнце, и первые шаманы смогли наладить с ними контакт. Племена шаманов рыбачили и охотились на морского зверя вместе с пришельцами, видевшими глубоко и далеко под водой благодаря своим глазам, сводили своих детей, сплоченно строили новые поселения, радовались сладкому лету и готовились к острой зиме. Языки и культура различались, но желание стать неотъемлемой частью мира и выжить было общее. Сатору, будучи уже почетным студентом техникума, заканчивающим первый курс, смутно помнил продолжение и другие сказки, берущие основу у этой легенды. Вроде бы в какой-то момент с юга пришли японцы на землю первых шаманов и начали притеснение коренных жителей. К тому времени пришельцы и айну смешались, голубые глаза мутировали, и японцы пожелали забрать их себе, посчитав, что истинный потенциал раскроется только с добавлением их крови. Так появились «Шесть Глаз», — и это одно из ста предположений о происхождении, которое нравилось Сатору больше прочих. Он бы хотел побывать на «Земле испытаний», повстречать людей с такими же глазами, как у него, — но без тех прославленных способностей, — и Сатору узнал, что Усами-сенсей, куратор четвертого года, проводит для своих подопечных учебно-экскурсионные выезды на Хоккайдо. Остров был закрыт для посещений японских шаманов. Требовалось разрешение, которое Усами-сенсей беспроблемно получал. Все это Сатору узнал от Сохо-сенсей под конец лекции о Территориях, которые они плотно изучали практически и теоретически весь месяц в начале третьего семестра. — Зачем нам эта информация? — спросил он, закрыв тетрадь с почеркушками. — Мы всего лишь первогодки. Нас и на миссии отправляют на удивление редко. — И то, чтобы изгнать всякую сошку, которую и поглощать бесполезно, — присоединился Сугуру. Странные увлечения у него, подумал вдруг Сатору: кулинария, коллекционирование старых игр и сильных проклятий. Всю коллекцию он другу не показывал, но Сатору был удивлен и наличию двух около сильных и интересных по происхождению проклятий. Непонятно, где он их добыл. — Усами-сенсей отправляется в этом году по другим причинам на остров, — неспешно отвечала Сохо-сенсей, стирая кривые схемы с меловой доски. — Заодно он решил взять с собой, например, не третий курс, а именно вас, первогодок. Вы должны быть рады. Я, например, очень рада. — Какими такими заслугами мы заслужили его внимание? — оживилась Сёко, потирая глаза. — Кажется, его будто бы ничего и никто не интересует. — Неправда. Ему нравится кофе и ученики, подающие надежду. Очень перспективные ученики. — Понятно, надо быть благодарными Сатору, — улыбнулся Сугуру и поднял с пола рюкзак. — И мне. — Сохо-сенсей кинула тряпку в раковину и с воздушной легкостью присела на стул, скрещивая ноги. Предстоящая поездка влияла на нее, как и та предыдущая, летняя, оздоровительно. — Усами-сенсей сначала хотел взять только Сатору-чана, но я договорилась и о вас. Когда будете собирать чемоданы, возьмите с собой всю теплую одежду: зима на Хоккайдо голодная. Зима же в средней части Японии была прирученным зверем: плюсовая и дождливая. Несмотря на это, им все же выдали зимнюю форму в начале декабря, а Сёко сменила капроновые колготки на более плотные черные, Сугуру иногда выходил из общежития укутанный шарфом (вдобавок к плохой вестибулярке был он еще и мерзлявым), Сохо-сенсей появлялась на занятиях в пальто или же в шерстяной кофте под пиджаком, отчего походила на ученицу старших классов, оставленную на второй год, чем на уважаемого лектора, которым все сильнее хотела быть. Учить она их стала старательнее: базовые школьные предметы теперь ввели помощники директора, как и у других курсов, на профильных Сохо-сенсей, сконцентрировав все свое внимание, перестала бездельничать и отпускать пораньше. Непонятно, с чем это связано. То ли она так попривыкла к роли преподавателя, то ли заранее знала о совместной поездке с Усами-сенсеем и потому обрушила их нагрузкой, не желая быть опозоренной незнаниями учеников по программе. Сатору, на удивление, не хныкал. Если Сохо-сенсей больше стала походить на преподавателя, то Сатору — на ученика. Прошло время его нелепых заигрываний и требований внимания. Может быть, оттого, что Сохо-сенсей отныне не загадка — решенная, открытая женщина. К тому же — из одного племени. К тому же — молодая вдова. Молодые вдовы — явление почти привычное для Сатору. Он много раз видел девушек в клане, уходящих в траур на сорок девять дней, и которым через год подсовывали новые кандидатуры для брака. Это была их обязанность как женщин — не оставлять будущее поколение без сил, рожать крепких и способных детей. Если уж раз ты стала Годжо, ты должна оставаться Годжо. Справедливости ради к ним всегда относились с почтением — мать Сатору и родственники умершей матери Ичиро состояли во внутреннем совете, имели голос; беременных обхаживали, закрывали всевозможные потребности, следили за их здоровьем; родившим помогали справляться с новорожденным, заранее подготавливали капитал для обучения. Даже если в ребенке не пробудилась никакая техника (уже редкий случай, но такая напасть была частой до рождения Сатору), от него не отказывались. Клан Годжо во время своей засухи привык брать максимум из всего, что дается в его распоряжении. Во время засухи не зазорно пить из лужи, глотать сырые яйца и рисовые отвары. Все дела клана Сатору знал от отца с матерью. Поэтому, если бы у них в техникуме и вели что-то наподобие «История и положения великих кланов», он бы закончил этот курс с отличием. Но поэтому и был вопрос: отчего же Сохо-сенсей осталась одна? Насильно бы ее, конечно, никто не выдал — времена не те, да и Сохо-сенсей дала отпор. Спрашивать у нее об этом Сатору, конечно же, не будет. Это приведет к разговору об Ичиро. А Сатору все еще смутно мог представить, что брат — его брат — принадлежал не только ему, отцу, клану, но и девчонке непонятно откуда. Сохо-сенсей даже ни разу не появилась в клане после смерти Ичиро. Если бы появилась, Сатору бы знал. Заметил бы. Или же она опять соврала и применяла свою технику на нем не единожды. Нужно было становиться сильнее: видеть лучше, держать Бесконечность дольше. И когда-нибудь она его признает. Как мужчину. Ведь «Если ты уж раз стала Годжо, ты должна оставаться Годжо», так говорил отец. Они прибыли на Хоккайдо паромом. Сугуру нещадно укачивало. «Не выблюй за борт все свои проклятья, друг!» — шутил Сатору, сравнивая плавающую рвоту Сугуру с колой или с аппетитным соевым бульоном. «Смотри, во-во! Даже лапша какая-то есть». «Не надо было завтракать», — был ответ. Раньше Сёко оставалась рядом с Сохо — они же обе девушки, разумнее двух дурачков на прогулке и должны держаться вместе. Но на этом отъезде из техникума их сопровождал Усами-сенсей, и Сохо была с ним, тихо о чем-то разговаривая подальше от остальных. «О чем, интересно? Этот угрюмый мужчина совсем не выглядит как приятный собеседник», — думала Сёко. Она пару раз хотела было подслушать, только Усами-сенсей сразу же замолкал. Его чутью не мешала людская возня рядом и шум моря. И Сёко начала избегать обе парочки: и Сатору с Сугуру, и Сохо-сенсей с Усами-сенсеем. У нее одной не было пары. Надо было, чтобы с ними отправились еще старшие. Можно было не всех, хватило бы и Утахимэ. Девятнадцать часов на плавающем восьмиэтажном домике из стали, соли и громыхающих туристов утомили всех: Сугуру выбелился, Сатору раздражился, Сохо-сенсей с Усами-сенсеем наконец-то замолкли, Сёко перестала фоткать. Все равно на том фотоаппарате, купленном через форум для экстрасенсов-шаманов-магов, после каждого щелчка проявлялось все больше и больше глупостей. Пейзажи Токио, техникума и окрестности техникума было интересно фоткать из-за специфичности самого аппарата — «О, крутой фильтр». Сёко думала, что и Хоккайдо она интересно изобразит. Покажет потом родителям, Утахимэ и подругам со средней школы. Не поездка, — а сплошное разочарование. Не «О, крутой фильтр», — а разводилово на деньги. — Ну покажи, — вымаливал Сатору, не нашедший другого занятия в машине. Не вовремя он перестал докучать Сохо-сенсей и отстал от бедного Сугуру. — Он сломался, — повторяла Сёко. — Тупость одна выходит. — Из Сатору — да, одна тупость… — промычал Сугуру, укутываясь курткой как пледом. Сидел он между ними, всматривался в горизонт и сосал имбирные леденцы. — Зато у тебя столько разнообразия выходит! — Фу! Хватит уже про блевоту. — Сёко скривилась. — Меня саму сейчас вырвет. — Покажи, — настаивал на своем Сатору, уже протягивая длинную руку. — Я все время был с Сугуру и все проглядел. — На! Сёко сдалась и отдала сокурснику все испорченные снимки. Вместо ожидаемого смеха или разочарованного мычания Сатору приподнял очки и пригляделся. — Сохо-сенсей, посмотрите. — Он протянул их к водительскому сиденью.  — Она за рулем, — холодно напомнил Усами-сенсей и сам принял эстафету. — Я могу остановиться, — предложила Сохо-сенсей. — Не нужно. Чем это сделано? Сёко аккуратно приподняла фотоаппарат, посматривая в зеркальце посередине. Сохо-сенсей не отвлекалась от дороги. — И откуда он? — Купила… — А дальше? — Усами-сенсей тряхнул рукой. — Я же спросил: откуда он? Ладно, можешь не отвечать. — Вздохнул, убирая снимки куда-то в расстегнутую куртку. — Такие сайты запрещены. Гето-сан, будьте добры, не засоряйте головы своим сокурсникам сомнительными вещами. А ты… — Поднялся указательный палец. — Парень, ты разве не знаешь, что это? Сатору нахмурился: к Сугуру обратились с уважением, в него же тыкают. Без имени, без суффикса. — Мне очень грустно, что такую важную часть в обучении сдвинули, — продолжил мужчина, поудобнее устраиваясь в кресле, — и предпочли быстрому переходу к практике. Если бы мне позволили взять первый курс, как я просил, конечно же, многое бы изменилось в программе. — Данное явление все реже и реже встречается, земля истощается, — встряла Сохо-сенсей своим спокойным, доброжелательным голосом. Сёко вздохнула: м-да, даже если и получилось подслушать там, на пароме, их разговоры были бы мало интересны. Преподавательские козни, учительское ворчание, как у старух. Хорошо, что фотоаппарат не отобрали. — Но «утари» все же встречаются. На Хоккайдо их очень много. Целые колонии и семьи, видные даже слепыми японскими глазами. — «Утари»?.. — Сатору опешил. — Что такое «утари»? — Сейчас увидишь во всей красе. Около моего дома много скатообразных, гнездящихся на крыше. — Не спускай очки, — посоветовала Сохо-сенсей. — И убери Бесконечность. Тогда ты их даже услышишь. У тебя все же только Шесть Глаз, не Шесть Ушей. Когда они прибыли на Хоккайдо, то попали в длинный порт с заводами: сборочные автомобильные и нефтеперерабатывающий. В отличие от Японии северный остров двигался по вертикали, не было тиснений и огней. Все становилось обмакнутым в тишину и игольчатую серость: и заводы с дымными шапочками, и даже туристы, соседи по пути. Обошлись без перекуса и передышки — Усами-сенсей, ничего не объясняя, проводил их до парковки к небольшой машине с бардаком на задних рядах и в багажнике и передал ключи Сохо-сенсей. Четыре сумки еле вместились, как и три ученика на сиденьях. Поездка в машине была еще более утомляющей, чем на пароме, ведь здесь-то нельзя отойти друг от друга. Усами-сенсей разговорился, а Сатору где нужно прикусывал себя за язык. Лицо у Сохо опять светилось — не хотелось ему это портить. Нет рисовых полей. Снежные холмы, снежные горы. Горный узел. Бело-черные коровы. И уже на подъезде ко второму городку («Это мои родные края, но дом не мой —родственников») Сатору увидел их — полупрозрачных существ, не то диковинных кристаллических насекомых, не то нижайших проклятий. Они наматывались на провода хвостиками, как лемуры, и было непонятно: где глаза и рот. Впрочем, Сатору не чувствовал от них проклятой энергии — руки не щекотало, зато глаза были словно под сильным потоком обогревателя. Он увидел еще пару наподобие таких между пихтами, а потом — и у дома дальних родственников Усами-сенсея. Не врал: эти существа больше же походили на скатов, и они вправду гнездились на крыше. В отличие от лемурообразных и междупихтовых, скатообразные были побольше — шесть сяку. Иначе — чуть ниже Сатору, как раз под рост Сугуру. — Скаты на скатной крыше, — посмеялся Усами-сенсей, подбирая ключи под пустым горшечным поддоном. — Это проклятья? — спросил Сугуру. Он выходил последний и помогал с разгрузкой сумок. — Я бы тоже их не изгоняла: красивейшие, — разглядывая существ, одновременно с этим поддерживая крышку багажника, сказала Сёко. — Это — «утари», не проклятые духи. Потому что в них и нет проклятой энергии, верно, парень? — Усами-сенсей обернулся к Сатору. Зашумело море за домом. — Их изучают на последнем курсе как необязательную дисциплину. Вы могли видеть «утари» и раньше, но мало где их встретишь на острове Хонсю — здесь ваша наставница права. Явление редкое, незаметное. В отличие от проклятий они укрываются в местах отдаленных. Питаются другим… и живут по-другому. С лекциями повременим, пока запомните одно простое правило: трогать запрещено. Заходите. — Эй, Сатору, очнись и помоги. — Сугуру водрузил на себя три сумки: свою, Сохо-сенсея и Сёко. Очнулся, но вместо помощи сокурснику ищет взглядом Сохо-сенсей. Она отошла от машины, оставила учеников позади и глубокие следы на бело-голубом снегу. Курила, запрокинув голову; лицо по-прежнему сияло, дерево в воздухе трещало. Может быть, все это время трещало не дерево, — а сердце Сатору. Нужно же быть таким глупым — и простить, не задумываясь, то, что простить вроде бы для человека сложно (стирание памяти), и влюбиться в женщину намного старше. Бесконечность лопнула. И вместе с морем и треском дерева Сатору услышал пение, начавшееся как рык пылесоса. Волна об берег — ноты резче. Вода отползает. Сатору забирает багаж и заходит в дом — в компактный, каркасный, двухэтажный, светлый, шумный. И захламленный внутри, как и машина. Ничего общего с подростковым и случайным бардаком в комнате Сатору в общежитии. Здесь хлам организованный, намеренный. Но шагам он все же мешался — под шкафом у входа навалены обувные коробки, дальше порога накиданы провода, запутанные с удлинителями, и клетчатые одеяла, огражденные открытыми и закрытыми скотчем контейнерами с кассетами и рыболовным снаряжением. Самодельные полки, подвесные амулеты, закрепленные на нитевых снастях, которые были распущены над обеденным столом. Тут определенно кто-то жил, но жил по кочевому образу: сбрасывали найденное в пути, забирали необходимое и уходили дальше. Для создания уюта ни времени, ни желания. — Не совсем, они не являются промежуточным звеном между проклятьями и людьми или животными. Они как другое ответвление царства природы, олицетворение энергии земли, — отвечал Усами-сенсей на вопрос Сугуру. — Народ моей матери считает их божествами и поклоняется с самых давнейших времен. — Народ вашей матери? — Сатору заинтересованно пробрался сквозь захламления и присел к остальным за стол. Касаться его руками было ошибкой — он задрожал. — Я наполовину японец, а наполовину айну, хоть по мне и не скажешь. Но если я отпущу бороду, похож буду — и очень сильно. — Усами взял кружку позади себя и налил в нее кипяченную воду из чайника-термоса. Закинул самодельный пакет из трав, пахнущих знакомо. Так пахло во время осеннего равноденствия в техникуме. — Несмотря на происхождение, я во служении старейшин. Взамен верной службы и регулирования отношений с айну мне позволяют вносить небольшие изменения в жизни японских шаманов. Но только в техникуме. — Айну? Кто это? — спросила Сёко и открыла окно для проветривания. Пар с четырех кружек, залитых горьким чаем, убежал в сторону, как и подвесные амулеты с деревянными бусинами. Начало темнеть. — Коренной народ японских островов. В обществе не принято поднимать «айнскую проблему» и многим проще замалчивать и о происхождении современного шаманизма. Через культурные мероприятия в техникуме, через такие поездки, как эти, и перепланировку обучения четвертого курса я хочу, чтобы молодые вы были просвещены. Сейчас уже мало что осталось… Но я бы хотел сохранить и это. — Усами-сенсей, — позвал Сатору, так ни разу и не отпив из пододвинутой к нему кружки, — вы знаете ту легенду про айну и пришельцев? Сугуру закатил глаза. — У тебя что, игровая горячка? — Интересует легенда о голубых глазах, да? — Усами-сенсей впервые улыбнулся. — Многие нынешние айну верят, что все сильные техники, которые есть в японских кланах, были украдены у их предков еще во времена первого расцвета шаманизма и по-варварски изменены. Это совпадает и с историей: тогда и начали активное притеснение коренных жителей, уведя их сюда, на остров Хоккайдо. Женщин крали, насиловали, продавали, мужчин убивали, как и детей. Но откуда ты знаешь про ту легенду? — Нашел в библиотеке клана. — Пожал плечами. — Занятно. Я работал над сбором айнских легенд очень усердно и долго. Потом занимался и переводом. Удивлен, что мои труды оказались в таком клане, как Годжо. Не знаешь, кто снабдил этим вашу библиотеку? — Если вы хотели найти единомышленника, то поздно. Скорее всего, это был мой старший брат, Ичиро. Он погиб шесть лет назад. — А-а-а… Ну да, ну да. Как я не догадался. Усами-сенсей вновь улыбнулся. Скорее всего, он знает про брак Сохо-сенсей с Ичиро. Скорее всего, об этом знают все, более-менее разбирающиеся в положениях великих кланов. Сатору перегрузился. Усами-сенсей вновь повторил малозначащее «С лекциями повременим» и, обновив воду в чайнике-термосе, начал объяснять Сёко, как работает ее фотоаппарат. Он даже нашел инструменты и раскрутил его корпус, чтобы показать все наглядно и подробно. «Помимо народа своей матери, я еще интересовался черным рынком. Отчасти это взаимосвязано». От него пахло порошком и имбирем, холодом и любовью к должности. Заработал обогреватель. Закрылось окно. Потолки здесь низкие. Сатору с пятнадцати лет заметил, как низки потолки в большинстве японских построек, как больно неспрятанный вовремя затылок бьется о проем. Сугуру последовал за Сатору, который решил осмотреть статуэтки на затемненной угловой полке в самом конце первого этажа. Около двери в туалетную комнату. — Ты не говорил, что у тебя есть брат. Соврал? — Сугуру потянул за бисерный шнур настенного светильника. Щелчок. — Нет. — Сатору берет в руки статуэтку медведя, выполненную, как и все остальные, грубой резьбой. Не было и намека на шлифовку. — Если бы он был жив, рассказал. А так-то зачем. — Соболезную. В холодильнике, атакованном магнитами, нашлась приготовленная говядина и мисо. «Значит, дядя заходил». Усами-сенсей сварил рис, и они поели вчетвером. Сохо-сенсей пропала. Сатору уже долго не держал Бесконечность и слышал пение скатообразных утари, которое почему-то не раздражало. Он привык к шуму, это верно, сам старался производить как можно его больше, но долгие песнопения вызывали аллергическую реакцию. Эти — нет. С закрытыми глазами Сатору будто бы окунался в теплые воды. Пение, начинающееся как рычание пылесоса, а продолжавшееся как кошачьи мурчания, растирало мышцы, прочищало носоглотку и чуть-чуть сгребло у пуповины. — М? А, Сохо-сенсей должна вернуться до нашего утреннего отправления, — раздраженно махнул Усами-сенсей. Он слишком тщательно разобрал фотоаппарат Сёко, из-за чего не мог вернуть его в изначальное состояние и мучился со сборкой и после ужина, надев очки и пододвинув поближе к себе обогреватель. — Уже соскучился? — Сёко улыбнулась. Несмотря на издевку, Сатору помог ей разложить футоны на втором этаже. — Ужасно холодно… — мучился Сугуру, вызвавшись помыть посуду. Чтобы заодно и погреться. Уснул Сатору позже всех. Он понял это по сопению однокурсников и храпу наставника четвертого курса. Сначала ему снились воды — те самые теплые воды, не бурлящие, а мурчащие и щекочущие пятки. Потом воды загрязнились — нутром ли Сатору или чем-то иным, извне, — и он погряз в болоте с лепестками лотоса. Тонуло тело, крик, пятки уже щекотали кости — родные лишь наполовину.  «Ты все равно окажешься там, где я есть сейчас. Мы разложимся вместе, хоть и начнем гниение порознь». Над Сатору проплыло подожженное бревно, и он постарался схватиться за него. А схватил руку Сохо. Он не успел отойти от сна и потому действовал на топливе из страха: оттолкнул наставницу и вернул Бесконечность. — Ну-ну, — шепнула она с улыбкой, — плохое приснилось? И да, а еще — Сатору слишком боялся, что Сохо-сенсей украдет его память и исчезнет вновь. Что же будет у него там взамен прижитой симпатии к ней? Вдруг это будет похоже на вырывание зуба — останется голая ямка, которую будет ласкать язык, ища потерянное. — Пошли, ты должен на это посмотреть. Его будто бы подчинили. Но Сатору понимал начавшим соображать сознанием, что в рабстве он не из-за техники. Наспех сорвал с крючка куртку, сбросил ноги в кроссовки и освежился ударной волной холода. На улице было светлее, чем в доме — не из-за уличных фонарей, а из-за лунного света, и Сохо-сенсей, как всегда, красива при любом освещении, даже если оно подчеркивало ее лицевые шрамы и кожные искажения. Она повела Сатору за дом — туда, где пенилось море, натыкаясь на снег и разводя его солью. Скаты, чьи тельца стали позолоченными, падали с крыши, осторожно проходя между проводами, и распускались у кромки воды. Как будто бы по морю летали абажуры. — Нравится? Смотри-смотри. Уж слишком она стала воодушевленной. Сатору убирает глазные козявки. Вот бы можно было бы убрать с такой же легкостью страхи и другие вредные ограничители. Вот бы прогнать Сёко со второго этажа и уснуть в объятьях Сохо-сенсей. — Вы, — коротко и тупо. — Вы мне нравитесь, честно. Ему нравится, и он смотрит-смотрит. Время отступило. — Это невозможно, — улыбается под своими жестокими для подростка словами. Сам напросился. — Пройдет год, и ты забудешь. Юношеская влюбленность как простуда. Дышать тяжело, кажется, что так и умрешь с горячей головой, но все проходит — болезни, влюбленности, то, что не нужно и пагубно организму. — Бредятина, Сохо-сенсей! Не все болезни излечимы. Даже обратная проклятая техника не поднимет калеку. И вы для меня… вовсе не пагубны. Ему показалось: единственное, что покажет его серьезность, — это поцелуй, который он отрепетировал в мыслях, начиная с осени, посмотрев все возможные форумы с советами, где сидели сальные отаку. Он бы порепетировал и в реальности, будь Сугуру более сговорчивым. «И что, что это было принято среди самураев? Ты в каком веке живешь?». И ему также показалось, что сейчас — на фоне моря и небесных скатов — получится так же красиво, как он нафантазировал. Может, даже сможет отогнать Бесконечность на эмоциях, насладиться моментом сполна и его не отвергнут. «Пожалуйста, пожалуйста», — взмолился Сатору, неотесанно обрамив лицо Сохо ладонями и закрыв глаза. Губы холодные. А пахло у него изо рта наверняка ужасно после болотной дремоты.