Бамбук, склонившийся под тяжестью снега

Мама подкрашивала губы красным. Сначала — очерчивала их, потом — закрашивала пустое содержимое в рамочке. Ей нравилось собирать сборники японской поэзии, включать джазовую станцию в машине, слушать тишину в их загородном доме и одеваться в стиле успешной женщины девяностых годов. Мама была скрытным человеком, и скрывалась она и от собственной дочери: ничего такого Сохо из ее прошлого не знала, только ключевые моменты. Сохо родилась не в шаманском клане, а в политической династии. Ее дедушка сидит в Палате и Совете старейшин, дружен с директором техникума, мама — его правая рука, наследница, Сохо — важный элемент в судебном процессе. Несмотря на эту важность, к ней относились и в семье, и в кругах правящей верхушки с недоверием, перемешанным с естественным страхом. Про отца не знала, мама говорила, что не помнит его, а дедушка переводил тему. Копание в архивах ничего не дало, и все, что знала Сохо о нем, это то, что именно от него она унаследовала технику, которая позволяла пролезать в чужие головы. Благодаря секретарю, закрепленному за их семьей, Сохо еще до поступления в техникум овладела рукопашным боем, и этим умением — красивым маханием нагинатой — могла маскировать выдумку про отсутствие природного таланта. Благодаря семейным связям Сохо имела два паспорта и поддельное личное дело, правда хорошо скрыта. Только один человек смог приблизиться к ее внутреннему и настоящему, но он умер, как будто бы долетел до Солнца с безумной идеей постичь то, что не способен. Сохо, перекручивая прошлое, собирала в кучу пепел и обнимала. С недавнего времени — перестала. Поднялась и глянула вперед — там стоял ее ученик. — Ну и ну! Отгрохали, — присвистнул Сатору, сложив руки козырьком у головы. Они добрались, перед ними — приветственная арка селения, которое выглядело как псевдоисторическая реставрация для туристов с деревянными домами-землянками. Не было слышно ни музицирования, ни смеха, только — приятнейшие переговоры птиц между собой. Никто не виднелся поблизости, и никто не выходил их встречать, ведь по правде это не туристический объект, а сектантское сообщество, отколовшееся от остального мира из-за разнящихся убеждений и обосновавшееся рядом с историческим памятником. Если пройти дальше и вновь начать подниматься, можно найти в бамбуковых лесах разгромленную во время войны деревню. С разгромленным храмом. Когда-то это место было святым. Жители верха занимались шелкопрядством. Выходит этакая трехэтажная гора. На первом этаже — современная деревня с мэрией в центре и семейными магазинами. На втором — секта, на третьем — следы бывалой святости и гармонии. Последнее Сохо не чувствовала. Ей было не по себе. И сама земля казалась слишком сухой и измученной. — Пошли, — окликнула ученика Сохо и большими шагами первая вошла в арку. Постоянно держала в голове: в первую очередь нужно выполнить задание от старейшин, во вторую — добраться до третьего, верхнего слоя для изучения развалин храма. Сатору последовал за ней и прокричал по сторонам: — Э-эу! Есть кто-нибудь? Дверь ближайшей землянки широко и резко открылась. От крыши полетело пару прядей соломы. Дружелюбие противно исказилось на лице мужчины средних лет с неровно растущей бородой. Было жарко. Полянка нагрелась. Мужчина был в небрежно запахнутом косодэ — виднелись черные волоски на груди. Они стояли друг напротив друга в звуках обеденного лета, и все это было похоже на сценку из фильма; того самого, черно-белого, который Сохо смотрела с Сатору перед экзаменами. — Приветствую. — Вновь встала впереди ученика и уважительно качнула головой. — Мы туристы из Токио. Хотели… — Мы дружественная организация новой веры, — перебил мужчина, закрыв за собой неподатливую дверь, — с радостью примем путников и покажем окрестности. Не переживайте, вы не первые, кто проходит мимо нас. Сохо была настороже, так как держала факт того, что сюда не добраться, если не знать про плату с монетой. Да и в принципе — она не доверяла любым последователям новых религиозных движений из-за их частых связей с проклятьями. И сейчас она была уверена, что именно оно, проклятье, которое удобно выстроило свои охотничьи угодья, стоит за сектой. — А где же тогда все? — спросил Сатору, осматриваясь по сторонам. — У нас обеденная молитва перед сном. — М-м-м! — Вы наверняка проделали такой путь до нас, чтобы исцелиться, верно? — учтиво, полушепотом спросил мужчина, постепенно приближаясь и колупая взглядом шрамы на лице Сохо. — Мы можем помочь не только с физическими ранами, но и духовными. Душа рвется вместе с телом. Только она не имеет такой регенерации тканей. Нужно приложить усилия извне и помнить: душа — главное, тело — подчиненный, и он лишь поверхностно ведает о том, что творится внутри. Будто бы начало какой-то проповеди — Сохо делает шаг назад, а сектант успокаивающе складывает ладошки вместе. — Ваша община практикует духовное исцеление светом? — О нет, я понимаю, что вы имеете в виду, но мы никак не связаны с церковью мессианства. У нас иные взгляды. И иные методы. Сохо решила подыграть: — Вы угадали. Я хотела бы исцелиться. — Зовите меня Катацумури. И он делает глубокий поклон. На этот раз их по-настоящему встретили — как друзей по вере. — Я подготовлю вас, — все так же вкрадчиво говорил Катацумури. — Нужно пройти несколько этапов. Подготовить тело, сознание и душу. — Типа, как с готовкой теста? — вставил Сатору, скрестив руки у груди. — Ну, знаете, там, достать ингредиенты, все смешать, оставить в холодильнике с накинутым полотенцем… — Хорошее сравнение. Сектант одобрительно улыбнулся и кивнул несколько раз головой, а Сохо посмотрела на ученика, представляя, как он, стоя в испачканном фартуке, помогает Сугуру на общажной кухне. В муке и нервозах, потому что готовка — не то, чему обучают элиту клана Годжо. Почувствовав взгляд, Сатору повернул голову к сенсею и — так как Катацумури не видел — закатил глаза, показывая, как он по-настоящему относится к сказанному. Бредятина. — Я отведу вас к главе. Будьте искренни в своих желаниях. — А разве сейчас не сончас? — изобразив удивление, спросил Сатору. Катацумури шире улыбнулся. — Глава не спит в обед, он бдит и хранит наш покой. — Протянутой рукой обнял поселение. — Все скоро начнут просыпаться. Будет выходная встреча у источника братьев и сестер с распитием дангового молока. Надеюсь, вам разрешат посетить — для раскрытия души очень кстати. Катацумури пошел вперед, шоркая дзори, мимо домов, смотрящих в одну сторону, Сохо и Сатору — за ним. — Вы не назвали свои имена. Ставни, двери — все начало открываться и приходить в движение. Показывались лица — самые обычные лица, которые можно было встретить в толкучке перед японским метро. Одно смущало Сохо в их внешности — знакомое отсутствие блеска в глазах. Такое опустошение находила множество раз — когда подчиняла людей своей техникой, когда выносила смертельный приговор.   — Меня зовут Сохо, а это мой ученик — Сатору. — Ученик? Что вы преподаете, если можно спросить? — В токийском университете, кафедра истории. — Раньше я работал проектировщиком, — тоскливо, как всегда говорят о прошлом, поделился Катацумури. — А потом? — встрял Сатору. — А потом я понял Суть, и Суть привела меня сюда. Как и вас. Иначе мы бы не встретились. Сохо нравилось осматривать музеи и допытывать местных про легенды и традиции — техникой или более традиционным способом, дотошной беседой, — но сейчас она решила воздержаться. Ей не хотелось узнавать про «Суть» и раньше времени — про этапное, многоуровневое исцеление. Не хотелось ковыряться в чем-то больном и диком. Шум насекомых у ушей, противное клацанье по пыльной, неубранной дороге, колючее соломенное покрытие крыш, будто бы вымоченное в жире, — все окружающее, способное издавать звуки, запахи, показываться кажется не только больным и диким, но еще и мерзким, враждебным, и чем глубже они втроем пробираются, тем хуже становится Сохо: к вискам прижимаются раскаленные камни, шею стягивает джутовая веревка. Непонятно, что именно запустило в организме отвергающую действительность реакцию, но началось еще при подъеме — когда услышала первые ноты разноцветного хохота. — Сохо-сенсей, — окликает Сатору, взявший ее за локоть; Бесконечность ее злит, отвращает так же, как и все остальное, — Сохо-сенсей, алло? Прием. Сатору машет второй рукой у нее перед глазами, которые будто бы вытащили, окунули в мыльную воду и, не сполоснув, вставили обратно. Фокус потерялся. Дышать, говорить — невозможно. — Все обойдется, это нормально, — успокаивает Катацумури и подходит поближе к остановившимся гостям. Его беззаботная улыбка, рисующаяся шире и проникновеннее при разглядывании женщины, которая глотала воздух, как упавший на спину ребенок, — настоящая издевка. — Это, повторю, нормально. Видимо, тело госпожи Сохо не так защищено, как ваше, господин, и оно уязвимо. Не готово принять то, что дает Суть, и потому такое состояние нормально. Как при простуде. Лихорадке. Сатору пропускает мимо ушей его жужжание-помешательство. Его больше волнует состояние сенсея. Впервые он видит ее такой. Если раньше негативные чувства на ней показывались маленькими мазками, быстро скрывающимися за новым слоем, теперь — это взрыв палитры. Впервые видит Сохо-сенсей по-настоящему слабой. Ему стыдно, неловко и в то же время — волнуется. Сохо ответно берется за Сатору — как за поддержку, и все еще не отказывается от попыток найти воздух. — Эй, мужик, можно попонятнее? Может, это аллергия? Вы там на своих полях что выращиваете? Катацумури спокойно закрывает глаза и прячет руки в рукава светлого одеяния. Его проснувшиеся односельчане выходили из домов и проходили мимо устроенной сценки. — Скоро пройдет, это не аллергия, доверьтесь своему проводнику. Сохо не держат колени. Сатору помогает ей аккуратно присесть на землю, и она наконец-то делает полноценные вздохи и выдохи. — Нор… Ма… — Нормально, да, это я уже слышал, — прерывает ее попытки сказать. — Я принесу воды, — говорит Катацумури и спокойным шагом отходит в сторону. — Спасибо, что додумался, — зло шепчет Сатору и, когда понял, что Сохо-сенсей полегчало, распускает хватку. Минута в тишине, глубокий выдох, моргание — и Сохо пытается встать. — Наверное, давление, — тихо отмахивается. — Зачем врете? Этот придурок-проектировщик отошел. — Зачем вру?.. — непонимающе переспрашивает Сохо, не смотря на Сатору, а смотря вдаль — в домишко посередине. — Да ну! Издеваетесь? Промолчала. Катацумури вернулся с улыбкой и баклажкой воды. — О, верно смотрите, госпожа, нам туда. Не обещаю, что дальше будет легче, но вернетесь вы в Токио другим человеком — исцеленным, чистым, как эта водица. Пейте и пойдемте. После приступа удушья Сохо чувствует себя настолько безмятежно, как не чувствовала после смерти мужа, и она испуганно подумала, что, может быть, ее разум перетащили в другое тело — без техники подчинения и уродливо заживших шрамов. Будто бы ей больше не нужно заполнять ежедневник, записывать сны, думая, что в них может запрятаться важный момент из жизни, который она забыла, напоминать себе, что она любит, что ненавидит, отчего впадает в скуку; она — это она, «Сохо» или другое, второе имя не подменяют сути. Суть всегда была в ней, и все это — про нее. Мама подкрашивала губы красным. Сохо не заметила, как после замужества начала красить губы тем же цветом и делать перед зеркалом те же движения, что и мама: приоткрывать рот, сначала — очерчивать, потом — закрашивать пустое содержимое в рамочке и пару раз ударять подушечками пальцев по серединке. Просто-напросто проснулась выходным утром, собралась в город, заглянула в магазин косметики и купила ровно тот же бренд, что и мама, не заметив, что память, напряженная от количества вложений, взорвалась и скомкала данные. Все началось с мелочей. Ичиро был внимательным мужем: замечал эти мелочи, изменения, указывал на них. Вслух они не обсуждали — тема техники Сохо была под негласным запретом, — но оба понимали причину. Вести ежедневники предложил Ичиро. Сохо кивнула, вроде — да, согласна, но так и не начала. Она вела записи, документировала воспоминания преступников по просьбе Совета, став после выпуска из академии официальным следователем-палачом c устроенным благодаря деду будущем (семья, звание, чувство важности в системе), и потому в свободное от работы время занимать себя все тем же копаньем в голове — только своей — было бы странной дикостью. Внутреннее сопротивление было недолгим: на первую годовщину Ичиро подарил стопку книжек с плотными листами, Сохо заполняла их раз в неделю, перечитывала раз в месяц. Костыль помогал. Записи росли, отбрасывали от себя лоск апофеоза, канцелярский язык и походили на куски сценария. Если бы кто-то экранизировал жизнь Сохо, вышло бы скучно — пришлось бы сделать много корректировок для массового зрителя. Да и Сохо бы не понравилась картина — сама ее жизнь не нравилась. Но она ничего не могла поделать с неудовлетворением, потому что не понимала себя и не понимала, что ей нужно. Вроде бы работа ей была противна, а вроде бы она чувствовала наслаждение от подчинения. Вроде бы замужество сковывает, а вроде бы в Ичиро она была влюблена с первого курса, и если он не любил в ответ, то хорошо имитировал и закрывал все потребности в заботе, страсти, безопасности. Вроде бы с течением времени у них сложились идеальные партнерские отношения, которым могли и завидовали многие девушки, отданные в брак так же по договоренности, а вроде бы фундамент этого — пакт, клятва, данная Сохо, что она никогда не использует свою технику на Ичиро. Как-то Сохо заставила себя перед сном представить иную жизнь — может быть, даже с иной «Сохо», — но такую, где она была бы всем довольна. Эта жизнь — вычурно идеальная — исключала понятия о проклятьях, Совете, техниках, становилась еще скучнее, но почему-то ярче, с добавлением оранжевого и голубого. Сохо хотела, чтоб про нее все забыли, чтоб позволили начать сначала, только под полным ее контролем. Подчинить саму жизнь — вот вершина мастерства. Когда Ичиро погиб, Сохо потеряла себя — буквально. Память еще сильнее сжалась, смена сезонов не замечалась. Она искала себя в фотоальбомах, семейных видеокассетах, в записях ежедневников, на могиле. Жизнь — оранжевый и голубой, суть — «Сохо». Сохо пьет воду, переданную Катацумури, видит голубой в глазах Сатору, оранжевый в домах-землянках и дышит. — Йоу, сенсей, вы красиво улыбаетесь, но сейчас это жутко! Точно все нормально? — Нет… Сохо закрывает лицо руками. Она никогда не скучала по кому-то, не доверяла, не сочувствовала приговоренным к казням, но это было как что-то, вырабатываемое естественно. Люди взрослеют, учатся адаптироваться, нужно закрывать за собой дверь — пускай на все замки: верхние, нижние. Во всех пульсирует желание, чтоб их поняли, приняли, сделали копию ключей и заходили без осуждения — с милым выдохом. Ичиро так не делал. Он старательно тихо открывал дверь, с прищуром осматривался, чинил то, что мог починить, и уходил, поспешно составляя отзыв на посещение. Они планировали ребенка. Это тоже естественный ход вещей, но Сохо, рыдая после выкидыша, не понимала: вызваны ли слезы облегчением или желанием мимикрировать, не выделяться на картине трагедии. Ичиро после она так же, как и себя, перестала понимать. Часто Сатору, пока Сохо-Ичиро от него не отдалились из-за внутренних семейных склок, заходил в гости. Сохо — на удивление — помнила, не забывала ни разу, какой йогурт его любимый, ваза на кухне всегда была наполнена сладостями, в ванной — воткнута третья зубная щетка. Он мило выдыхал, когда заходил, устало разувался и с напыщенной серьезностью отвечал, что дела у него нормально, и, когда уже сидел вместе с Сохо на веранде, начинал жаловаться на противных теток из клана, на перегруженный график и слабоватых учителей. Ее настоящее имя, данное отцом, не переваренное Советом, безмятежное и далекое, круглое и водянистое, знали Ичиро и Сатору. Ичиро узнал на переговорах с семьей Сохо, а Сатору — от нее лично. «О-о! Мне так больше нравится». Мама, дедушка и Ичиро отдавали предпочтение «Сохо», и только Сатору называл ее изредка «». Он мог прокричать это имя, удерживая одной рукой велик, а другой изображая рупор, сонно позвать из гостевой комнаты, в шутку жалуясь на монстров под кроватью, и поблагодарить за ужин, раскачиваясь на стуле и зная, что его не обругают. Сохо смотрит на повзрослевшего Сатору. Выше, мужественнее. До поступления в техникум для него не существовала «Сохо», и никогда не существовала «». — Сатору-чан, — зовет незнакомым голосом и заново начинает задыхаться.   Удар в горло. «Прости меня. Пожалуйста, прости меня». Больше не смотрит. Ей стыдно, что тогда, давным-давно, она решила стереть себя из воспоминаний маленького Сатору, от понимания: недостаточно сильная, чтобы все рассказать; от того, что перестала видеть его самого, приравнялась к другим, для которых «Сатору» — не человек, инструмент, персонаж-функция. Сильно хочется, чтобы он вновь обратился к «», манерно растягивая «о», как от восхищения. — Теперь вы поняли? — спрашивает Катацумури, опустив подбородок. — Я не вру. Глава секты, ее сердце — мощи, нетленное тело просветленного в позе для медитации. Оно было спрятано под стеклом без охраны, но с подношениями: на ритуальных чашах из латуни высыпан рис, зажжены благовонья, плавает цветок лотоса. Дом главы скромен что снаружи, что внутри. Отличает его от других центральное расположение в деревне и высокие потолки. От Сохо, большим пальцем гладящей кольцо, все еще не отставали приступы удушья, чередующиеся с тошнотой и внезапным обширным анализом прожитых лет. Из-за такого огромного количества мыслей, на которые реагировали все органы чувств, она не могла сконцентрироваться на задании, на прощупывании проклятой энергии. Началось еще во время подъема по ступеням. Стыд стрелял по костям, беспомощность протыкала мясо. Хотелось взять Сатору под руку и вернуться в нижнюю деревню, покурить, пообедать у госпожи Хайды. Переночевать у нее еще раз, понаблюдать за спящим Сатору, за вздрагивающей синей спиной. Катацумури подходит к мощам — шаги его скрипят по дереву, шоркают по ковру. Рука выпрямляется вверх. Идет объяснение, как у гидов на экскурсии, затишье и кивок головы: — Я вас оставлю. Скрип закрывающейся двери — Сохо будто бы толкают. Сатору, тихий от серьезности и яркий от напряжения, сразу же заходит к сенсею со спины и кладет руку на ее плечо. Поднимает очки. — Будет больно, — предупреждает, рывок. Рывок — очень больно в шее. Иголка между суставами, тихое ругательство. Сатору, все еще держа Сохо, инстинктивно дернувшуюся, за плечо, показывает второй рукой, что он вытащил: жующую кровяные ошметки гусеницу шелкопряда. Прикладывает минус, раздавливает техникой. — Легче? — Гладит по плечу, как маленькую девочку. — Больше не наговаривайте, что я невнимательный. — Продолжает гладить, начинает ворчать. — Как меня все взбесило!.. Еще эта мумия жуткая. Шея все еще болит, по позвоночнику стекает горячий суп. Сохо накладывает свою руку на руку Сатору, задерживает. Она может сказать, только если он останется там, за спиной. — Меня зовут Кумико, — признается сильным тоном, — Кабураги Кумико.