Бамбук, склонившийся под тяжестью снега

████████.мр4 Фруктовый лед, арбузная газировка, пение цикад, скольжение шин велика, фонарики для мертвых. Август двухтысячного года, конец второго тысячелетия. Сохо просит Ичиро разрешение на переезд, временный и одиночный, но в просьбе мало «можно» — чаще стучит об бамбук «нужно». Ей никогда не нравилось жить в летней резиденции клана Годжо, которая была большой, в которой вмещались звуки лесной окрестности. Слишком были эти звуки чужеродны, объемны, и они топили тело, поджигали нервы. Поэтому со второго года замужества Сохо купила на накопленное квартиру-студию на окраине Токио. Попросила помочь Кадзу, бывшего однокурсника, — и именно на него была записана недвижимость. Прошлые жильцы, испарившиеся после подписания бумаг, оставили всю мебель и бытовую технику. Ножки стула были обточены рыжим котом, морозильная камера с многослойным ледяным потолком, рисоварка — с прожженным дном; язычки от банок скопились между кухонными ящиками, а дыры в занавесках неумело заштопаны. Химию Сохо не покупала месяц, впитывала по выходным грязь, так же оставленную прошлыми жильцами, снимала с поверхностей налет, лежала на футоне (голова около небольшого красного пятна) с открытым окном, в пиджаке и брюках, которые после оказывались в рыжей шерсти, и представляла, как жили здесь до нее. Ничего не записывала, ничего более не делала — только лежала, вдыхала пыль, представляла, мечтала и слушала гудки машин, стоны грузчиков, ругань соседей снизу. Питалась в забегаловке через дорогу или скупала новые вкусы лапши быстрого приготовления в магазине у дома. На подоконнике — пачка сигарет, спичек и импровизированная пепельница в виде поддона из-под цветочного горшка. В начале рабочих будней Сохо возвращалась в идеально убранное поместье, целовала мужа, отдавала распоряжение слугам, которые, впрочем, в них не нуждались, принимала душ и ждала наступления следующих выходных. Муж знал о квартире. Думал, что у Сохо появился любовник, и потому, когда летом двухтысячного Сохо просит разрешение дожить в своем клоповнике сезон, он откладывает разговор на следующий день. На следующий же день зовет прокатиться на машине. В поместье деликатные темы не обсуждались: слуги, нанятые госпожой Годжо, мачехой Ичиро, подслушивают их разговоры, приложив ушки к перегородкам, а слуги, нанятые господином Годжо, отцом Ичиро, подслушивают их в саду, прячась в чайном домике или тростнике. Ичиро был понимающим мужем, внимательным, но тревожно внимательным и понимающим до определенной степени. Выслушав просьбу со всеми доводами и аргументами, он коротко кивнул, поправил брюки и попросил перед отъездом, чтобы слуги не надумывали, что они поругались, поставить вместе сцену, которая бы началась в гостиной, а закончилась бы во внутреннем дворике. По сценарию Сохо отъезжала в шаманскую командировку. С этого все и началось — с лета двухтысячного, когда Сохо на месяц осталась наедине сама с собой. После замужества прошло три года, за эти три года: заключение очередного пакта, выкидыш, зимние каникулы на Хоккайдо, мучительный период взросления и непрекращающееся давление со стороны обеих семей. Сохо хотелось бы сорвать стоп-кран и, остановившись, передохнуть, подумать. Она так и сделала — токийская квартира на окраине прекрасно подходила. Перестало тошнить, перестал болеть живот, духота больше не сдавливала череп. Сохо начала понимать, что одинока, глупа, как в шестнадцать, и забывчива; что подростковая влюбленность в Ичиро выветрилась сразу же после заключения пакта, а жизнь омерзительна ровно настолько же, насколько омерзительна концепция ее проклятой техники. Она начала искать выходы из шаманского мира. Тянуться к чему-то, не зная, что будет делать с этим чем-то, когда оно окажется в руках. Ичиро Годжо поддерживал в этом желании. Ичиро Годжо погиб в двухтысячном. Сохо всегда старалась себя убедить, что любит его; что ей на самом деле чуть-чуть, но нравилось возвращаться в поместье, ведь там ее всегда ждал Ичиро. И после его смерти поняла: да, любила, и чувство это было нисколько не возвышенным, не легким, — тяжелым. Плач был разный: надрывной, тихий, истеричный, отчаянный, нарастающий, усталый и беззвучный. Переехала в квартиру насовсем. Отреклась от Годжо. Они же отреклись раньше нее. Фамилию в документах не меняла. Для всех — Сохо, просто Сохо, которая продолжала искать выходы из шаманского мира. У которой поломанный моральный комплекс, отсутствие ответственности и пустота в голове и душе. Ничего не осталось, ничего и не было с самого начала, как появилась «Сохо», — поэтому нужно найти хоть что-то. Найти себя. Найти выход. Начать жить. Жить Кумико Кабураги. — Не холодно? — Что? — непонимающе спросила. — Так зима же. Она осматривается — и вправду уже зима, начало зимы. Обувь промокла, затылок неприятно морозит. — Так я на машине, мне не холодно и не жарко. — Понятно, — протягивает Сатору, начиная активнее раскатывать камушек. — Сохо-сан… — М? Что такое, Сатору-чан? — Сохо-сан, вы же останетесь? — А нужно?   — Я же обещал, что позабочусь о вас, если с братом...   — Ты слишком молод, чтобы брать на себя такую ответственность. Пожалуйста, забудь меня, и я уйду без сожалений. Со мной все будет нормально. Катацумури вернулся за ними и выпроводил из дома с мощами. Сохо больше не становилось плохо, она задумчиво потирала шею, пока Сатору цокал и хмурился, разглядывая окрестности. Оба — следовали за сектантом, обещающим исцеление и подробно рассказывающим о этапах подготовки к этому исцелению. Сохо не делилась своими догадками с учеником, прося следовать простым указаниям (как, например, указ о продолжении разведки), более того — она даже не объяснила свой порыв поделиться истинным именем, несмотря на очередные юношеские припадки бешенства у Сатору. «Нужно уметь расставлять задачи по приоритетности,» — отмахнулась с нарочитой серьезностью со взмокшим лбом и с травмированной шеей. — Глава вас принял и попросил меня подготовить ваше тело, — объяснял Катацумури с плавностью в речи, присущей опытному лектору. — Конечно, он не стал распространяться насчет личной информации, поэтому поддамся естественному любопытству: чем вы мучаетесь, что этому не нашлось лекарства Внизу? Сохо даже не стала долго думать над ложью. Как и всегда, придумалось легко и быстро, так же легко было сказано: — Авария. Я была не одна. Катацумури остановился, чтобы поприветствовать в поклоне односельчанина, затем — развернулся к гостье. — Мне жаль. А ваш ученик… — Он помогает мне в дороге, — ответила Сохо. — Нынешняя молодежь ведь участливая и сострадательная, — недоверчиво парировал сектант. — В той аварии погиб его брат. Мой муж. — Катацумури отстал, Сохо перевела многозначительный взгляд на Сатору, но он не понял ни одного его значения и вновь остался один на один с недовольными мыслями. — Можете ли вы удовлетворить и мое любопытство: как вы связываетесь с главой? Ручеек побежал:  — Вы же знаете, что голова человека многое вмещает. Она в состоянии вместить и внутренний голос, и голос главы, Ведущего по Сути. Ручеек напоролся на камушек, не желая течь дальше, — Катацумури замолчал, почесал короткую бороду и остановился под тенью сосны. Сохо хотелось курить, Сатору — встретиться с проклятьем, но все, что им обоим оставалось, — терпеть, смотреть и слушать. Мужчины и женщины, будучи в простой, не многослойной одежде, слипались в одну стайку, наподобие полевых воробьев, в сторону горного леса. Лица — обычные, красные и счастливые. Шея каждого была прикрыта либо легким платком, либо воротником; на чужаков поглядывали сначала с любопытством, затем — с сочувствием. Стариков мало, детей мало. Если и встречался ребенок, то он был грудничком, которого с ревностью прижимала к себе мать. Толпа остановилась в том же месте, что и Сатору, Сохо и Катацумури — на прохладном просторе под кронами, рядом с тремя непримечательными маленькими землянками. Катацумури позвала маленькая девочка лет около двенадцати, одетая в шелковую накидку, «Катацумури-сан, пожалуйста, сюда!», и мужчина отозвался:  — Иду-иду, Сика-сан! Девочка неожиданно появилась — неожиданно и исчезла. Сатору подслушивал диалоги селян между собой, надеясь выудить хоть какую-то информацию, но в тихих перешептываниях не было ничего примечательного, кроме своеобразной манеры обращения друг к другу. Имена ненастоящие у всех, не только у той девочки и их проводника, суффикс к именам — всегда уважительный. — Кабураги-сенсей, — обратился к наставнице Сатору, — ваша семья как-то провинилась, и вы поменяли имя? А какая фамилия к выдуманному имени? Сохо притапливала траву со скрещенными руками и очень скрупулезно рассматривала мятые стебли. Голову не подняла, раздраженно брякнула: — Годжо. — Да что сразу «Годжо»? Где «Сатору-чан»? Я никому не скажу, честно, выкладывайте! — Молчание растянулось, ответа не было. — Вокруг одни сумасшедшие, — тихо заворчал Сатору, — и вы еще меня с ума сводите. Это полный бред, у вас голова поехала от вранья. И почему вы все еще не воспользовались своей техникой? — Есть вероятность, что она не сработает ни на ком из них. Тутовое дерево на третьем этаже горы среди развалин храма; под деревом — толстый слой черных плодов, на нем — ползут, кормятся гусеницы шелкопряда. Девочка по имени Сика ведет Сохо именно к нему. Катацумури остался с Сатору на втором этаже — посидеть в землянках и выпить охлаждающее молоко. «Мы берем то, что Сверху, и отрекаемся от того, что Снизу», объясняет Сика. Фразы заучены, но проговорены не сухо. Сика рассматривает шею Сохо. «Извините. Этого не должно было случиться до обряда. Нужно будет повторить. Подселить еще одну гусеницу. Не будет так больно, как в первый раз, будет больнее. Я подселю ее и скоро сниму. Помогу ей сплести кокон». Девочка протянула на двух ладошках личинку, упавшую с тутового дерева, положила ее хрупкое, пульсирующее тельце на незажившую рану, и личинка, соскребывая корочку засохшей крови, вцепилась раздражающими волосками в кожу. Сохо вновь услышала смех и музицирование. Шум насекомых. Громкие взмахи крыльями. Жир стекает с крыльев, жир наполняет глотку густыми жировыми шариками. Приступ удушья, и волна снега. Сохо зарывается в снегу, выплевывает жир. Жир горячими сгустками топит снег и впитывается в почву, в корни. Фильм жизни — крупный план, общий, деталь, дальний план, средний, диалоговая восьмерка. Сцены в хронологическом порядке: «СТРЕЛАВВИСОК», «ПРОЛОГ-ЭПИЛОГ», «БЛЕСНА», «БОЛОТИСТАЯМЕСТНОСТЬ», «БОЛОТО», «КОЛЬЦО», «КОЛЬЦО2», «ПОЕДАНИЕ». Сика щекочет часть гусеницы, выглядывающую из-под шеи Сохо, и достает. По позвоночнику — кипяток. Линька происходит быстро — скорость воспроизведения увеличена; тутовый шелкопряд вылезает из выдавленной дырочки в куколке и улетает к развалинам храма. Сика водит руками в воздухе над коном размером с фалангу, словно заклиная, затем — аккуратно подцепляет его двумя пальцами, дырявит с другой стороны бамбуковой палочкой, чтобы получился сквозной проход, и поднесла бы к глазу, если бы не голос, как шорох крыльев — трение чешуек: — Иди. Сика оставляет кокон на тарелочке, на низком деревянном столике с двумя ножками, встает, кланяется и уходит с опустошением во взгляде. Сохо остается сидеть на жестко набитой подушке, осматривая и развалины, похожие на плитки старого шоколада с белым налетом, и шелковицу с влажными листьями, чьи края будто бы обкусали молочными зубами. Вскоре напротив присаживается проклятый дух, который и командовал Сикой. Не человекоподобный, — а молеподобный. На крупное тельце нацеплено кимоно с мужским запахом направо и простыми узорами. Шерстка с горбатой шеи поглаживает ткань. Ни рта, ни носа, ни, в общем-то, всего лица в привычном понимании — каменные глазища и нижняя вытянутая площадка под ними, которую легко перепутать со срастающимися вместе бородой и усами. Сохо — к стыду шамана — видела мало проклятий вживую, и увиденный сейчас не отвращал внешностью. Четыре лапищи, до локтя покрытые желто-белым мехом, задвигались: нижние схватились за край стола, а верхние достали из-под кимоно курительную трубку и нарубленный табак. — Кабураги. Значит, фамилия не клановая от отца, а от матери, —  шуршит дух, скручивая табак в шарик. — Ты пришла, чтобы про него узнать, или мои драгоценные подопечные слишком увлеклись? — Было непонятно, куда он смотрел, и Сохо стало не по себе. — Значит, второе, значит… Хм-м-м. — Шуршание усилилось, заболели уши. — То, как мы используем проклятую энергию, похоже, верно? Те люди… — Подчинены мной, — опередил дух, засунул шарик в чашечку, вынул спичечный коробок, поджег и закурил. — Но, определенно, не совсем так, как делаешь это ты. — Поджав голову, он выпустил дымок из-под мха. — Так ничего и не спросишь про отца? Именно ведь по его подсказкам ты поняла, что здесь найдешь способ разорвать пакты. Чтобы страх не нарастал, а говорить было легче, Сохо пришлось опустить глаза. — Он захотел уйти, чтобы о нем никто не помнил, даже я, поэтому — нет, не спрошу. — Не настаиваю. Предлагаю договор. — Проклятие протягивает Сохо курительную трубку, но она с брезгливостью качает головой и показывает сигареты. — Я тебе помогаю, как помогал многим до этого, а ты — забываешь о своем задании и оставляешь меня в покое. Скоро я впаду в спячку, моя паства тоже, длительное время на горе, в горе и под ней ничего не будет происходить, а мои действия после спячки станут аккуратнее. Недоверчивое: — Это все? Пугающее: — Это все. Потому и приступим. Проклятие стучит чашкой трубки об край стола и верхней, свободной лапой подбирает кокон с тарелочки. Вместо пальцев — два отростка с хищными клюющими ногтями, которые, на удивление, не рвут нити. — Объясню просто и быстро, чтобы не заставлять твоего ученика ждать: этот кокон, который сплела молодая гусеница, кормясь тобой вместо листвы, — линза. Она дает увидеть то, что не может видеть ни проклятие, ни другое потустороннее, ни человек с какой-либо техникой и потенциалом. — Проклятье подносит кокон к черному камню-глазу и смотрит через него на курящую сигарету Сохо. — Все живое связывается. Можно увидеть эту связь в тысяча и тысяча интерпретаций, но я могу дать лишь одно, более-менее раскрывающее потенциал слова «связывание», — нити. Искусственные нити от пактов всегда различимы. Настоящие же блестят шелком. Можно разорвать искусственные, можно разорвать и эти настоящие. Можно разорвать по-настоящему — так, как это обычно и происходит — а можно и искусственно. Подойдут даже ножницы. Проклятие замолкает, прячет кокон-линзу в коробку от курительной трубки — слишком просторное место для хранения такой мелочи — и передает Сохо. — И какие будут последствия? — Никакие. — Недоверчивое лицо Сохо его обидело. — Извини, мы еще не успели подготовить для нашей продукции полный список побочных эффектов. Стало по-вечернему темно. Закат не пробрался. Расплескался с неба грозовой синий цвет и окрашивал все в себя. — Вижу, ты попривыкла к моему виду. — Из мха вылетело несколько мелких дымков, как если бы курящий случайно рассмеялся на выходе. — Давай посидим, докурим — и каждый вернется в свой мир, не оборачиваясь. Нет тревоги. Очень тихо. Сохо со спокойствием и нежной усталостью затягивается. Овощи, замаринованные в уксусе, клецки из осьминога и лапша со свининой — эти блюда, горячие и удвоенные, стояли в милых мисках с голубой окантовкой и были приготовлены госпожой Хайдой. Сатору ел быстро и шумно, поочередно кладя в рот и закуску, и горячее, а Сохо — колупала шарики из осьминога и подолгу топила их в сладком соусе. В зале пахло маслом, чесноком и соевым, шумело радио; Сохо вспоминала, как выглядели начавшие быстро разлагаться сектанты в твердых коконах. Запыхавшийся и взволнованный Сатору встретил ее на ступеньках на подъеме к третьему уровню горы. Ничего до его отхода странного не происходило — по крайне мере, ничего страннее того, что уже было, а когда они вдвоем вернулись в деревню, то заметили, что все запрятались в землянках. В каждой из темечка каждого жителя выползала нить, которая обтягивала горячее, скользкое тело носителя. Сохо нашла в тех трех землянках наполовину покрывшегося Катацумури и почти закрытую девочку Сику. — Разве вы не убили это проклятие? И почему пошли одна, если понимали, что оно там? — Как бы то ни было, задание выполнено. Они ушли, не оборачиваясь. Сохо высказала желание уехать сразу, Сатору же попросил поужинать у госпожи Хайды. Видите ли, он обещал ее навестить. Заплатив и прихватив с собой две бутылки газировки, Сохо в машине объяснила, что произошло, упуская и договор с проклятием, и полученный футляр с проклятой линзой, который прятала в глубоком кармане пиджака. Сатору был недоволен — ему казалось, что его присутствие было бессмысленно, но наставница обругала его, «Если бы не ты, возможно, я бы тоже окуклилась», и лаконично закончила диалог тривиальными наставлениями. Недостаток сна она восполнила в самолете. Проснулась на плече Сатору и уже в Токио. Секретарь довез до техникума. Мальчик повеселел — Сохо обещала рассказать о себе все по возвращении. Закинув сумки, приняв душ и переодевшись, они вновь оказалась на парковке, рядом с больничным крылом. — Залезай. — Сенсей открывает машину. Залезает следом за Сатору на водительское. — Опять куда-то ехать? Я уже понимаю Сугуру с его тошнотными позывами. — А меня успокаивает и помогает собраться с мыслями. Я открою тебе окно. Личное дело, подлинный паспорт и прочие документы Сохо хранила в бардачке. Личное дело выпросила у Хиробуми-сана, когда у них выправились отношения, — вдруг ее ученики настолько захотят разузнать о ней, что не побоятся залезть в кабинет директора. Пурпурная папка на заклепке со всей этой макулатурой и поддельный паспорт были кинуты на колени Сатору. — Тут — все. Сатору изучает это «все»: пронумерованное личное дело, начатое вестись с зачисления Курадзоно Сохо (с тысяча девятьсот девяносто шестого — «Годжо Сохо»), паспорта (на имя: «Годжо Сохо» и «Кабураги Кумико»), водительское удостоверение в двух экземплярах и свидетельство о заключении брака вместе с медицинской страховкой в одном экземпляре. Сатору не задавал вопросов. Снял очки и внимательно читал. Сохо поправила зеркало дальнего вида, и отечественный автопром тронулся. — Вы были зачислены вместе с… Коно Кадзутакой и Годжо Ичиро. — Послушай, — с выдохом призвала, — моя техника это, по сути, внедрение в чужую голову. Вероятно, я не в состоянии раскрыть ее полный потенциал, и все, что я могу: прочитывать память, контролировать одну цель и корректировать воспоминания. — Защелкал поворотник. — Под корректировкой я имею в виду… Как бы тебе объяснить… Я вытаскиваю иголку, которую сама и вогнала в ткань. — Спустилось окно, зашелестела бумага. — Могу стирать. На большее не способна, и стирать только воспоминания о себе. Абсолютно все, выбрать не получится. Когда Ичи… — Я понял, — прервал Сатору, вернув очки на переносицу, — не тупой.   Голос — по-саторовски обычный. Впереди — знакомый для техникума магазин. — Хочешь зайти? — У вас сигареты закончились, да? Паркуйтесь, я сгоняю.