Оглашенный (Перелетная птица)

Сон мне приснился, Очень странный сон. Будто я слышу Погребальный звон. Тихо иду В белой рубахе по полю, И журавли Словно кресты колоколен.. Матюшин Роман‚ иеромонах 1. Облокачиваясь на стену плечом, Рома снова набирал знакомый номер, используя восьмерку. На этот раз телефон был дисковый. Имел приятный оливковый цвет и лоснился под светом лампочки в коридоре. Наконец, после долгих гудков, растягивающихся в вечность, трубку взяли. -Слушаю, - раздался женский голос. Рома, недолго перебирая слова приветствия, выбрал самое простое, которое мог выговорить: -Привет. -Рома, это ты? - спросила Марина, и голос ее приобрел дергающийся тон, будто обрывался. -Я. Прости, что раньше не смог позвонить. Времени не было. Работал, - изложил Грачев все, что так долго думал объяснить. Получилось как нельзя лучше: быстро и коротко. - Мне нужен паспорт, можешь прислать? - продолжил Рома. В трубке молчали. Потом Марина объясняла Роме, что по почте паспорт никто не отправляет. В каком-то момент она спросила: -Ты так давно ушел, с тобой все в порядке? -Вполне, я цел, - сказал Рома. Немного подумал и добавил, - а с тобой? - Я лежала в больнице. -Ты заболела, - недоуменно спросил Рома, ведь в их маленькой семье он считался больным, а Марина должна была его лечить. -Нет, по другой причине. Ты хочешь узнать? Рома замялся. Он почувствовал, что Марина начала его втягивать в ту натянутость разговора, от который он всегда уходил. Она не давила, но словно что-то от него ждала. Ждала вопросов, интереса к себе, интереса к своим интересам, а ему было неинтересно, скучно и неловко за это, ведь он все-таки был обязан это проявлять, а он не мог. Теперь Рома, тем более, не мог вынуть из себя какого-то интереса. Хотя и свободная жизнь его тяготила, но все-таки она позволяла думать только о себе. Размышлять. Он чувствовал, что запутался. Но что может избавиться от своих мыслей, если найдет ответ как это сделать. Рома считал, что ему все время мешали обдумывать. Грачев дальше не ответил на Маринин вопрос. Не получив никаких упреков и досады на себя за то, что не звонил после своего ухода несколько месяцев, он ободрился и сам рассказывал Марине как устроился на новом месте. -Не могу сказать, что очень интересно, скорее неинтересно, но у меня есть множество знакомых. Я в коллективе. К тому же зарплату платят, я тебе пришлю, но только не от себя, а от Максима, у меня же нет паспорта, мне самому деньги ни к чему. -Мне было бы очень приятно. Я рада, что тебе нравится. Получается, что ты вернешься, когда закончатся раскопки? Я так соскучилась, - тон Марины потеплел, голос ее перестал быть дрожащим, она будто успокоилась. -Мне не помешали бы мои документы, все-таки без документов неудобно как-то. Твое здоровье не подводит? - Рома спросил, не отпуская мысль о больнице. -Мое здоровье в порядке, мне сказали, что все хорошо. А ты как себя чувствуешь? - спросила Марина, она всегда больше интересовалась Ромой, чем самой собой. Ты хочешь приехать? Тут Грачев замолчал. Снова та тягостная обязанность отвечать надавила на него. Он ощущал, что обязан, но не понимал, откуда в нем бралось это чувство. С какого дна души поднималось оно. Рома не хотел врать. Ведь он знал, как только стоит вступить на дорожку вранья, к этому вранью следует лепить следующее вранье. Это было тягостно и не хотелось даже запоминать, что наврал, чтобы потом еще что-нибудь присовокупить. Но в то же время, молодой человек умел изложить полуправду, просто сменив в ней акценты на то, что было удобно. Следовало сказать одно и не сказать другого. -Я больше не болен! - заявил с воодушевлением Рома и тут же замялся, - встретил отчима, и он мне помог. -А разве он не пропал, когда мы были в детдоме? Ты уверен, что это вообще он? Разве ты не говорил, что лучше держаться от него подальше, я помню как ты пугал ребят, что он сосет кровь. “Марина снова попала в точку” - подумал Рома. Ему стало ужасно неловко. Она еще больше начала смущать его. Смущала она Рому еще тем, что он не понимал, почему она сама никогда не проявляет смущения, словно может принять все как есть, не отрицает действительность, не ищет никаких выходов из положения, а может просто подстраиваться. Рома подумал есть ли у Марины воля. Наверное, если есть, то она не смогла бы ее кому-то передать, потому что жила с ней и не чувствовала ее. Она бы не стала совершать всяких глупостей, если бы ей это противоречила ее картине мира, где все имели свои обязанности. И ее обязанность была ухаживать за Ромой, а Ромина принимать решения. Решение, которое он принял в доме у Олега Владимировича было катастрофическим, сжигало как ему казалось все мосты, но то же время он как будто ждал его. Марина не поняла бы его, а может и поняла, но она не могла дать ему какое-либо утешение. Марина не имела в себе слов, которые бы убедили ее супруга не терять себя, поскольку она сама никогда терялась и соответственно не имела решения как это делать. Поэтому давать совета не могла. Рома тоже считал, что уже не может дать ей утешения, компенсации за проявленную сухость. От этого понимания вдвойне страдал. Он вдруг резко понял, уехав и от Марины и лишившись многих чувств, что как же, наверное, неприятно не получить отдачи от того, в кого вкладываешься. Он работал, общался, но словно не получал результат, поскольку не ощущал прежней наполненности и интереса. Теперь ему нужна была гораздо большая отдача. Требовать ее от Марины Роме не хотелось. Он и так был в долгу и мог только отправить ей то, что заработал. - Да. Мой отчим пропал, но теперь нашелся. Его сложно не узнать. Он звал меня к себе, - продолжил Рома, - но я пока что не знаю, стоит ли с ним вообще общаться. -Так не общайся с ним, если не хочешь. Разве он что-то значит для тебя? -Не хочу, но не могу не общаться. Он недобрый. Я боюсь, что он может обратиться к тебе. Я бы не хотел, чтобы ты с ним общалась. Я сам с ним лучше все решу. Марина не упрекала и не говорила, что Рома поставил отчима впереди ее, но в голосе ее все-таки чувствовалась нотка разочарования. Как будто Рома слышал: “Так вот оно в чем дело, ты нашел себе новый приют, ведь ты всегда был таким неугомонным”. -Я не собираюсь общаться с твоим отчимом. Не понимаю, ты переедешь к нему? - озадаченно спросила Марина,. -Нет, конечно, с чего ты взяла?! -Рома удивился как Марина так проницательно угадала то, что не слышала своими ушами. Как ей удалось сделать четкие выводы из нескольких фраз. Ведь Олег Владимирович уже зазывал его к себе. -Я приеду, можно? - спросила девушка с надеждой. -Конечно, - как-то натянуто радостно сказал Рома, - и документы, пожалуйста, не забудь. Разговор окончился на странной ноте. Не было в нем никакой радости от будущей встречи, не было удивления, а лишь чувствовалось неизбежное приближение расставания. Марина всегда была чуткой и поддержала Рому, если бы тот попросил об этом, но она как будто услышала, что у него все хорошо и что ему не нужна поддержка, словно поэтому и не стала досаждать своим расспросами. Рома положил трубку, висящую перед ним в зеркале коридора как будто в воздухе. Он уже привык к тому, что не отражался. Грачев поблагодарил за возможность позвонить и попрощался с Максимом, к которому пришел, чтобы совершить звонок. -Когда захочешь, приходи, - по-дружески сказал Максим. Шел уже июль месяц. Солнце светило ярко, но не грело Рому. Ему казалось, что теперь не существует времени года. Он не понимал, как раньше ему приходилось чувствовать холод или тепло. Его теперешнее состояние закрыла все предыдущие ощущения и осталось только память о них. Но память об ощущениях недолговечна и поэтому Рома терял воспоминания, не связанные с каким-то событиями, а только со своими чувствами. Он всегда старался ускользнуть от времени, меняя обстановку. Ускорить его. Но время, кажется, теперь мстило ему, за то что он хотел его убить. Иногда Роме казалось, что оно остановилось. 2. Кремль был великолепен. Он был высок и подтянут, как говорили имел неоготический вид и какие-то масонские элементы на фасаде. Так как он стоял на холме то, всегда встречал рассвет первым из города, когда лучи касались креста на шпиле крыше. Солнце медленно перекатывалась по небу и погружалось за горизонт, где была уходящая точно змейка в сторону Бородино деревня Кукарино. Рома часто гулял в предрассветной поре, когда гул машин слышался особенно отчетливо. Смотрел с возвышенности на Мизовское поле и холм с кладбищем через дорогу. Кремль окружал ров, который был раньше руслом реки-Можайки, от нее в настоящем остался лишь небольшой ручеек, втекающий в Москву-реку. Красивый Можайский кремль с красными стенами и раньше привлекал школьников и туристов, но теперь был особенно интересен тем, что прямо на его территории проводились раскопки. Было выкопано три раскопа и намечался четвёртый. Можайские школьники охотно помогали археологам. Рома числился на раскопках как разнорабочий и его основной задачей было копать и делать навесы, трапы и деревянный настил, но, когда эта работа не требовалась, он мог зачищать “столбовые ямы” или перебирать землю в поисках остатков керамики. На работе Рому приучали делать все аккуратно, хотя чувство аккуратности у него не было. И со временем он научился правильно снимать слои, и даже зачищать, работая кисточкой, хотя это было больше приоритетом специалистов. Рома жил в строительном вагончике вместе с профессиональным раскопщиком Шурой, который всегда ходил с приспособлением в виде подстилки, привязанной к спине, за что напоминал мультяшного иностранца с табуреткой. Однажды Шура спросил, был ли Рома в Бородино, когда они встретились утром у двери вагончика. Рома хотел зайти, а Шура, только проснувшись, выходил, чтобы увидеть и поприветствовать утреннее летнее солнышко. Рома ответил, что не был ни разу. -Давай сходим что ли, а то ты никуда не выходишь за территорию? – спросил Шура, потягиваясь и разминаясь, как бы приседая. -Когда? - в недоумении спросил Рома. -Как только откроется. Говорят, там делают вкуснейшие котлеты по-киевски. Хотя и тут тоже неплохо готовят, но так котлет по-киевски захотелось что-то. -А не далеко ли ехать? Шура рассмеялся. Он понял, что молодой человек подумал не про то Бородино. -Да здесь на Комсомольской площади: кафе Бородино. Но и в кафе Рома тоже отказался идти. Шура выразил недоумение, что он совсем не понимает, чем Рома питается, ведь он совсем не ест. Но в целом, археолог успел привыкнуть к неразговорчивому соседу и не так часто его смущал своими вопросами или предложениями. С приходом летних каникул на раскопках у Ромы появилась “подругИня” - как он ее называл, поскольку Алена навязывалась Грачеву в друзья, но в то же время не могла стать другом. Все время стремилась помочь Роме и тем самым периодически отвлекала от дела. Она очень быстро перестала интересоваться раскопками и только хвостиком увязывалась за молодым человеком. Быстро Рома приучил одиннадцатиклассницу подавать ему необходимые предметы и делать то на что указывал. Алена довольная и исполнительная приносила предметы. Со стороны она была похожа на слугу, который протягивает хозяину лопату или шуруповёрт и благоговейно ожидает, пока на слугу обратят внимание. Рома мало, что раньше замечал в жизни. В последнее время, когда возмущение и обида как будто ушли от него. Он немного с удивлением и даже волнением наблюдал как быстро развивается в Алене это щенячье чувство привязанности к нему. Хотя на раскопках было много молодых людей, да и Рома ничего такого не делал, чтобы как-то быть заметным среди них, но девушка, однажды зацепившись за него и не получив отказа в том, чтобы ему помочь, начала навязываться. И Рома не отказывался принять помощь, поскольку это льстило самолюбию, но в то же время он не подпускал ее близко в свое пространство. Ему самом там было слишком тесно. -Давай съездим в Бородино? – как-то раз предложила Алена, хлопая наивными глазами. -Котлет, что ли хочешь попробовать? – ответил занятый земляными работами Рома. -Котлет?! – и Алена рассмеялась как-то натянуто и неестественно будто подумала, что Рома шутит, но точно не знала в чем заключалась шутка. Она была светло рыжая и курчавая. Челка падала ей на глаза, а волосы, выбившиеся из пучка сзади, лезли в рот благодаря ветру, когда она смеялась. Возле Никольского храма практически всегда гуляли ветра. -Ко-о-отлет?! - Алена смеялась, приложив пальцы к губам и убирая волосы, а ветер дул ей в спину, выдувая длинные пряди и перекидывая через плечи. – Я о памятниках! Там здорово в Бородино. Прогуляемся, ты ведь совсем нигде не гуляешь, – и она благоговейно посмотрела на Рому. В последнее время она просила, чтобы молодой человек провожал ее с раскопок до ворот храма. Не споря, Рома соглашался, тем более это было несложно пройти какие-нибудь сто метров вдоль по дороге, чтобы отправить девушку домой. Тогда Алена продевала свою руку в петлю его локтя, которая образовывалась, когда Рома прятал руку в кармане. Немного оттягивая руку из кармана Ромы, девушка шла под руку с Ромой, повиснув на нем и улыбаясь. Сложно было игнорировать ее щенячий взгляд и волнение, с которым она предлагала все новые маршруты для прогулок. Но Рома не хотел выходить за территорию, окружающую кремль либо рвом, либо старой каменной стеной, либо холмами у трапезной. Он делал это несколько раз лишь за тем, чтобы позвонить от Максима. И в Бородино он тоже отказался ехать. Но от внимания Алены он пока что не мог отказаться. Оно ему очень льстило. А чувства Алены восполняли отсутствие его чувств. 3. Андрей сидел на табуретке с закрученной скотчем ножкой и с удовольствием пил чай с сушками. Рома смотрел на него завистливо. -Ты чего такой грустный? - спрашивал он Рому. -Я звонил Олегу Владимировичу. Думал,что можно было бы все-таки приехать в нему в гости. Но когда приехал его водитель, то я понял, что не смогу выйти за ворота и поэтому ждал пока водитель не уедет. Андрей ничего не отвечал, но смотрел на Рому, жуя баранку. Он был все такой же, но только не в куртке и шапке, потому что в вагончике было тепло, а в футболке с олимпийским мишкой и джинсах. Рома помнил эту одежду. Грачев специально купил сушек для Андрея. -Мне кажется, что Олег Владимирович не очень хороший человек, - произнес Рома, - я его боюсь. Синие глаза Андрея как будто понимали всю его скорбь. Мальчик не говорил, но своим молчанием оказывал поддержку. -Но кажется, он прав,-сказал Рома, я бы не хотел быть в тягость Марине, мы не сможем больше жить вместе. Смерть развела нас. -Только, пожалуйста, не ври. Если ты будешь врать, ничего не получится, - строго сказал Андрей, будто прочитал мысли Ромы, как только тот задумался, что надо бы облечь свое признание Марине в какую-нибудь полуправду. Грачев подумал, что Андрей прав, ведь самое простое было врать. -Тебе предстоят испытания. Может быть, ты сделаешь свой выбор. Ты боишься выходить? -Да, я боюсь, что пропаду. -Не стоит. Так ты никогда не сможешь преодолевать испытания, если будешь бегать от них. Ты будешь слабым, если не будешь тренировать силу воли. Пока я с тобой тебе нечего бояться, ведь я молюсь за тебя. Андрей часто цитировал Роме Святых старцев: “Делая добро, человек чувствует радость. Делая грех – страдает. Чем больше добра делает человек, тем больше он радуется, чем больше делает зла, тем сильнее страдает его душа”.1 Андрей допил чай и поблагодарил за прием. Он вышел из вагончика и скрылся в дверях храма через дорогу, ничем не отличаясь от обычного мальчика. Иногда он приходил и просто сидел и Роме становилось легче. Андрей заметил, что в вагончике у Ромы нет ни одной иконы, Грачев лишь пожал плечам, ведь он не считал, что они ему нужны. Андрей не настаивал, но он был как будто очень грустен, когда Рома отказывался идти в храм. Отказывался приходить хотя бы на огласительные беседы. Рома вообще отказывался, не видя никакой необходимости в том, что ему и раньше не было нужно. Он считал, что вполне сам справится. Хотя Рома ощущал как душа его цепляется за Андрея, словно он давал ей успокоение. Молитвы Андрея, видимо, помогали. Рома думал за что он мог получить такую помощь от Бога, ведь он толком ничего не сделал. И не найдя ответа, особо не рылся в этом. Он видел, что, скорее всего, выход есть в чем-то другом, более приземленном. -Совесть – самое первое Священное Писание, данное Богом первозданным людям. Современным людям не хватает Благодати Божией, потому что, греша, они отбрасывают от себя и те крохи Благодати, которые имеют. А когда уходит божественная Благодать, в человека яростно устремляются все бесы. В соответствии с тем, насколько люди отошли от Бога, они чувствуют огорчение в этой жизни. В жизни иной они будут переживать вечное огорчение2 - цитировал Андрей Святого Паисия Святогорца. Однажды, когда основная масса людей уже покинула храм после воскресной службы, какой-то скрюченный старик позвал Рому. -Молодой человек! Молодой человек! - прокричал дедушка Роме, стоящему и глядящему вниз через обрыв на Мизовское поле. - Вы не поможете дойти? Рома дал возможность деду зацепить за его петлю, за которую раньше цеплялась Алена. Так довел он старика до ворот. Но дед попросил пройти дальше, вниз по Бородинской улице, по которой раньше шла старая Смоленская дорога, как говорили экскурсоводы. -Я не справлюсь без тебя, уж прости, - говорил старик. Он был не совсем приятен Роме, но в то же время и не отталкивал. Немощь старого человека вызывала жалость, и Рома решился выйти за пределы кремля. Аккуратно спускаясь по крутой дороге, Рома довел старика до одноэтажного старого домика, находящегося под горой. -Проходи, - старик отворил перед Ромой старую железную калитку, - Хочу поблагодарить тебя за доброту. Он как-то помолодел в один миг, распрямился -Спасибо, не хочу что-то. -Я отблагодарю тебя, - не успокаивался старик, глядя маленькими колючими глазами, еще больше распрямившись и будто желая схватить Рому за ворот. -Мне не нужно. И тут старик, сделав обидчивую гримасу, сморщился, будто хочет заплакать, раскряхтелся. Рома провел его в дом, не отказавшись от награды. Внутри домика было все запущено и странно. Когда старик включил в темной комнате свет, Рома изумился увиденной картине. Места для прохода почти не было. Все было заставлено вещами неподходящими друг к другу: на старой советской мебели, которую Рома впервые видел, настолько она была старая, лежали, стояли, валялись самовары, машинки Зингер, какие-то музыкальные инструменты, вроде баяна. Сверху на шкафах и дверях шкафов были накинуты разноцветные выцветшие полотенца. Какая-то одежда на вешалках: костюмы и платья лежала поверх самоваров и другой утвари. Старые чемоданы были развешены по стенам. А главное, что все это было настолько старое и засаленное,как и неухоженная комната со старыми обоями, куда они вошли со стариком из сеней. Это казалось жильем человека неряшливого, привыкшего жить всю жизнь в одной обстановке, ничего не менять в ней, и человека скаредного, который не мог расстаться со старыми вещами. -Вот, смотри, - и старик указал Роме на диван, стоящей в углу. - Открой его. Не желая обижать старика, но в то же время испытывая чувство брезгливости, Рома прошел средь барахла и с трудом поднял край сиденье дивана, который так скрипнул пружиной, что казалось, Грачев больше не вернет его в прежнее положение. Изумлению молодого человека не было границ: пожелтевшее отделение старого советского дивана было наполнено какими-то мятыми бумажками бледно-зеленого цвета, похожими на деньги. -Что рот открыл, можешь взять пять баксов, - прохрипел старик, как старый диван. Рома видел доллары только в детстве и то по телевизору, но до него быстро дошло, что перед его глазами находится, видимо, немалая сумма денег. Он ничего не взял и с трудом закрыл обратно крышку, оставив после себя большую щель. -Послушай меня, - сказал старик. Как только Рома подошел поближе, дед вцепился в него своими крючковатыми пальцами, так сильно, как кот, который боится, что его опустят в воду. -Я уже стар, дожил, слава Богу, до того времени, когда границы открыты. Я не верил, был дураком. Десять лет выжидал, что это обман, боялся уехать. Но теперь все изменилось. Я хочу в другую страну. -Ну и что? - спросил, стараясь смотреть в облупившейся от краски жёлтой потолок Рома. Он ощущал, как старик висит на нем и пронизывает взглядом колючих глаз; как хочет, чтобы Рома обратил внимание на него и посмотрел вниз. Молодой человек стоял как статуя, стараясь не двигаться. -Неужели тебе не хочется уехать? У меня есть деньги! Я могу обеспечить нас двоих, но я уже не в силах даже нести багаж, мне нужен уход. Ты мог бы стать моим компаньоном. Рома немного задумался. Но все же он не мог ничего ответить. Несомненно, что-то привлекательное было в словах деда. Ведь, очевидно, такое сотрудничество обещало свободу в будущем, финансовую независимость. Но это больше напоминало обман, потому что пока Рома был живым таких предложений ему никогда не поступало. Как только он перешагнул жизнь к нему постепенно начали тянуться люди, которые от него чего-то хотели, но в то же и ласкали его самолюбие и гордость. -Найдите себе другого компаньона, пожалуйста, я сейчас не могу. У меня есть жена, что я ей скажу? Старик рассмеялся. Это был ужасный скрипучий смех, как будто край дивана методично приподнимали и опускали. Роме показалось, что сам ненавистник рода человеческого хохочет сейчас перед ним и над ним. -Нет у тебя никакой жены, что ты врешь?! Я же смотрел за тобой. Барышня молодая есть, но разве она стоит тех, которые потом будут? С такими-то деньжищами! Погоди, не надо отказываться. Ты потом пожалеешь. Рома смотрел на грязную занавеску, которая плотно скрывала окно. Он жалел сейчас только о том, что придётся возможно вновь столкнуться со стариком, от которого хочет уйти. Возможно, просто так он его не отпустит, а может даже потом и оговорит. -Пустите, - сказал Рома и рывком плеча пошатнул старика, который держался за его футболку словно за последнюю надежду. Тот не упал, но пошатнулся. Уже не так сильно, но уверенно Рома рывком снова дал понять, что не хочет, чтобы его удерживали. Третьем рыком он сбросил с себя руки старика. Дед как медленно спустился и присел на стоящую крышку от швейной машинки, опустил голову и спрятал глаза за высохшими руками. -Никому я не нужен, - запричитал он, - старого человека обижаешь, мне нужен уход. Мог бы хотя бы приходить просто, помогать. Было жалко старика, но в то же время, потом Рома, раздумывая над этой историей, понял, что его разыгрывали, поскольку деду не стоило ничего нанять сиделку. Проблема было только в том, что ему хотелось заполучить внимание Ромы. Молодой человек покинул дом постаревшего советского Плюшкина, который, может, всю свою жизнь копил доллары, чтобы на старости лет понять, что хочет пожить по-человечески, но было уже поздно. Грачев не удержался от лукавства, когда говорил о жене. Было такое ощущение, что старик каким-то образом все-таки смог уловить его на вранье. Он позвонил в тот же день Марине и попросил еще раз приехать с документами. 4. В августе на третьем раскопе добрались до “материка”, что означало, что его следовало уже завершать. Раскопки увлекали, заставляя время тянутся с хоть какой-то пользой. Рома без какого-либо трепета и волнения ждал приезда Марины. Она приехала. Не сразу найдя его, побродила по территории. Третий раскоп находился рядом с “чистым озерцом», так назывался пруд, откуда брали воду для питья в стародавние времена во время осады крепости. Грачев совсем не узнал свою жену. То ли взгляд его изменился, то ли она слишком похорошела. Теперь эта была красивая девушка, но с прежним тихим взглядом. Она окликнула его. Он даже не понял, кто его зовет. Хотя голос показался знакомым. А сообразив быстро пошел вверх по холму. Они вышли на тропинку, ведущую к церкви, где находился Ромин строительный вагончик. Грачев шел рядом и вглядывался в Марину. Волосы ее были совсем не такие как раньше и не торчали как обычно ломкими кудряшками вверх, а вместо двух жиденьких кос была одна, но более густая. Обычно худосочное лицо Марины, сейчас показалось более округлым. И походка ее изменилась на более размеренную, потому что раньше Марина совершала более стремительные движения и обычно шла гораздо быстрее Ромы. Фигура ее тоже изменилось, из плоской став более округлой, хотя из-за длинного плаща это было не столь заметно. День был холодный ветреный. Все на раскопках оделись не по-летнему, и девушка была одета в длинное бежевое пальто до колен, которое ей очень шло. Рома же напротив был испачкан в земле и все так же, как и в жару работал в одной футболке и джинсах. Марина смотрела на него и тоже ничего не понимала. Она так же не узнавала своего супруга. Его немного желтоватая кожа сменилась неестественной бледностью. Обычно спокойный и равнодушный взгляд выглядел не то сердито, не то слишком внимательно. Темные глаза имели нездоровый блеск, будто он был болен. Они как будто прощупывали ее изнутри. -С тобой все в порядке? - спросила Марина, доставая из сумочки небольшую папочку в половину альбомного листа и протягивая Роме. Тот открыл и посмотрел на документы внутри, их было немного. -Нет. Со мной не все в порядке. Я встретил отчима. Я не помню рассказывал ли я, кто мой отчим. Марина недоуменно смотрела на Рому, поскольку не понимала, что именно он имеет ввиду. -Мой, отчим…, - тут Роме неизбежно захотелось соврать рассказать, что его отчим куда-нибудь собирается и берет его с собой и, что Роме неизбежно надо сопровождать его. Рома чувствовал, что обязан оправдываться, что должен что-то сказать и не мог. Но, возможно, оставшееся чувство благодарности перед девушкой, а также недавний разговор с Олегом Владимировичем более всего вынуждали это делать. Олег Владимирович говорил ему в том недавнем разговоре: “Это твое дело как поступить с женой. Но на твоем месте, я бы отказался и ушел. Если, конечно, ты ее ценишь. К сожалению, из песни не выкинешь слов, и как тебе известно Маргариты нет уже на белом свете. Твоя работа - приносить неприятности. Но, если ты желаешь учиться на своих ошибках, а не на моих, то это твое право”. -Помнишь, -продолжил Рома разговор с Мариной, - я говорил когда-то, что он выпьет всю кровь из тех, кто меня обижал. И, кажется, он это сделал со мной. В общем, я уже не жилец. Я не хотел бы тебя обидеть, но нам стоит расстаться. Марина смотрела на него внимательно, а когда Рома произнес последние слова ее глаза стали еще более круглыми, чем обычно и заблестели. Морщинка показалась между двумя бровями. Она всегда показывалась, когда Марина как будто не понимала смысл сказанного. -Понимаешь, я червь, я насекомое, - начинал снова Рома очень взволнованно, - и место мое в земле. -Что ты такое говоришь? - морщилась Марина, - что ты выдумываешь? -Я труп. Я умер где-то в электричке, а потом в доме у отчима. Он уничтожил меня и высосал всю кровь. Если ты останешься, я это сделаю и с тобой, - и Рома взял ее за предплечья своими грязными руками. У Марины заблестели на глазах слезы и надулись губы. Она не понимала, сказанного. Рома думал, что если бы она хотя бы воспринимала юмор, то не обижалась бы так, но и шутить не было смысла. -Понимаешь, я просто не хотел идти домой. Мне надоело время, а я надоел ему, и оно решило убить меня. Марина лишь испуганно качала головой. Она совсем не узнавала его и в то же время Рома вел себя вполне обыкновенно, ведь он всегда имел фантазию, в отличие от самой Марины. Он отпустил ее, оставив грязный след на бежевых рукавах. Сходил в свой вагончик и вернулся. Сжимая кулак, он протянул его Марине. Развернув кулак, Рома обнажил на середине запачканной белой ладони обручальное кольцо. Самое простое, которое Марина сама покупала меньше года назад. -Я не жилец, - сказала он еще раз. - Мне здесь неплохо. Если надо, то меня зароют здесь вместе с остатками керамики, -серьёзно сказал он. Девушка опустила глаза в землю, иногда вытирая глаза рукой. Она словно обиделась на него. Рома подумал, что это несомненно обидно, но он бы не хотел, чтобы Олег Владимирович добрался и до его жены. Она была той, через кого он мог бы его контролировать или даже шантажировать, если представиться такая возможность. Кто же же он боялся себя. Отчим был прав, что молодой человек может теперь приносить неприятности. -Спасибо, что присылал деньги – немного расстроенно сказала Марина, ведь Рома показал ей представление вместо серьезного разговора. - Может, я могу тебе чем-то помочь? – спросила Марина -Да, ты можешь уйти, не общаться со мной. -Но раз ты так желаешь, то я не буду спорить. Но если тебе понадобиться помощь, то можешь звонить. Как сам знаешь. Марина, не поднимая взгляда взяла с руки Ромы кольцо и положила в боковое отделение сумочки. Она развернулась и своей тихой походкой медленно пошла по направлению к воротам с испачканными рукавами пальто. Они н прощались с Ромой. Бывшая жена словно не горевала, и Рома даже оживился в связи с этим. Он не хотел сцен, не хотел, чтобы между ними была натянутость. Сейчас его мысли крутились вокруг раскопок, вокруг Неспящего, вокруг слов Андрея, который пытался указать путь, но Рома не считал, что этот путь: молитвы перед Богом и смирения ему подходит. Марина тоже не умела молиться она всегда рассчитывал на логику. В этом они были одинаковы. Андрей не говорил, как следует поступать с Мариной, но сказал, что если поступать, то с добрым умыслом. У Ромы был добрый умысел. Он считал, что скорее освободит Марину от себя, а не себя от нее. Иногда ему казалось, что все-таки ему ее не хватает. Это было как всегда заботливо с ее стороны спросить нужна ли Роме помощь, хотя Рома начал понимать, что скорее помощь потребуется Марине. Он догадался в каком положение она находится. Но она не устраивала сцен и не говорила, что ей тяжело. Он знал, что Марина просто принимала и делала все, что от нее требовалась на благо того, о ком должна заботиться. В своём неосознанной сознательности она всегда была сильнее его. Он же напротив пытался себе сознаться, найти решение и нечего не делал и нечего не находил. Роме было тяжело взять с нее пример. Ему нужно было другое чувство, которое могло бы поддержать его дух в целостности без искажений. После того как Марина удалилась, к Роме подошла быстрой крутой походкой Алена, тут же повиснув у него на руке. -Кто это был? - с каким-то нетерпеливым интересом спросила девушка. Ее явно распирало любопытство. -Бывшая, - сказал Рома. -Сколько вы были женаты? - невозмутимо спросила Алена, - Где вы жили? Почему вы развелись? Она в положении? Последний вопрос особенно сильно задел его. Рома уже привык к откровенным высказываниям Алены. Она совсем не стеснялась спрашивать. Не имела возможности терпеть и как будто ей до безумия были интересны подробности чужой жизни. Но обычно неудержимые вопросы Алены не получали ответа, так как Рома говорить не любил, и от этого отнюдь не становился для девушки менее интересным. Потому что поток ее вопросов и рассуждений обычно быстро заканчивался и не требовал ответов. Как будто она уже получила молчанием Ромы ответ “да”. Алену будто бы переполняло волнение и ее мандраж передавался Роме. Так как сам он мало, что чувствовал, то чужие ощущение, особенно острые начинали привлекать его. В разговоре с Олегом Владимировичем, Рома упомянул и про Алену, рассказывая, что к нему прицепилась одна девушка на раскопках. Неспящий проявил огромный интерес к данной теме, попросив Рому высказаться на этот счет. Но Рома ничего не мог сказать, как исключительно о том, что она увязывается за ним везде, где только может. На что опытный Олег Владимирович спросил сколько ей лет. Рома сказал, что она учится в одиннадцатом классе. После этого, казалось бы, несущественного признания, Рома не ожидал такой бурной реакции возмущения от отчима. Тот как бы в шутку как бы серьезно говорил: -Что же ты делаешь, злыдень? Подожди хотя бы, когда она подрастет. Съедет от папы и мамы. Начнет жить по своей воле. От малолеток одни неприятности. На возражения Ромы, что Алена не малолетка, Олег Владимирович объяснил, что считает малолетками всех незрелых умом молодых людей и девушек, только пытающихся быть самостоятельными, которые не готовы брать на себя никакой ответственности. И, что, пока ответственность за поступки эти не выросшие дети все еще морально перекладывают на плечи родителей, они ничем не отличаются от малолеток. -Я не собираюсь ничего плохого делать! Вы просто судите людей по себе. Вот меня укусили, а теперь думаете, что и я буду таким же, - возмущался Рома в том телефонном разговоре, который совершился еще до приезда Марины. Олег Владимирович опять высказал протест: -Неправда, я тебя не кусал. Не выдумывай, - Олег Владимирович рассмеялся над какой-то шуткой, известной только ему одному. - Не делай из себя невинную овечку, - прибавил окончательно он. Рома высказал мнение, что останется на раскопках и снова не согласился ехать к Олегу Владимировичу. А тот не очень-то и настаивал, но все же сказал, что если будут неприятности, то может к нему обращаться. Попутно Неспящий спросил в каком городе находиться Рома, как бы невзначай, поскольку его мало это интересовало. Рома получил вновь бурную реакцию на то, что оказывается, это родной город Олега Владимировича. -Нет, с тобой Ромка, надо быть глаз да глаз, не спроста ты приехал именно в Можайск. У меня здесь живет брат. Я не так давно с ним общался, даже в гости приезжал. Но я не знаю никаких Ален из Можайска. Если б ты точно сказал, ее фамилию, - задумчиво произнёс Олег Владимирович. -Хотя, у меня есть племянницы. - Я все равно ничего не собираюсь делать дурного… -Знаем мы вас, упрей, проходили. Все сначала ничего не собираются плохого делать. О, само выходит, -заключил со злостью Олег Владимирович. Сразу после расставания Ромы с женой, и Андрей покинул его навсегда. Они стояли возле дверей храма. Андрей был опять в прежнем виде: в куртке и шапке и произнес: “Мне пора, я сделал все, что мог, и ты уже осознал свой выбор. Больше ты меня не послушаешь. А, значит, сам должен принимать решения. Грустно, что ты так и ни разу не зашел в храм. Ведь через это и твой храм души может наполниться. Мне было хотелось, чтобы там было светло. Может быть, я могу что-то для тебя сделать еще?” Рома сказал, что не хочет возвращаться к Олегу Владимировичу. Тот просто злил Рому своим беспардонным отношение. Грачев еще не мог ничего решить, но раскопки должны были скоро закончиться, через месяц, и Рома уже начинал думать куда ему стоит податься. -Это, несложно. Прежде, чем разъедутся археологи, подойди к настоятелю храма и попроси остаться трудником. Тебе не откажут. Можешь здесь остаться, насколько сам захочешь. -Разве я могу поступать по своей воли? Рома хотел бы и дальше продолжить, но словами не мог передать вопрос о том, может ли он вообще оторваться от Олега Владимировича, что ему не хочется отчитываться отчиму, хотя он и отдал ему свою добрую волю. Рома чувствовал себя обязанным. -На все воля Божья, - заметил Андрей, словно услышал Ромины мысли, - рабы тоже вольны решать подчиняться ли господам. Но Олег Владимирович не твой господин. Ты сам должен решить, чей ты: Божий раб или раб греха,- грустно произнес он. - Тебе будет тяжело. Андрей снова процитировал Преподобного Паисия Святогорца: “Люди, удалившиеся от Бога, никогда не испытывают утешения и мучаются вдвойне. Тот, кто не верует в Бога и будущую жизнь, не только лишен утешения, но и приговаривает себя к вечной муке. Человеку заплатит тот хозяин, на которого он работает. Если ты работаешь на черного хозяина, то уже здесь он сделает твою жизнь черной. Если ты работаешь греху, то с тобой расплатится диавол. Если ты возделываешь добродетель, то тебе заплатит Христос”.3 Потом Андрей продолжил: “На мое место придет уже другой. Я молился за тебя, но больше не могу тебя оберегать. Твое желание найти работу исполнено. Теперь тебе пора самому делать выбор”. Последнее было сказано, особенно невесело. На прощание Рома протянул Андрею руку. Рукопожатие было теплым, словно в нем было спасение. Мальчик последний раз скрылся в дверях храма. Рома с грустью провожал его, как будто у него забрали собаку-поводыря, которая указывала слепому путь. В Андрее заключался стержень, мысль о хорошем разрешение положения, в котором очутился Рома. И в какой-то момент, как только Андрей скрылся за воротами храма, мысль тоже исчезла. Но молодой человек не пошел за ней и остался на своем месте. Ему было досадно переступить через себя и сделать шаг к дверям храма. Рома знал Марину с детства, но по факту он прожил с ней всего шесть месяцев со своего ухода. Она никогда не осуждала его, но словно навязывалась со своей материнской заботой, не считая нужным, что эта слепота ничему не учила его. Андрея Рома знал уже четыре месяца, не так часто видел, да, и почти не разговаривал с ним, но все же в каждом слове мальчика был какой-то глубокий смысл, словно просьба пересмотреть свои взгляды. Вскоре на втором раскопе были найдены останки скелета в дубовом гробу. Их очень аккуратно очищали от глины и земли. Работая на раскопе, Рома почему-то испытывал чувство словно он был сам этим скелетом, который давно потерял душу и которого теперь живые только тревожат. Но значит тем, кто тревожил это было необходимо и следовало не сопротивляться чужой воле, в руках которой очутился. 5. Алексей Кириллович Нечаев слышал не раз эту просто волшебную, удивительную историю про лес, где его отец обрел смысл жизни, будучи избит и привязан к сосне. Тот ему часто рассказывал, что это стало толчком к тому, чтобы поменять свой образ жизни и отказаться, наконец, от уголовщины. Нечаев-старший говорил, что пришел один случайно, как-то не собрав в этот день своих ребят и понадеявшись на силу оружия. Но Алексея Кирилловича совсем не интересовали подробности, как отец изменился в лучшую сторону. Ему было семнадцать, когда он услышал историю об упыре, пьющем кровь. Это гораздо больше привлекало и будоражило воображение. Романтики придавало особенно то, что упыря закопали в могиле, но потом обнаружилось, что он вылез из нее. Ходили слухи, что на том кладбище даже ходила тень вурдалака, которая в двенадцать часов ночи просачивалась из могилы и рыскала в поисках вырванного зуба. И даже кого-то успел зарезать острыми как бритва когтями. «Мне даже хотели отдать его клык, но тот пропал бесследно из кармана моего друга», - говорил Кирилл Александрович сыну. –«Я даже признателен Олегу за то, что он сделал. Возможно, я бы никогда и не отошел от той неблагодарной жизни, если бы не услышал, что сам Олег просит о том, чтобы спастись». Прошли годы. История, казалось, забылась. Кирилл Александрович переехал в совсем другой город, дав образование сыну и оставив ему квартиру. Нечаев-младший работал начальником на предприятии, но всегда имел очень радикальные взгляды на справедливость. Он не выносил, когда кто-то на предприятии пил или в целом вел себя некультурно. При этом совсем не слушая ни оправданий, ни обещаний исправиться. Увольняя их на свой личный взгляд. Ему тяжело было прощать чужие недостатки, а о собственных ему никто не решался говорить. Больше всего Алексею Кирилловичу не давал покоя случай с отцом, но был спокоен, поскольку с тенью нельзя было никак разобраться. Пока ему не доложил кто-то из знакомых, что Олег Владимирович вернулся с новой фамилией, но в прежнем виде. Олег Владимирович стал директором на одном из дочерних предприятий, которое было связано с другим дочерним предприятием, где работал руководителем Нечаев. Хотя они и не общались друг с другом, и виделись всего один или два раза на каких-то презентациях, Нечаев испытывал неудержимый мандраж, когда видел невысокого человека в деловом костюме, практически ничем не смахивающего на упыря. Тот же самый знакомый, который подтвердил приезд Олега Владимировича, просил Нечаева к нему не приставать, зная, что не обойдётся без беды. Настоятельно рекомендовал, чтобы Алексей Кириллович отказался от идеи не то мести, не то фанатического желания восстановить справедливость. Но верный собственным идеалам, Нечаев не мог остановиться. То, что Олег Владимирович - упырь Нечаев не сомневался. Он не сразу начал собирать сведения о Неспящем. На сей раз у того были покровители и нельзя было просто взять, и убить злодея. Поэтому Алексей Кириллович действовал исподтишка, ничего никому не сказав, как будто наслаждаясь собственной идеей. Собирая по крупицам сведения, где Неспящий еще работает и обычно проводит свободное время, с кем общается. Он даже хотел поговорить с Олегом Владимировичем, но невыносимо боялся его. Узнав, что несколько выходных подряд Неспящий проводит в Третьяковской галерее, он решил, что там может состояться их первый и последний разговор. О чем мог быть этот разговор? Алексей Кириллович понимал, что в лицо Неспящий вряд ли его узнает, хотя вполне мог узнать по фамилии и спросить не является ли он директором ООО “Благое дело”. Нечаев рассчитывал на беседу о картине. Он хотел узнать, как разговаривает Неспящий, услышать его голос, чтобы потом в какой-нибудь финальной встрече не быть застигнутым врасплох собственными эмоциями. Он не считал Олега Владимировича человеком, поэтому не видел ничего преступного в его убийстве. Напротив, он считал себя гораздо выше. Это было похоже на игру в кошки-мышки, где Нечаев имел полное право считать себя кошкой. Он же не сосал кровь из живых людей в отличие от этого мертвеца, которого и земля то должна была бы поглотить всего-навсего за то, что он по ней ходит. Жаль только, что общество сильно изменилось и взгляды стали более терпимее к нечисти. Раньше бы Олега Владимировича точно бы посадили на кол или привязали к столбу и зажгли как свечку. Тем более он был вдвойне мерзок Нечаеву, как сводник. Алексей Кириллович никогда не был в Третьяковской галерее и не ожидал, что она окажется такой большой. К тому же он был впечатлен громадным размером некоторых картин. В его представлении картины должны были быть небольшими, а в галерее они иногда имели совершенно разные размеры. К тому же ходить незаметно за человеком по полупустым залам было практически невозможно. Для Нечаева это оказалось настоящим испытанием. Множество глаз смотрели с картин как живые. К тому же здесь были еще и статуи маленькие и большие. Одной статуе он сказал «извините», думая, что уперся спиной в руку живого человека. Олег Владимирович был далеко впереди Нечаева, но на вполне достижимом уровне. Он неспешной походкой гулял по залам, пока не остановился в зале Васнецова. У Алексея Кирилловича было сложное спутанное чувство: ноги его уже подкашивались, но отступать не хотелось. К тому же люди на картинах, как будто ждали от него какого-то поступка. И он неуверенно шел вперед, глядя на невысокого светлого человека, закинувшего руки назад. Человек был очень коротко подстрижен и хорошо выбрит, чем смахивал на только что отпущенного зэка, переодетого в выходной костюм. Он неморгающим взглядом смотрел на какую-то картину перед собой. Нечаев подумал сначала, что возможно, они с Неспящим могут моргать одновременно, поэтому Алексей Кириллович довольно упорно и долго где-то минут пятнадцать пристально всматривался в фигуру недалеко от него, считая секунды и играя “кто моргнет первым”. На всякий случай в кармане штанов у Нечаева был небольшой столовый серебряный нож, спелёнатый в платок. Нечаев подошёл не слишком близко и тоже стал рассматривать большую картину, которая находилась между Иваном Грозным и Царевичем на сером волке, похищающим Елену Прекрасную. На железной дощечке было написано «После побоища Игоря Святославича с половцами». Алексей Кириллович не понимал, что там можно столько времени рассматривать. На полотне были трупы, птицы, небо. Он испытывал трепет, стоя рядом с Неспящим, никак не решаясь совершить какое-либо действие. Олег Владимирович был впечатлен картиной Васнецова: мертвые былинные богатыри лежали как живые, словно уснувшие. Солнце или луна будто желым глазом смотрело издалека на побоище. Две птицы сражались за то, кому достанется первый кусок падали. Он был где-то между тех трупов. Он был и птицей в воздухе. Это его бледно-желтый глаз безучастно смотрел на течение времени. Неспящий давно заметил, что за ним наблюдают, не слишком аккуратно. Скорее неаккуратно. Ему было неинтересно, что какой-то чудак следит за его прогулкой, не решаясь заговорить. Но собеседников рядом не было, а Олег Владимирович любил поговорить об искусстве, особенно о сюжетах. -Обратите, пожалуйста, внимание, что люди лежат словно спящие, - сказал Олег Владимирович, не поворачиваясь к стоящему рядом.- Их точно накрыл сон. Ни капли крови не пролито на землю. Не испачкана одежда. Зато голубые и белые цветки выделяются на траве. Эту картину современники Васнецова ругали за созерцание трупов. Такое ощущение, что они встанут и пойдут, словно наигрались. Вы не находите? Боковым зрением Неспящий видел как человек выше его ростом на полголовы, аккуратно вдавливает ее в плечи, как перестал дышать и словно набрал воздух, боясь захлебнуться. Незнакомец аккуратно повернулся, чтобы посмотреть на разговаривающего, и лицо его оказалось бледнее мела. На нем прочитался страх. Олег Владимирович встретил случайного слушателя взглядом мутных холодных глаз. И уже догадался о предобморочном состоянии. В тот момент, когда впечатлительный начал падать Олег Владимирович не растерялся и сумел подхватить его. Аккуратно опустил его на ламинат. Выкатившийся узел из кармана упавшего узел, он положил на грудь мужчине. А после позвал служащего для оказания помощи. Потом в галерее долго ходили слухи, что «Побоище Васнецова» так сильно произвело впечатление на одного вора, готового вырезать картину с помощью ножа, что он чуть не умер на месте. Алексей Кириллович хотел даже проникнуть на территорию Неспящего, но испуганный его собакой, которая гуляла по двору и чуть не оторвала штанину Нечаева, решил, что с него довольно приключений. Он захотел нанять человека, чтобы устранить Олег Владимировича, но не просто человека. А такого, который бы сам его ненавидел. Несложно оказалось подкупить водителя Неспящего. Сидя в машине с Вадимом, который грыз яблоко, Алексей Кириллович спрашивал: -Он пьет кровь женщин и детей? Он правда, упырь? -Во-первых, зачем детей? – сонно спрашивал его в ответ Вадим, не понимая нервного состояния собеседника. – Только женщин. Во-вторых. Они же сами дают. Или за деньги, – и он снова кусал яблоко. - Никто никого не заставляет. -При тебе он кого-нибудь убил? – не унимался Алексей Кириллович. -Нет. Но вот парня чуть не угрохал. Кажется, это его пасынок. Я думал уволиться, но все обошлось. -Он ненавидит его? - как-то особенно ожесточённо вопрошал Алексей Кириллович, напугав Вадима, который имел достаточно нордический характер и был обычно ленив как Обломов. -Кто кого? - недоумевал Вадим. -Пасынок ненавидит отчима? -Не знаю, но Ромка явно не хочет с ним общаться. -Ты знаешь адрес этого Ромки? - с нескрываемым интересом спрашивал Алексей Кириллович никак не шевелившегося Вадима. -Ну допустим, а что мне за это будет? И они договорились. Алексей Кириллович получил то, что хотел. Это было несложно ведь, водитель Неспящего ранее приехал и передавал Роме какую-то посылку. Вадим, помня о том, что Олег Владимирович говорил ему о ненормальных, которые всегда будут виться вокруг него, спокойно распрощался со странным человеком, пожелавшем скрыть свое лицо за темными очками и медицинской маской. 6. Недавно прошел Покров. Земля покрылась снегом, сшедшим уже на следующий день. Все раньше и раньше темнело. Рома жил в небольшом домике с еще одним трудником - Федей. Рома прислуживал у храма: колол и складывал в большие поленницы дрова, служил сторожем, когда требовалось, выполнял различные земляные работы. Но к концу октября дел на улице заметно убавилось и основные работы перенеслись внутрь церковного музея, где необходимо было штукатурить и белить стены. Федя, который занимался немного другими работами, выглядел неопределенного возраста и был немного странноватым. Бывало, он пропадал на неделю, а потом снова являлся весь уставший, шлявшийся где-то по станции, но как оказывалось не пьяный, а просто шальной. Его принимали обратно, поскольку Федя был хорошим специалистом и мог собрать печку, да и вообще работать с камнем. При них жил рыжий пес, похожий на Федю тем, обладал такой же поджаростью, как и он. Сколько не кормили этого пса он вечно был худой, хотя за длинной шерстью это и не слишком выделялось. Только, когда пес выходил мокрым из чистого озерца, вся его пышная шерсть мгновенно становилось мокрой тряпкой и облепливала тощую фигуру. Сначала пса назвали за благородный рыжий окрас, чем-то напоминающий гриву льва, Фердинандом. Как можно было назвать принца. Но сам Федя не мог выговорить этого имени, поэтому говорил “Рафинад”. По временам Роме казалось, что Федя мог обернуться этим псом. Однажды, когда Рома наливал псу поесть геркулесовой каши, Рафинад проговорил Фединым голосом: “Спасибо”. А потом предупредил его, что скоро появится хороший человек и, чтобы Рома не упустил свой шанс. Пес так и сказал, жадно глотая из железной миски кашу и немного захлебываясь: “Вот, ты дураком будешь, бабушкой клянусь, дураком, если откажешься!”. А потом посмотрел на Рому вечно закрытыми шерстью глазами, как бы пытаясь узнать его мнение. Рома на это ничего не ответил, он игнорировал пса. Тот выглядел несолидно и не было ему веры. Да и если бы он даже выглядел более ухоженным, то навряд ли Рома прислушался бы к собачьему мнению. И действительно, на следующий день пришел мужчина в медицинской маске. Рома услышал лай собаки на улице. Ему показалось, что Рафинад не просто лает на кого-то, а зовет Грачева выйти. И он вышел из музея, где штукатурил стены. Рафинад гавкал на мужчину в пальто. Часть лица мужчины было скрыта за медицинской маской. Мужчина сразу же обратился к парню. Сказал, что ищет рабочего по имени Роман. Грачев напрягся и спросил, что ему надо. -Да успокойте свою собаку, - уже отпихивая Рафинада ногой попросил мужчина. Но как только Рома сунул ему ботинок в нос, Рафинад угомонился, отошел и сел возле поленницы прямо напротив двери музея через дорогу. После того как ушел Андрей, Рома ощущал везде для себя опасность, поскольку перестал быть спокоен, как и перестал чувствовать грань между моралью и аморальным поведением, ложью и правдой. Все будто стало видиться через кривое зеркало, но при этом спасительного ощущения как следует себя вести не приходило. Раньше он мог бы расценить как относятся люди к его детским поступкам по их высказываниям. Но теперь как будто, и нормальных людей в компании не было, чтобы подсказать какое у Ромы было поведение и какой он сам. Молодой, что решил, что не следует говорить пришедшему свое имя. Но, видимо, у Рафинада были совсем другие планы, и, увидев проходящую невдалеке повара Зину, Рафинад начал непривычно жестоко облаивать ее, чуть ли не пытаясь укусить. Та крикнула: “Рома убери собаку!”, таким образом, рассекретив Грачева. -Давайте-ка отойдём в сторонку! - скрытно сказал человек, и Рома нехотя пошел за ним, скорее поддаваясь чувству неизбежности. -Знаете ли Олега Владимировича Неспящего? – хитро спросил незнакомец. Рома сказал, что допустим знает. Дальше пошел его допрос мужчиной, представившимся как Алексеем. После того как Алексей услышал, что Роме Олег Владимирович совсем не по душе, и что он век бы его не видел, мужчина страстно пытался убедить Рому, что Олег Неспящий неистребимое зло и что необходимо его уничтожить. -У меня есть связи, разве ты хочешь здесь остаться? В этой грязи? Я могу тебе щедро заплатить. Алексей очень льстил Роме и как бы стелился под ним. Говорил достаточно толково, и Грачев верил, что тот директор предприятия и верил, что Неспящий причинил ему зло, убив отца. Алексей утверждал, что этот поступок он не забудет до конца своих дней. В последнее время Рома стал раздражителен. Особенно по средам и пятницам и начал испытывать то непреодолимое чувство, о котором его предупреждал Олег Владимирович, но правда это странное ощущение выражалось в растяжимости времени, которое будто погружало Рому в бесконечную тоску по теплу, словно сосание под ложечкой. Деньги бы сейчас не помешали ему, и Рома уже колебался ехать к Олегу Владимировичу, оставив работу трудника при храме. Заманчивое предложение от Алексея было вдвойне приятно, потому что Рома боялся, что Олег Владимирович может найти его везде и сделать с ним все, что захочет. Но в этом предложение было огромное просто страшное “но”. Когда Рома вгляделся в глаза собеседника, то увидел в них безумие. Это была страсть, фанатизм. Как будто Алексей придерживался каких-то ультравзглядов и собирался истребить всю нечисть на земле. Собеседник завершился свою речь тем, что Рома сделает доброе дело, если убьет эту тварь, которая искушает род человеческий. Он даже похлопал Грачева по плечу, не зная, что Рома был уже сам приписан Олегом Владимировичем к легиону. Рома не выразил положительного ответа. Алексей оставил свой номер и пожав Роме удовлетворенно руку, как будто почувствовал облегчение от высказанного, и ушел, оставив молодого человека в страхе и нерешительности. В этот же вечер Рома пошел звонить Олегу Владимировичу. Разговор их состоялся не слишком быстро. На это раз трубку взяла Настя, сказав, что Олега Владимировича нет дома и что нужно позвонить попозже. По умолчанию Настя всегда отвечала в трубку шаблонную фразу, когда Неспящего не было дома или он сам не хотел брать телефон. Но, Олег Владимирович, оставил Насте список людей, о звонке которых необходимо было сообщить ему лично. В этом списке из перечеркнутых фамилий, которых все время вписывала Настя, не успевающая переписывать свой листочек, имя Ромы было первым. Написанное на полях внизу, оно аккуратной стрелочкой было переведено в самый верх и выделено красной ручкой. -У меня нет возможности ходить туда-сюда, чтобы перезвонить! - заявил Рома. - На работе его тоже нет! Как только Грачев назвал свое имя и фамилию, Настя сменила тон. Она, выждав паузу, сообщила, что сейчас позвонит Олегу Владимировичу. Девушка набрала мобильный номер и получила ответ от Неспящего, чтобы Рома звонил ему сам. Он приказал Насте дать мобильный номер. Далее Насте пришлось преодолеть испытание, которое заключалась в том, что Рома не смог с первого раза позвонить на мобильный телефон, и снова просил Настю набрать Олега Владимировича с тем, чтобы тот перезвонил Роме. Настя выжидательно и тихо сообщила Неспящему, что “Рома хочет, чтобы Вы перезвонили ему”, хотя в голове у нее были совсем другие мысли от усталости. На сей раз Олег Владимирович был в хорошем расположении духа и не ругался на Настю. Взял телефон Ромы и сам перезвонил, чем снял груз с ее плеч. Рома начал с места в карьер, объяснив своему отчиму, что его хочет убить какой-то фанатик и совсем не ожидая услышать откровенный смех в трубку. -Да, знаешь ли, ты сколько раз меня хотели убить? Ты думаешь ему одному я перешел дорогу? Я никогда не буду притягивать хороших людей. Порядочные люди меня всегда сторонятся. И заметь, ты тоже будешь всю жизнь притягивать неприятности. И тут Олег Владимирович начал то ли петь, то ли говорить стихами своим низким голосом: «Я не знаю неудач, потому что я ловкач! Коль дорогу перейду, попадёте вы в беду!” Отчего песня детских лет Ромы приобрела страшное звучание. -Если все делать по доброй воле, то неприятностей не будет. В любой игре есть правила. В ту игру, которую мы с тобой играем, правила никто не расскажет, но ты должен сам их узнать. Это несложно. Главное правило, которое обычно нарушают, такие как ты, это пытаются заполучить человека без доброй воли. Кстати, как там твоя подружка, которая постоянно бегала за тобой? -Я ее практически не вижу. Можно сказать, что мы расстались. Роме было стыдно говорить, но Олег Владимирович оказался прав. Алена вскоре позвала его в гости познакомиться со своими родителями и двумя сестрами. Это совершенно не входило в его планы, и Рома попросил ее не беспокоить, да и к тому же год в последнем классе у Алены, видимо, выдался очень насыщенным, отчего она редко пыталась достучаться до него в сторожке. Он так и не узнал была ли она племянницей Олега Владимировича или нет ведь он планировал с ней больше не общаться. Но все-таки привязанность еще существовала. Особенно она сильно почувствовалась после раскопок, когда пятерым ребятам предложили найти подземные подлазы от церкви Петра и Павла до Лужецкого монастыря. Рома и Алена были в этой компании. Хотя таинственный проход, который бы вел под землей до старинного монастыря так был и не найден, но нечаянно в темноте Рома получил поцелуй в щеку от своей спутницы. Потом Алена еще несколько раз пыталась его целовать. Она была переполнена энергией и тепла, которого так не хватало Роме, но все-таки молодого человека спугнула возможность знакомства с родителями Алены, как с более сильными людьми, которые потом могли бы спросить с него за дочь. Олег Владимирович снова звал Рому к себе, говоря, что тот может наделать глупостей без присмотра и да еще станет «козлом отпущения» - как говорил Олег Владимирович, непонятно на что намекая. Просто не поймет в какой момент надо остановится. Но настал черед Грачева возмущаться, ведь он не видел в своей тоске ничего дурного. Он считал себя по-прежнему человеком, который тоже нуждался в тепле и нежности. Правда Роме хотелось получить это, не вступая ни в какие серьезные отношения. Он желал провести время, обмануть его, так, чтобы не чувствовать тоски. -Если ты кого-нибудь укусишь, то не сможешь находиться возле церкви. Один колокольный звон будет давить на мозги. Кровь — это грязное дело. Не стоит просто так пачкать руки. Если не можешь терпеть, приезжай ко мне. Роме очень не нравилось, как вил из него верёвки Олег Владимирович, будучи хитрым, да и к тому же, как показалось, Роме лицемером. В нем постоянно сочеталась насмешливость, игра и угрозы. Он часто то лаково обращался с пасынком, то начинал ему угрожать, что отправит в Ад, если тот, так сказать, наломает дров, и Олегу Владимировичу придется их убирать. Неспящий будто ощущал, что в ответе за Рому, как будто нес ответственность за его поступки и при том, что совсем не хотел этого делать. Грачеву хотелось иногда так же уколоть отчима, выразить как-то особенно заметно свое негодование, будто хлопнуть дверью. Но он не умел язвить. Не умел обращать свой гнев прямо на человека. Только мог сделать это косвенно, через причинённый ущерб какой-либо вещи, например, в виде разбитого будильника или разорванной книги, как он поступал в детдоме. С Мариной он еще не успел пожить, чтобы начались ссоры, да и она никогда его особенно не выводила из терпения, лишь однажды он выкинул в окно тарелку, когда не хотел рассказывать, что был отчислен из института. Да, и то Марины на тот момент не было в квартире, поэтому она не увидела этого хулиганства. Но до Олега Владимировича было не достать через телефон. А у Ромы не хватало фантазии, что он мог бы ему плохого сделать, поскольку Грачев мало знал о жизни своего отчима, но из разговоров хорошо о ней догадывался. Возможно бы если бы Рома мог дотянуться, то, скорее всего, оторвал бы все пуговицы с той дурацкой рубашки с белыми ягодами малины, в которую был одет Олег Владимирович на их первой встрече. Рома не считал себя ребенком, чтобы за ним следили, но и то же время видел некоторую благоразумность в том, чтобы находиться вместе, поскольку так было бы безопаснее. -Хорошо, -сказал Рома нехотя, через силу, - тогда приезжайте завтра. В шесть. Возле Никольских ворот. Я договорюсь с настоятелем, что больше не буду работать в храме. - Рома замялся, - Олег Владимирович, а с вами собаки разговаривали когда-нибудь? -В смысле лаяли? -Членораздельно, - выговорил Рома, не зная, как объяснить. -Ром, я бы не хотел, чтобы со мной разговаривали собаки. Я бы их игнорировал на твоем месте. Некоторые люди как собаки. Таких я тоже игнорирую, когда они лают. *** Тихим пасмурным вечером машина Олега Владимировича была припаркована у ворот Никольского собора в назначенный час. Вадим ждал уже больше получаса выхода Ромы. Рядом курила Настя. Она напросилась с ним, поскольку хотела проветрится. Ей надоело находиться дома, и девушка, не спрашивая разрешение поехала со своим знакомым. Вадим и Настя давно знали друг друга, они приехали из одной деревни. Вадим, уснув на десять минут и разбуженный Настей, сказал, что сходит в круглосуточный магазин за чипсами. После того, как водитель вернулся, он застал неприглядную картину: Настя причитала, держась за шею, еле сдерживая слезы. Она сказала, что какой-то парень ворвался в машину, обозвал ее совершенно дурными словами, обозначающими продажных женщин, и так больно ущипнул за шею, что у Насти посыпались из глаз звезды. Это произошло настолько быстро, что она даже не узнала в парне Рому, которого они все это время ждали. -Как же, у него у Вас дикий! - жаловалась Настя Олегу Владимировичу, когда тот уже забинтовывал шею. Там был большой синяк. Олег Владимирович ловко свернув бинт вокруг шеи, прямо зубами перерезал его. Потом снова зубами перекусил ткань бинта, чтобы разорвать на две части и завязать концы. На шее у Насти получился очень длинный белый бант. Он стала еще больше напоминать пушкинскую женщину только с большим зеленым пятном сбоку. -Не дикий он, понимаешь, - говорил Насте Олег Владимирович. - Просто повел как стервец. Мучается парень. Но, что с ним поделаешь? Другого пасынка-то у меня нет. К тому же надо держать ответственность за того, кого мы приручили, - и Неспящий рассмеялся. - И ты тоже хороша! Кто тебя вообще просил ехать?! Неужели я должен следить? - всплеснул руками Олег Владимирович. Настя не разделяла этого смеха. Она могла бы дать ответ, почему поехала, но не хотела. Ей тяжело было уже морально находится с Неспящим, но в то же время привязанность не отпускала никуда. Это было странное сочетание страха, жалости и надежды, что она сможет когда-нибудь уйти. 7. Не раз бывавшая в Москве девушка, была наполнена приятными будоражащими мечтами о свободной жизни в столице. Мама осталась в деревне, где имела хорошее место юриста в сельской администрации. О судьбе папы было давно ничего неизвестно. Но многочисленные родственники по маме занимали все пространство внутреннего мира, как и друзья-товарищи по детскому саду, переместившиеся и в школу. Это было неизбежно, поскольку контингент села очень редко разбавлялся появлением новых жителей. Тропинка, по которой пошла Настя была уже протоптана ни одним десятком из молодёжи села. Она сдала экзамены в институт большого города и уезжала, чтобы возможно никогда не приезжать, кроме как на новогодние и майские праздники. Вадим - ее однодетсадовец и по совместительству одноклассник, согласился отвезти Настю с вокзала, когда та приехала в столицу. Тем более его с Настиной мамы были подругами и сами узнали у него об возможности пользоваться по своим нуждам хозяйским автомобилем. Правда на вокзале, Настя не ожидала, что Вадим приедет на служебном автомобиле вместе с хозяином. Это был запоминающий мужчина. На нем была одета вычурная рубашка светло-песочного цвета с какими-то фруктами: апельсинами, ананасами и поверх нее был накинут бордовый пиджак. Мужчина был в больших очках. Создавалось некоторое впечатление, что так одевались с десяток лет назад новые русские. В какой-то мере это было неприятно девушки ехать с незнакомым человеком, но хозяин машины был разговорчив и добродушен. Отпускал про студенческую жизнь шутки, правда, не совсем смешные и имел наглость расспрашивать пассажирку. Потом Настя узнала от Вадима, что Олег Владимирович интересовался у одноклассника какая она: про внешность и про привычки, про их веселую далеко не деревенскую жизнь, поскольку село было очень развито, являлось бывшем центром района, и там всегда были дискотеки и мероприятия. За первой услугой подвезти последовала и другая. Явно Олегу Владимировичу нравилась компания Насти. Вскоре Вадим больше не понадобился. Олег Владимирович приехал с цветами к университету и сам забрал Настю после пар. Его поведение было одновременно бесцеремонным и в то же время похожим на игру в романтически настроенного юношу. Сколько ему лет Настя не понимала. Но всегда обращалась на “Вы”. Как и не понимала отталкивала ли ее внешность Олега Владимировича или нет. Но игра взрослого мужчины ей импонировала. Это было не сродни ухаживаниям молодого человека, который мог пригласить ее только в гости. Олег Владимирович водил Настю и в ресторан, в театр и даже в казино. Так лихо закрутившийся роман совершенно сбил девушку с толку. Настя и в деревне особо не отличалась какой-либо тягой к знаниям. Учеба всегда давалось ей легко, хотя интересы обычно лежали в области знакомств и общения. Настя любила гулять после школы с подругами, домашними уроками занималась на переменах. Столичная жизнь вскружила голову, и Настя готова была с лёгкостью жертвовать тем, что ей не особо было интересно. Поначалу даже несложно было сочетать личную жизнь с обучением. Днем она сидела с аккуратным пучком на голове на парах в водолазке с высоким воротом, записывала в конспект лекции, отвечала, как примерная ученица, когда ее спрашивали. А вечером натягивала на себя темное платье с глубоким вырезом, тонкие колготки в сеточку. Выдавливала из тюбика тональный крем и аккуратно наносила на кожу лица, пряча свои прозрачные веснушки. Размазывала крем мягкими движениями по шее, аккуратно, чтоб не задеть ткань платья. Открывала коробочку с тенями и красила перламутром веки. Подводила глаза тушью, глядя на себя с открытым ртом в зеркало, которое висело на шкафу в комнате общежития. Красила тонкие губы темно-бордовой помадой и наносила блеск из тюбика поверх, чтобы губы казалось больше. И шла потом, цокая, на высоких каблуках с распущенными волосами на свидание с Олегом Владимировичем. Несмотря на то, что был ноябрь месяц Настя не считалась с погодой и одевала только кожаную куртку поверх платья, прекрасно понимая, что не будет ходить по улицам, как это было бы у нее в деревне. Впервые за несколько месяцев Настя почувствовала огорчение и даже какое-то разочарование на свидание, потому что однажды Олег Владимирович сказал, что она одевается как продажная женщина, и что несложно потерять индивидуальность среди них. Это огорчение случилось после того, Олег Владимирович, целуя ее шею испачкался косметикой. Он попросил ее больше так не красится. В другой раз после проведенного свидания в кафе, где было выступление артиста-комика, Настя снова получила бесцеремонное оскорбление от, казалось бы, человека, который все время вел себя по-джентельменски. Хотя в его поведении и до этого чувствовалась пренебрежительность. Ночью Настя плакала на нижнем ярусе двухярусной кровати, стараясь не разбудить завидовавшую ей соседку, которая спала к тому времени, когда Настя вернулась. Запястье ее болело от раны и чесалось, но последнее, скорее всего, происходило от нервов. В самый последний момент, когда комик на сцене должен был произнести что-то до безобразия смешное, Олег Владимирович вытворил штуку. Отчего вместо того, чтобы рассмеяться девушка вскрикнула. Тут же спутник обозвал ее “дурой”, просто и без всяких церемоний, как будто уже сто раз так называл ее. На прощание то ли спрашивая, то ли приказывая, он бросил фразу о том, что собирается ли Настя покидать своё общежитие, чтобы переехать к нему. Предложение небрежно обрушилось на девушку. С одной стороны, она уже об этом думала и даже мечтала, согласная терпеть некоторую пренебрежительность и отсутствия любви и даже влюбленности, но с другой, устрашающе неприятной. Настя не была религиозной, но ей было тягостно, что Олег Владимирович попросил снять с шеи крест. И все-таки Настя согласилась, ведь на учебу она теперь ездила в Москву с Олегом Владимировичем, забирали ее тоже на машине. Настя имела очень легкий характер и быстро забывала свои огорчения. Несмотря на то, что теперь ей приходилось и гладить многочисленные рубашки хозяина. Расцветка некоторых была смешна и говорила о странном чувстве юмор хозяине. Это было и неудивительно, поскольку приходилось привыкать даже к неприличным анекдотам. Когда Олег Владимирович не был зол, то мог вполне быть и добродушным, хотя такое поведение можно было назвать даже скорее несерьезным. Однажды они сидели и смотрели на большом плоском экране телевизора фильм «Титаник» в «дурацкой», как думала Настя про себя, комнате. Комнату эту девушка ужасно не любила. Помещение казалось крайне странным. Олег Владимирович называл его “ритуальной комнатой” как всегда то ли в шутку, то ли всерьез. Хозяин говорил, что необходимо задать соответствующее настроение, чтобы привести человека в трепет, «разогреть» его воображение. На Настин вопрос, словно раздающейся из сказки: ”Почему у него такие острые зубы”, Олег Владимирович отвечал: “А знаешь ли ты сколько бесов сидит на кончике иглы? Тысячи. Представляешь ли ты сколько бесов тогда сидит на кончиках моих зубов?”. Вообще он в определенные минуты много откровенничал с Настей, улавливая, что девушка слушает и как бы совсем не интересуется. Словно отсутствие интереса более раскрепощало хозяина и ему было легче себя вести, не цепляться за церемонии. Уже в конце фильма на особо трогательном моменте, когда главный герой остался вместе с возлюбленной посреди океана, Настя расплакалась, утирая слезы платочком, а Олег Владимирович клацнул над ее ухом зубами как бы в насмешку. Он часто это делал на протяжении всего фильма. Мужчина спросил, отодвигая руку с платком: “ну что ж, дорогая, теперь ты готова отдать свою добрую волю?” Настя отвечала, что, итак, уже гладит его рубашки и отвечает на звонки по своей доброй воле. Тогда Олег Владимирович ущипнул ее за шею. Девушка пискнула и попросила не причинять боль. Хозяин разочарованно сказал, что это совсем не то, что он хочет видеть. Он встал с ужасно мягкого дивана, в который они погрузились и стал ходить взад и вперед по комнате на фоне завершающегося фильма. Он начал упрекать Настю, что она ему врет. -Если бы ты отдала волю, то и больно бы не было. Наверное, завела себе где-то на стороне мужика! Ты меня совсем не любишь! - последнее было сказано театрально, как будто прочитана строка из пьесы или спародирована фраза из фильма. Хозяин по временам был очень импульсивен, что всегда отдавалось резонансом его равнодушия к любимым человеческим эмоциям, особенно к огорчению или ярости. Он мог пытаться жестами показать, что думает, например, хлопая себя по бедрам или выгибая шею, как бы старясь на ехать на собеседника или выпучивая и без того круглые глаза. Олег Владимирович очень яростно начал ходить из стороны в сторону, он как будто и не был огорчен, а просто злился, что у него что-то не получилось. Хозяин не ошибался только в том, что Настя его действительно не любила, да и не могла любить. Она по-человечески жалела его. Ревность показалось ей очень обидной, поскольку это была клевета. Причем, сам Олег Владимирович знал об этом лучше всех. Он специально ревновал, чтобы выдавить признание из девушки, понять почему она до сих не проявляет к нему полного доверия. -А может, мне познакомится с твоими родителями?! Я могу съездить в твою Мышлаевку или Мышино или.., - Неспящий не помнил названия Настиного села. -Малаховку, - Настя погрузилась в диван глубже, как будто пытаясь спрятаться от идеи, что Олег Владимирович может нагрянуть к ее маме, которая знала о том, что Настя живет с зрелым мужчиной и не одобряла этого. Девушка стеснялась говорить о своей личной жизни родственникам. -Может быть, твоя мамочка, наконец, отпустит тебя?! Или кто там из твоих родственничков не хочет отпускать?! К кому ты сейчас привязана?! - не успокаивался Олег Владимирович, театрально нагоняя жути. Он стоял посреди комнаты на фоне серого святящегося экрана лицом к Насте, сложив руки по бокам и каждый раз задавая вопрос, дёргал головой. После того, как Настя пыталась признаться, что не виновата не в чём и будет делать, как он скажет. Олег Владимирович очень не любил, когда учиненный им скандал мог перерасти женскую истерику. Настя помнила, что он не выносил истерик ни в каком виде. Но девушку уже трясло. Настя зарылась в мягкую кожу и почти задыхаясь плакала с глубокими всхлипами, которые слышал только диван. Даже под приказами Олега Владимировича: “Не реветь!” она не могла успокоиться. Сцена могла закончится швырянием Олегом Владимировичем чего-нибудь в окно, например, пульта от телевизора и неизбежной фразой: “Смотри до чего ты меня довела?”, либо его благорасположением и радушием. Совершилось второе. Олег Владимирович совершенно спокойный и даже ласковый гладил Настю с невыносимо красными глазами по ее темным распущенным волосам, когда она уже облокотилась ему на плечо. Наматывал волосы на кулак, немного подёргивал, будто проверяя насколько сильно дернется голова при небольшом рывке. Настя много раз думала уходить, но все боялась. А когда заболела пневмонией и легла в больницу из-за того, что не переменила своей привычки ходить по холодной улице полураздетой, то Олег Владимирович снова проявил игру в романтика. Приносил ей цветы и фрукты, что не могло не растрогать девушку. Настя была очень инертна. Привыкнув жить у Олега Владимировича, она уже не хотела возвращаться в общежитие. Готова была плыть по течению, хотя это было страшно. К учебе Настя потеряла интерес через несколько месяцев. Больше сидела дома. Олег Владимирович, глядя на Настино пустое времяпрепровождение предложил ей работать секретарём у него в агентстве знакомств. Настя отмечала про себя, что все-таки работать с людьми гораздо интереснее, чем учиться. Девушка была вполне терпимой ко всему, но никак не могла привыкнуть, что приемная в офисе у Олег Владимировича была обклеена теми же обоями, что и странная комната дома. Там висела немного другая картина, но целом такая же страшная и развратная, как в комнате с печкой. Олег Владимирович не раз предлагал Насте отдать волю, всякий раз смотря самые слезливые и драматичные фильмы, но страх в душе девушки возрастал больше, чем доверие. -Твои подружки легче тебя! – с какой-то претензией говорил Олег Владимирович, имея ввиду тот случай, когда Настя привела своих однокурсниц, чтобы посидеть дома, предполагая, что хозяина не будет в этот день. Тогда Олег Владимирович даже имел нахальство танцевать с одной из однокурсниц, отчего та только хохотала, не умея кружиться в импровизированном вальсе. Но настроение у Насти на спокойный выход из этих болезненных отношений упало окончательно, когда пришло осознание того, что Олег Владимирович не умеет отпускать, зато умеет связывать узелки привязанности. Она не верила тогда, что молодой человек уснул и поняла, что следующий на холодном кафеле пола в ванной может лежать уже она. 8. На двор пришел темный ноябрь. Прячась за сверканием фонарей, как тёмный пес, он заполонил собой маленький городок, обошел все его углы, надышал холодом и улегся, растекшийся грязью и темной пожухлой листвой. Рома ходил по улице в тонкой летней ветровке, которую ему дали в храме из принесённого в пожертвование. Впрочем, всю одежду Роме дали в храме. Храм его обеспечивал и кровом над головой и работой. С тех пор, как ушел Андрей, в поведении Грачева произошли перемены. По средам и пятницам он был раздражителен и просто не выходил на работу. Воскресенье был для него самым благополучным днем. Тоска проходила сквозь него. С Федей они подвязались перебрать печку одной прихожанке и по совместительству певчей хора Ирине Николаевне. Это была уже не молодая женщина, но еще полная сил женщина, которая жила со своей матерью, не выходившей из дома по инвалидности. Ирина Николаевна ухаживала за ней. Не имея собственной семьи певчая жила одиноко, но вполне спокойно. Ее старенький дореволюционный бревенчатый домик находился неподалёку от храма, на улице Климентьевой, до которого была минут семь ходьбы. -Я ее хочу цапнуть, - сказал Рома Феде, когда Грачев мешал раствор, помогая своему напарнику, поскольку тот был специалистом, а Рома играл роль подмастерья. -Да, ну-у-у, - сказал Федя вдумчиво. Напарник вообще мало говорил и у него больше получалось издавать звуки, интонацией которых он мог передавать и вопрос, и утверждение, и все необходимые эмоции, которые полностью выражали его отношение. На этот раз Федя был как будто озадачен Роминым высказыванием, он словно спрашивал: “Зачем ты ввязываешься?” Рома тихо отвечал, несмотря на то, что хозяйки не было дома: -А что ей будет? Ей что ли жалко? Может быть, я сам ей понравлюсь? Тут без взаимности никак. -У-у-у, да, ну-у-у, - Федя как бы говорил, что понимает боль Ромы, но не одобряет такое приключение, потому что потом можно ввязаться в неприятности. Всякий раз кладя кирпич, Федя терпеливо убирал свои спутанные длинные волосы с глаз кулаком. Они по временам очень сильно мешали ему работать. Можно было бы подумать, что Федя был большим терпеливцем, все время поправляя то волосы, то штаны без ремня, то запихивая шнурки в кроссовки, не желая при этом их завязывать. Но Рома думал, что скорее Федя ощущал какое-то особое аскетическое удовлетворение, не ухаживая за своей внешностью и в то же время борясь с неудобствами, которые приносила эта неряшливость. Несмотря ни на что, Федя был большим специалистом своего дела, при том, что работал совершенно за мизерную плату или вообще не брал денег, довольствуясь продуктами питания и сигаретами. Алкоголь Федя не употреблял. Больше всего ему нравилось найти какое-нибудь местечко и запереться, засесть там на долгое время, главное, чтобы его никто не тревожил. Периоды Фединой активности всегда сменялись теми же периодами Фединой пассивности. -Поможешь зеркало стащить? - спросил по-воровски Рома. И он указал на большое зеркало в массивной раме, которое опасно свешивалось над диваном на трех бечевках. Возможно раньше, до войны это казалось шиком моды вешать зеркала в резных золотистых рамах в зале над диванами или кроватями, но сейчас это выглядело странно. Более всего Грачева напрягало, что угол зрения, который охватывало зеркало выходил в коридор, где Рома с Федей работали. И было отчетливо видно в зеркале, как кирпичи, которые подавал Рома, сами собой ложились в руки печника. Первое препятствие Рома уже успел устранить. Это было небольшое зеркало при входе. Он как бы невзначай задел его кирпичом, а потом они вместе с хозяйкой собирали осколки. Рома при этим наигранно огорчался и даже успел потрогать руку Ирины Николаевны, как бы невзначай, когда они схватились за один и тот же осколок. Ирина Николаевна при этом была настолько взволнована, что просила самого Рому не волноваться, жутко волнуясь сама. Она почему-то решила, что сама виновата в ситуации, сказав, что должна было подумать, чтобы освободить место для прохода рабочим. -Ты ей скажешь, что оно тебе нравится или что у нас нет зеркала, короче сам придумай, все равно за мной не повторишь, - просил Федю Рома. Тот слегка подумав над предложением друга, качал одобрительно головой, поскольку он не нашел в Ромином предложении ничего плохого, возможно решив, что Рома хочет продать потом зеркало. Когда рабочий день подошел к концу, Рома придержал под локоть Федю, который хотел, как пуля вылететь из дома. -Не подведи, - сказал Рома и немного подтолкнул друга в сторону Ирины Николаевны, которая мела веником пол после работ. Федя встал перед ней, молча хлопая глазами. Потом издал звук, будто бы спрашивал не будет ли у хозяйки для него воды или спичек. Ирина Николаевна смотрела на него из-под очков в тонких оправах, пытаясь угадать, что необходимо ее работнику. Она выглядела очень хрупкой. Которая стрижка темных волос и неизменная водолазка с высоким воротником придавали ей интеллигентный вид. На лице Ирины Николаевны светилось искреннее желание помочь. Она была очень рада, что нашла рабочих, которые могут сделать печку можно сказать за спасибо, ведь денег у нее совсем не было. К тому же женщина была очень эмоциональна и старалась услужить и сделать гораздо больше тем, кто ей помогал, чем они ей. -Ах, Федор Иванович, Федя, Феденька, - сказала Ирина Николаевна, сжимая в кулаках тонкие пальцы, будто в молитве, - я совсем забыла, что купила Вам сигарет. И она пошла в зал, где на столе стояла ее сумка. Нервно ковыряясь в сумке достала блок сигарет отечественной марки, как любил Федя и отдала его неразговорчивую печнику. Тот с благодарностью поклонился, но не решился уйти, поскольку почувствовал толчок в спину. Федя без всяких слов указал плохо отмытым после работы кулаком на висевшее над диваном зеркало. -Он говорит, - послышались Ромины комментарии сзади, - что у нас совсем нет зеркала в сторожке. Ему очень понравилось это, - совершенно неискренне произнёс Рома, выходя вперед, но не слишком, чтобы не попасть в угол обзора коридора. Ирина Николаевна посмотрела на молодого человека грустно, обдумывая что-то, незаметно для себя сжимая пальчики в опущенных кулачках. -Это зеркало моей мамы. Она будет очень расстроена, если его не увидит, - Ирина Николаевна еще раз заглянула в глаза к Роме, как будто ища ответ. - Но можете взять. Оно мне никогда не нравилось. Забирайте. Ирина Николаевна ушла, чтобы не видеть, как Рома с Федей уносят дорогой ее сердцу предмет. *** С особым азартом Рома прыгал по зеркалу, слушая его последний хруст под своими ботинками. Грачеву давно не нравилось видеть отсутствие своего отражения, что напоминало ему о том, что он уже не жилец в отличие от всех остальных. -Ну-у-у, - говорил Федя, и в его голосе слышалась досада, ведь он предлагал Роме продать подарок. На карьере, где были напарники будто черная кошка с блестящими глазами опустилась ночная темнота позднего вечера. Пока Рома прыгал по добротной поверхности зеркала, не щадя при этом массивную раму с прекрасно вырезанным цветочным узором, которая издавала скрипы, похожие на всхлипы, Федя курил в сторонке. Напарник долго наблюдал и наконец решил остановить варварство молодого человека: -Э–э-э, - затормозил он Рому, как бы говоря, что дело сделано и от невольного свидетеля уже ничего не осталось. -Теперь я понимаю, - сказал Рома, - почему он ненавидит зеркала. Он подумал, что с отсутствием тени тоже мог ли быть проблемы, но ведь мало кто обращает внимание на это. Скорее обратит внимание тот, у которого самого нет тени. Рома продолжил свои наблюдения: -А она ничего. Милая женщина. Наверное, ей будет приятно, если я принесу цветы. Олег Владимирович говорил, что женщины любят цветы, - добавил он, как бы обдумывая, вспоминая, что никогда не покупал цветы своей бывшей супруге. Только один раз он сорвал весной ветки сирени и преподнёс Марине, чтобы поделиться с ней своим хорошим весенним настроением. Федя не пошел в Ромой к храму. Для напарника наступило время гулять. Они были на автобусной станции, поэтому Федя чувствовал, что ему необходимо совершить какое-то только ему ведомое паломничество, чтобы опять вернуться на место. Рома понял все без слов. Работы в доме Ирины Николаевны осталось совсем немного и ему было на руку теперь доделать все одному. Единственное, что беспокоило Рому, так это был Рафинад. Пока Федя находился с ним рядом Рафинад совсем не разговаривал, а только ел кашу, благодарно вилял хвостом. Пес был покладист и даже немного потолстел к зиме, потому что у него появилось небольшое пузико, которое Рома нащупал, когда гладил собаку. -Только не превращайся, пожалуйста, в пса, - бросил Рома Феде на прощание, - с тобой совсем невозможно разговаривать. -Угу, - сказал одобрительно Федя, завязывая потуже провод на штанах, который он приспособил в качестве ремня и застёгивая куртку на несколько оставшихся в рабочем состоянии клепок, поскольку у нее было сломана молния. Если бы у Феди была борода, то несомненно он бы не заметил, что мог пристегнуть ее пуговицами куртки. Они расстались. Рома поехал на маршрутке к Никольскому собору. Федю унес ветер перемен в направлении района, который назывался «База». Про этот район возле станции всегда ходили нехорошие слухи. Там постоянно устраивали дискотеки и обязательно кому-то били морду. 9. С утра шел дождь. Он поливал Грачева, а тот не чувствовал ни холода, ни мерзостной погоды вокруг. В темноте Рома сорвал с храмовой клумбы какие-то последние цветы. Странные и приземистые, они были без листьев, похожие чем-то на тюльпаны, но с крупными фиолетовыми бутонами. Ирина Николаевна, принимая цветы глупо улыбалась, поправляя маленькие очки, за которыми были маленькие миловидные темные глазки. Она беспокоилась за молодого человека, что он так вымок. Предлагала обсушиться, прежде чем, идти в больницу, ведь Рома согласился помочь отвезти ее маму на инвалидной коляске до поликлиники. Ирина, как она разрешила себя называть, должна была спешить куда-то за справками и не могла разорваться. Печка в доме Ирины Николаевны не только была достроена, но Рома так же помог наладить проводку в доме и привести в порядок крылечко, чем растопил сердце женщины, которая давно смирялась с постепенной разрухой старенького дома. Как оказалось, для сердца Ирины многого не нужно было. Если она просила прибить гвоздь, чтобы повесить картину на место вынесенного зеркала, то Рома просто брал и вывинчивал саморез, который крепил вагонку к стене. Не приложив слишком много усилий он уже казался героем в глазах женщины. Ему достаточно было докрутить лампочку в сенях, чтобы она вновь начала работать или вытащить влажную салфетку из насоса, который как будто сломался, перестав качать воду. Но Ирина Николаевна очень сокрушалась, что не может отблагодарить Рому за все его хорошие дела. Он ничего не принимал и отказывался от угощений. Она очень нервничала и переживала. Это в какой-то степени нравилось молодому человеку. Поскольку давало возможность получить эмоции, ведь у него самого не происходило эмоционального восполнения. Раньше, меняя обстановку, он мог бы получить новые впечатления, но теперь впечатления как будто перестали воспроизводится в его душе. Он был как инвалид. Ему казалось, что он мог бы заполучить чувства другого человека. Но все равно Грачеву было тяжело подступиться к ней ближе. Ничего не стоило говорить с Ириной на отвлечённые темы. Но следовало только тронуть ее за руку или начать расспрашивать о ее прошлом и настоящем, и о ее взглядах, как она начинала нервничать и теребить себе на пальце серебряное колечко с какими-то надписями и охать и ахать. Рома позвал ее в кино. Ирина долго мялась, но всё-таки согласилась, что сходить можно. Заранее не подгадывая сеанса, они пришли к показу фантастического боевика про оборотней и вампиров, что нисколько не расстроило Рому, зато огорчило спутницу, ведь она не любила ужасы. Но данное обещание нельзя было забрать, и Ирина все же согласилась на просмотр фильма. Весь сеанс Ирина теребила себе пальцы, то одевая, то снимая кольцо. А когда Рома положил ей на плечо руку, она выронила колечко. Практически сразу метнулась вниз за ним, отчего Роме пришлось задержать спутницу за плечи, чтобы она не перевернулась с кресла. Фильм был не досмотрен. Рома проводил Ирину до дома, взяв ее поцелуй, будто бы силой. Хотя она и не сопротивлялась, но как-то нервно отдернула свои губы. На дворе стоял уже декабрь. Начался рождественский пост. И Рома каждый день ощущал, как погибает, будто тикали часы его жизнь, каждым своим часом отдаваясь невыносимой бесконечной тоской. Рома чувствовал себя пустым, как ваза, вода в которой давно испарилась на солнце. А цветы в этой вазе засохли и остались торчать сморщенными стеблями. В душе у молодого человека не было место цветению. Там было сухо и холодно как в ледяной пустыне. *** Рома давно не думал и не горевал о том, какое огорчение доставил Насте своей выходкой. В тот вечер чувствовал особенную злость на Олега Владимировича, как будто отчим оказался прав, да и к тому же посчитал, что если Настя привыкла к такому обращению, то не слишком огорчиться, если ее тронет и Рома. Вышло, правда все иначе. Рома выказал как бы Насте всю свою злобу на отчима, при этом обозвав ее нехорошими словами, а не Олега Владимировича. Он чувствовал, что Настя продалась за деньги, что так ей и надо. Не жалел ее, и даже осуждал как мог осуждать человек, которого деньги и комфорт не прельщали, который не имел слабости к красивой жизни, если она была пуста и тем более за нее нужно было перед кем-то отчитываться. Какую-то особую неприязнь Рома питал к тем, кто готов прислуживаться, эта была уже не свобода. Такая жизнь претила ему, раздражала гордость. Рома даже не стал извиняться, когда ему довелось вновь услышать голос Насти в телефонную трубку. В тот день отчим быстро подошел к телефону и так же быстро начал ругаться на Рому: -Вот дурак! - сказал небрежно Олег Владимирович, - на какой фильм ты потащил певчую из хора! Хотя, впрочем, не такой уж и дурак. Звони, если что! -Зачем? – небрежно спросил Рома, - все идет как нельзя лучше. -Я сомневаюсь, - сказал Олег Владимирович, - лучше бы ты дождался окончания поста. Наломаешь дров. -А что будет? - так же без интереса спросил Рома. -Карета превратится в тыкву, - сказал Олег Владимирович. - А если серьезно. Когда пробьёт двенадцать часов ночи седьмого - все это кончится. Даже как-то веселее на Святках станет. Подождал бы. Но Рома не мог ждать. Он стал таким же шальным как Федя, который так и не вернулся. Зато Рафинад был очень даже весел, когда видел, как Рома злится и смотрит вдаль на ворота, ожидая каждое воскресенье, когда Ирина появится в воротах храма, идя на службу. -Смотри, -говорил Фединым голосом Рафинад, - твоя краля идет. Рома думал, что Федя гораздо лучше относился к нему несмотря на то, что не мог так хорошо разговорить. Пес же словно видел в действиях Ромы меркантилизм и будто старался помочь ему с Ромой. Пес выбегал на дорогу и начинал грубо облаивать женщину, преграждая ей дорогу. Рафинад чуть ли не вставал на задние лапы, чтобы кинуться на испуганную прихожанку. Тогда появлялся Рома и отодвигал собаку в сторону, провожал Ирину до двери храма, при этом сам отказываясь заходить внутрь. Под самое Рождество пятого января, когда Рома чувствовал, как время решило покинуть его, словно издеваясь, они сидели в гостях у Ирины. Рома, взяв руку хозяйки, аккуратно прижимал к своим губам костяшки ее пальцев, согнутых в маленький кулачок. Перед ними были две нетронутые чашки чая, конфеты в небольшой пиале, сушки блестели в вазочке, и даже варенье в глубокой тарелочке красовалось на новенькой белой скатерти. Зеркало больше не висело над диваном, и Рома смотрел как неровно закрывала картина выгоревшую вагонку. Часть темного угла все же осталась. Ирина вздрагивала, облокачиваясь свободной рукой на край стола, каждый раз как Рома пытался расправить ее сжатый кулак. Она закрывала себе пальцами лицо и часть лба, не то как бы в раздумье, не то как бы в стеснении. -Может тебе пора домой? - спросила женщина и отвела свою руку от губ Ромы. -Почему ты ничего не ешь? Как-то очень серьезно спросила она и даже резко, что было непохоже на ее обычное нервное поведение. Рома недовольно сложил руки на груди и начал рассматривать посуду в серванте, который стоял напротив них. На стеклянных полках стояли чашки, бокалы, стопкой высились плоские тарелки, а на второй полке было синее гжелевое блюдо, вокруг которого стояли маленькие бело-синие фигурки. -Ты меня до греха доведешь, - сказала с претензией Ирина, - как мне послезавтра причащаться? Что говорить на исповеди? Она посмотрела на хмурого молодого человека поверх очков. Он как будто надулся и решил не разговаривать. -Мне тридцать восемь лет. Я уже немолода для отношений. Да и с кем? С мальчишкой?! сколько тебе лет? - спросила нервно Ирина, казалось выговорив самый насущный свой вопрос, мучающей ее в последнее время. -Тридцать, - небрежно ляпнул Рома, не глядя на женщину. Он по-прежнему разглядывал фигурки в серванте, а также маленькие иконочки, которые были посреди них. -Тридцать? - повторила Ирина, снова опустив в ладонь лицо. - Да, что ты врешь? Тебе на вид не больше двадцати. Несмотря на плохое настроение, Рома отметил про себя до чего же догадливые эти женщины. Как и Марина от Иры тоже было сложно скрыть какие-то факты. Грачев невольно подумал, что может у него она лице что-нибудь написано. -Да и к тому же, это нездоровые отношения. Ты видел себя в зеркале? - продолжила Ирина. Фраза показалось Роме шаблонной, и он просто не придал ей никого значения. -Тебе не стыдно? - продолжила Ирина одним глазом из-под пальца косясь на Рому, как ничем не бывало сидящего и разглядывающего сервант, - здесь же в комнате икона Богородицы, - женщина имела в виду, что из красного угла за ними наблюдал лик. Но сейчас Ирине казалось, что Царица небесная испытывает ее взглядом. -Не стыдно, - повторил Рома, не понимая, о чем спрашивает Ирина. Он ответил так, потому что испытывал жгучее желание, но при этом это явно был не стыд. -А мне стыдно. Я же все вижу! -сказала Ирина, указав на сервант. Рома не смотрел в глаза Ирины. Но заметив, ее резко вытянутую руку по отражению в серванте обернулся, и уловил на себе взгляд полный тревоги. Тут только до него дошло, что задняя стенка из советского серванта тоже была зеркалом, но рассматривая посуду, стеклянные фигурки, иконки и сувениры, он не замечал, да и не мог заметить отсутствия своего отражения. Потому что отсутствие чего-то всегда сложнее увидеть. Да и сама Ирина была загорожена сложенными друг на друга тарелками, только ее рука повисла над синим гжелевым блюдом. -Ну и что? - еще более сердито и недовольно сказал Рома, - у меня и отчим такой. Что ты имеешь против? -У вас вся семья такая? - недоуменно спросила Ирина. Рома буркнул, что бабушка нормальная. Он ушел очень недовольный, как говориться не солоно хлебавши, оставив Ирину наедине со своей иконой. 10. Стоял сочельник. Грачев хотел убежать, улететь или еще что-нибудь сделать, лишь бы не сидеть на месте. На одном месте было невозможно находиться. Время решило его окончательно забыть. Оно обиделось на Рому. Борьба шла уже не за часы, а за минуты. С утра колокольный звон давил на уши. И вечером тоже зловеще угрожал звонить, чтобы призвать людей на вечернюю службу, которая должна была плавно перейти в праздничную литургию. Шляться по улицам было тяжело. Тело стыло даже в зимней куртке, не позволяя продвинутся далеко, поскольку ноги и руки быстро теряли подвижность на морозе. Рома решил поторопить время. Он пошел уже к знакомому дому. Ирина Николаевна открыла дверь. -Можно позвонить? - бросил небрежно парень. -Конечно, - сказала она, почему –то не раздумывая. Как будто ждала этого вопроса. Когда Рома набирал в коридоре номер, то видел, что в красном углу возле иконы над столом, где они вчера сидели горела лампадка, а на столе лежала небольшая красная книжка с распятьем. Сначала Грачев думал набрать Марине. Его невыносимо ломало воспользоваться ее добротой. Возможно она уже простила его за то нелепое прощание, и за то, что он ее бросил. Вины он за собой не чувствовал. Напротив, считал, что поступил достаточно благородно, отпустив свою благодетельницу. Но сейчас время давило на него, и он ощущая себя очень презренным, сильно зависящим от обстоятельств, искал хоть немного тепла и если не любви, то хотя бы сожаления к своей участи. Марина несомненно могла пожалеть, даже если бы ничего и не поняла. Единственное, это жалость была бы не к его утраченным чувствами, а скорее жалость медсестры к больному пациенту, который ей ненароком понравился. Второй вариант был позвонить Олегу Владимировичу, который несомненно знал выход. Но отчим был противен Роме, как был противен Рома иногда сам себе. Грачев набрал знакомый номер, который никак не выходил из его головы все это время с его побега из дома. Но, который он тщательно старался забыть. Трубку взяли, сказав: “ Алло” знакомым тихим голосом, но немного настороженным. Рома в нерешительности молчал, сам не зная,что говорить и слушая все нарастающую тревогу в каждый раз повторяемом: “Алло”. -Алло, - сказал Рома неприветливо. Марина поздоровалась с ним и в ее голосе слышалась спешка. Он не обижалась. Ее голос несколько успокоил Грачева. Звук голоса был уверенный, в нем чувствовалась сила. Бывший муж не посмел просить помощи, он просто ответил на вопрос: “Нем требуется ли ему помощь?”, что не требуется. Хотя ему очень бы сейчас она была нужна. Услышав резкий писк младенца на заднем плане, который оборвал Ромино ещё не до конца созревшие намерение поговорить, у Грачева возникло желание уйти с горизонта, где он ничем не мог помочь, а только лишь навредить, ведь он думал о себе, а Марина о ребенке. Марина была сильнее его. Его жена не говорила ничего о своей беременности как и о новорожденном. Рома не спрашивал. Ему было страшно представить и думать, что уйдя девять месяцев назад он покидал не только свою жену, но и неродившегося ребенка. Как сложно все предугадать наперед, и он не хотел размышлять согласился ли он отдать свою волю, если бы знал, что где-то нужнее, если бы все-таки думал не себе. Но он уже был не тот, и сейчас Рома думал только о себе. Марина сказала, что у него родился сын. Но Грачев словно был в забытьи и попрощался с ней, пытаясь отыскать решение своего вопроса в другом месте. Рома испытал не то, чтобы чувство жалости к Марине или к себе, ему показалось, что его бывшая жена совсем не могла ему ничего дать. Она не ждала его больше. Поэтому звонок только наводил напраслину. Немного поколебавшись Грачев решил набрать отчима и попросить увезти подальше. Лишь бы не находиться на одном месте. Лишь бы двигаться, не замечая ничего вокруг. Рома звонил Олегу Владимировичу и все никак не мог дозвониться. Никто не брал трубку ни на домашнем телефоне, ни на офисном. Тогда он рискнул набрать через восьмёрку мобильный телефон. Каждый гудок отзывался вечностью в его уме. Все же отчим взял трубку. Он был не менее раздражен, чем Рома и сказал, что находиться в гостях. В очередной раз просил потерпеть и говорил, что отправит Вадима завтра. -Угомонись, наконец- то. Ты меня тоже накручиваешь своим нетерпением. То ли еще будет в Великой пост. Привязывать тебя к столбу придется, - уже не смеялся Олег Владимирович, но все равно язвительно пытался острить. Они все-таки договорились встретится на завтра. Прямо с утра, поскольку Олег Владимирович сказал, что сам не желает видеть Рому в бешенстве. Что они вдвоём, скорее всего, поругаются и что уже их разговор напоминает ругань. Наконец, разговор был окончен. Хозяйка выжидала где-то невидимо в комнате, она вышла, чтобы запереть дверь за непрошенным гостем. -Я уезжаю к отчиму, - брякнул Рома ей на прощание. -Я очень рада, - оживилась она, -наверное, тебе действительно, будет лучше с ним, - мягко сказала женщина без всякого прежнего волнения, которое было в ней сосредоточено ранее. -Время покажет, - Рома сам закрыл за собой дверь. Уже спускаясь от кафе Бородино к воротам Никольского храма Грачев увидел впереди идущую фигуру без шапки. В тусклом свете фонаря он узнал рыжие волосы. Внезапно, будто подкарауливая за воротами, навстречу фигуре бросился Рафинад и начал облаивать девушку в светлом пальто. -Фу! – сказал на него Рома издалека. Догнав девушку, Грачев тут же уверился в своём опознании. Подойдя сзади, он небрежно положил на плечо Алене руку сказав: “Привет”. Та подпрыгнула не то от испуга, не то от того, что пес хотел на нее положить свои лапы, немного привстав. -Фу-у-у! - еще громче сказал Рома на собаку, и Рафинад покорно виляя хвостом, побежал опять к воротам и скрылся за бетонным столбом. -Ловко ты его! -сказала, удивляясь Алена, - спасибо, что выручил. А я на службу иду. Девушка повернулась к Роме лицом. Фонарь ласково обволакивал светом ее завитые волосы, сложенные в хвост и приподнимающиеся на капюшоне. Открытые уши у Алены были красны. А из ее приоткрытого рта выходил пар. Рома небрежно взял за капюшон девушку и резким движением накинул его на голову Алены, так что прикрыл глаза, будто одел шлем. -Уши отморозишь, - сказал небрежно он, улыбаясь. Алена не возражала. Она все еще, казалось была привязана к Роме. Хотя с последней встречи прошло почти два месяца. Все это время Грачев старался избегать ее как неприятности, но теперь необходимо было ускорить время, и Алена показалось ему необыкновенно интересной. Особенный интерес представляла ее не охладевшая доброта к Роме, которая сейчас ему нужна была как никогда. Он чувствовал, что хочет получить не жалость или уход, как могла бы дать Марина. И ни геройское воспевание, каким ему казалось, что он выставлял себя в глазах Ирины, а именно мимолетное чувство счастья, которое может сгореть в один момент. Он желал погрузить себя в незнакомую теплоту влюбленности. Дотронуться до хрупкого апрельского льда, который может легко хрустнуть, если в него наступить равнодушным ботинком. Поймать эту красивую бабочку, которая живет своей короткой жизнью и сжать ее в кулаке, не считаясь с тем, что от нее ничего не останется. Рома хотел поучить эмоции, как ему казалось на первый взгляд. Инвалидная душа его не воспроизводила. Он мог их только забрать. -А помнишь, как ты хотела, чтобы я познакомился с твоими родителями? - спросил Рома небрежно, зацепившись за Аленину петлю, которая образовалось от того, что девушка держала руки в карманах. Он развернул ее от храма. - Может сходим познакомимся? Наверное, если бы это был совсем не Рома, который имел особую привлекательность для Алёны, а какой-нибудь одноклассник, то девушка бы фыркнула и развернувшись пошла, куда собиралась идти. Но это был тот, кому она доверилась еще летом. Тот который, оказался почему-то ближе, чем родные сёстры. Как тяжело было учится последнее время, когда в голове все еще были мысли и мечты о прошедшем лете. Она ходила изредка в храм, надеясь увидеть Рому, но там его не было. И сторожку, где он должен был жить, как ей сказали, никто не открывал, когда она стучалась. Рома был постоянно чем-то занят и не хотел с ней говорить. Хотя девушка мечтала позвать его отмечать Новый год. -Ничего не получится, -сказала расстроенно Алена, - их сегодня нет дома. Никого нет дома. Они все уехали в гости. Только у меня не было настроения. Может быть, мы отметим вместе Рождество? - спросила с надеждой она. -Конечно, - сказал Рома, - извини, я видел твое письмо, просто тоже не было настроения. Рома вспомнил о маленьком белом конвертике, который оставили в щели двери сторожки. Красивым почерком на оторванном тетрадном листочке было написано яркими гелиевыми ручками приглашение приходить на новый год. И наклеены стикеры с символом нового года, тоже обведенные гелиевой ручкой. Ему показалось это очень несерьезным, скучным. Он тогда уже ощущал, что Ирина сама идет к нему в руки, а тетрадный лист бросил в печку, как ерунду. Но сейчас Роме это уже не казалось ерундой. Был уже одиннадцатый час. Прозвонил колокольный колокол, возглашая о начале вечерней службы. Рома ощущал, как перестают сгибаться его руки на лютом морозе, накрывшем город. Но Алена жила недалеко как и Ирина, только через улицу, где стоял храм Иоакима и Анны. Там была тоже частная застройка, но более современная. Когда они пришли в гости к Алене. Молодая хозяйка начала делать чай гостю на кухне. Рома осматривался. Это был двухэтажный пеноблочный дом с недостроенным, как сказала, Алена вторым этажом. В зале, где стоял телевизор висела икона, которая как будто преследовала Рому. Он не разбивался в церковных изображениях и ему казалось, что он видит все одну и ту же картину Богоматери с младенцем, которая начала его напрягать. На стене в коридоре висели круглые часы. Внезапно на них оказалось одиннадцать часов тридцать минут. Оставалось немного, чтобы все линии стрелок сложились. Значит, Роме удалось разогнать время. Хотя, когда он смотрел на белую тонкую секундную стрелку, она все равно ползла невыносимо медленно. Также бесконечно долго менял цифру на циферблате электронный будильник, стоявший на окне в зале. Рома включил телевизор, найдя пульт на журнальном столике. Шел голубой огонек. В левом нижнем углу экрана телевизора раскрашенный по-новогоднему циферблат еще дольше менял свои цифры. Люди будто совсем не двигались на экране. Голоса телеведущих показались Роме шумом в ушах. Он отключил звук, следя за временем одновременно на будильнике и на экране телевизора. Движения его стали плавными. Замерзшие конечности кое-как отогрелись. Бесшумно в тапочках Рома прошел на кухню. Алена работала ножиком, энергично двигая открытым локтем. На тумбочке возле нее стояла тарелка бутербродов с маслом, поверх которого лежали бусины красной икры. Рома подошёл к девушке сзади и взял за руку, которой она резала яблоки. Начал двигать как бы пытаясь сам с помощью Алёниной руки их нарезать. Девушка искренне рассмеялась, подстраиваясь под движения Ромы. Другой рукой он взял ее большой пучок волос и переложил на левое плечо, сам облокотившись подбородком на правое и как будто выглядывая из-за плеча. Алена начала прижимать голову. -Какой ты холодный, – поёжилась она, выталкивая голову парня своим ухом. Рома, развернув за талию, повернул девушку к себе. Он ощутил тот самый взгляд влюбленных глаз, который еще летом мог его только раздражать. Сейчас это было трогательно. Хотелось унести его с собой как теплое чувство, в котором он так нуждался. Алена не протестовала, когда ее оторвали от работы. Она покорна смотрела на Рому. Налитый чай стоял в кружках тут же возле бутербродов. В его темной мутной жидкости едва виднелись очертание одной фигуры, которая не двигалась. Если бы Рома сказал сейчас Алене прыгнуть в холодную прорубь или лишить себя правой руки, она бы так и поступила. Добрую волю нельзя было купить и продать. Это было бесценное чувство не слепой, а радостной добровольной покорности, которое тоже давало счастье человеку, который ему следовал. Возможно он так давно искал это счастье где-то. А оно было совсем близко. В него нельзя было попасть ни на маршрутке, ни на электричке, ни даже на машине, а уж тем более не достигнуть своими ногами. Оно могло только само прийти. Остывший чай, бутерброды, ножик, недорезанные яблоки так и остались на столе, небрежно и одиноко оставленные хозяйкой и ее гостем. Рома провел Алену в зал с включенным телевизором. Освещённая лишь сверкающим экраном, который периодически оставлял блики на лице, девушка глупо улыбалась, приподнимая верхнюю губу и показывая зубы. Роме показалась очень знакомой эта улыбка, и он все-таки подумал какие же влюбленные женщины все одинаковые. Но это было отнюдь не чувство досады. Теперь ему нравилась эта влюбленность. Кажется, прошло всего три секунды. На хрупкий лед наступили ботинком. Кулак с бабочкой сжался неторопливым движением руки. Будильник предательски показывал двенадцать часов три минуты. С временем было не договориться. Алена лежала неподвижно с ниспадающей улыбкой на устах. Рома попытался приподнять ее, но понял, что шея как пластилиновая не контролировала голову и та оставалась на подушке. Тогда Рома попробовал раскачать Алену за плечи, но это не возымело никакого действия. Приятная мимолётность улетучилось, хотя Рома ощущал теплоту в тепе. Все прежнее бешенство и невроз сошли на нет, как будто бы их и не было. Пришла трезвенность мысли. Но все-таки что-то начало подтачивать Рому как червячок. Молодой человек пошёл в коридор и там, найдя стационарный телефон, который еще раньше заприметил, позвонил на домашний Олегу Владимировичу. Тот не слишком быстро взял рубку, но поприветствовал Рому вполне на добродушной ноте и даже саркастически поздравил с наступлением Рождества. -Ну, вот видишь, - говорил Олег Владимирович, когда Рома ответил, как себя чувствует, - я же говорил, что надо потерпеть. И никто не умер, когда терпел. -Алена не двигается, - спокойно заметил Рома. Ему неприятно было просить помощи. Он ждал, что Олег Владимирович сам ее предложит. Неспящему не надо было объяснять, почему кто-то мог не двигаться. Он и сам знал, что значит, когда твоя собеседница внезапно может утихнуть и ее придется потом выносить на своих же руках, а то и при помощи напарника. -Стервец, - сказал Олег Владимирович, но не как-то грозно, а скорее полушутя. - Учудил все-таки. Теперь твой отчим должен приехать и разобраться. А сам ответственность будешь брать? Рома на это ничего ответил. Даже больше. Он готов был встретится с отцом Алены. У Грачева была какая-то особенная уверенность в том, что ничего плохого он точно не сделал. -Ты пробовал ей вытереть холодной водой лицо или прощупать пульс? Может она просто в обмороке. Но получив ответ Ромы, что все равно Алена не будет шевелиться,- Олег Владимирович закончил попытки заставить самого Рому шевелится. - Хорошо, я сам приеду сказал Олег Владимирович, -называй адрес. Здесь оказалась проблема, ведь Рома не знал адреса. Он сказал, что храм «Якиманка» стоит неподалёку, что дом стоит не со стороны входных ворот, а с противоположной. Тогда Олег Владимирович уже более интересуясь сам, уточнил адрес, как будто знал очень хорошо местность, даже спрашивая какого-цвета дом. В конце концов, Рома, положив трубку вышел во двор и посмотрел на дом. В углу его на белом фоне синими буквами было название улицы и номер. Он передал адрес отчиму, который ожидал на трубке -Ах, ты паршивец, - сказал раздражено Олег Владимирович, - как ее фамилия? -Я же говорил, что не знаю, – спокойно отвечал Рома. -Зато я знаю, - сказал Олег Владимирович. -Троицына. И отца ее прекрасно знаю. Кажется, ты укокошил мою племянницу. Хотя, какое там, кажется. -Как такое возможно? - спросил Рома недоумевая, пытаясь сопоставить факты. -Это неизбежно, - сказал Олег Владимирович, - приносить неприятности твоя работа и моя тоже. За все надо платить. И самым дорогим, что у тебя имеется. Но в данном случае. Ты обокрал меня. Они договорились, на том, что Рома будет ожидать Олега Владимировича дома. Но Грачева продолжало точить странное чувство, которое шло диссонансом с его хорошим самочувствием и внутренней удовлетворенностью. Рома снова пошел в комнату, где моргал молчаливый телевизор. Он сел рядом с Аленой и смотрел на дергающиеся картинки, потом на спокойную девушку. Но его не покидало ощущение, что кто-то стоит за спиной. Рома обернулся на угол, где висела икона. Грачев замер, остолбенел, все его благодушие вмиг ушло и осталось одно молчаливое онемение. Лик с иконы смотрел на него как живой. Точнее нельзя было даже сравнивать с прежним статичным изображением. Богородица смотрела на него испытующим взглядом. Она была гораздо живее всех присутствующих в комнате. Немой вопрос застыл у нее на лице. И, несмотря, на сумрак в комнате, Рома четко различал спокойные черты ее лица. Ему даже показалась, что она моргает. Роме стало мучительно стыдно. Он должен был отвечать за свой поступок, казалось должен просить прощение. Грачев ощутил себя как-то странно. На секунду ему показалось, что он превращается в какое-то животное и теряет дар речи. Почему-то сразу зачесались руки, словно они обратили шерстью. Он словно стал скотом и то, что он ощутил от влюбленности Алены было несомненно слабее того стыда, который накрыл его перед ликом с иконы. Рома не мог больше находиться ни в комнате, ни в самом доме. Он позвонил отчиму и попросил забрать его с вокзала. Получив в ответ ругань, Рома начал собираться все еще ощущая, что Богородица на него смотрит. Он не мог выносить ее взгляда даже находясь за стенкой. Грачев выбежал из дома прочь как вор. Когда он проходил мимо церкви, забили в по-праздничному в колокола, возвещая о начале литургии. Колокольный звон невыносимо отдался в висках. Рома поспешил подальше, чтобы не мучится звуком, который напоминал ему о совершенном. О том, что счастье оказалось ловушкой, в которую он попал как мышонок на приманку. 11. Дома Олег Владимирович начал спешно собираться. Он хотел взять новую простыню, но в шкафу были только комплекты белья в праздничной упаковке. Все они оказались яркие и вульгарные, поскольку их выбирала Настя, хотя Олег Владимирович просил взять что-нибудь построже. Скорее всего, Настя просто хотела угодить ему и взяла расцветку, которая могла напомнить хозяину о его собственных рубашках, правда, все равно не угадала со вкусом Он взял один из комплектов, как ему показалось, завязанный пошлым красным бантом. Для Лены хотелось бы взять что-то совсем не кричащее. Все-таки носить вызывающую одежду и оборачивать уже мертвое тело в праздничную пелену были совсем разные вещи. Олег Владимирович еще помнил слова священника про цирк, который можно устроить на похоронах, если неправильно к ним отнестись. Он приезжал навестить брата год назад. Это было на Святках, чтобы не упускать хорошего настроения зазря и воспользоваться случаем. Владимир Владимирович принял брата радушно, несмотря на то, что последний раз они виделись около десяти лет назад. Они смотрели и не узнавали другу друга. Брат Олега Владимировича постарел. Олег Владимирович оставался статичен. Возможно только тогда Владимир Владимирович начал ему верить. В отличие, от Неспящего Владимир Владимирович имел семью, был вполне счастлив и еще чувствовал в себе силы достраивать дом. С племянницами Олег Владимирович познакомился мельком. Две были совсем большие и им не был интересен неизвестно неоткуда выросший на горизонте дядя. Хотя они и из вежливости поприветствовали его. Зато младшая говорунья-Леночка проявила интерес и пыталась расспрашивать Олега Владимировича о том, как он был заграницей и что там делал. Вопросы ее были наивны и выглядели по-детски, хотя она была старшеклассница. И эта наивность нравилась Олегу Владимировичу. Он только клал ей руку на плечо, как бы прося притормозить. Он не собирался отвечать на вопросы. Для него это был всего лишь повод для шутки. Олег Владимирович распрощался с братом на печальной ноте. На том, что навряд ли может ещё приехать, ведь приносить неприятности его работа. Сложно сказать, привязывался ли Олег Владимирович к Леночке, но тем не менее, он почувствовал, что у него есть эта ценность. Маленький драгоценный камушек, про который следует забыть, чтобы он не был украден. Неспящий знал, что его могут наказать за то, что он не делал, поскольку имел задолженность. Танат был вором, лжецом, провокатором и искал случай подставить Олега Владимировича или спровоцировать его. Чтобы избежать подставы необходимо было осесть. По своей традиции Неспящий решил провести пост без выкрутасов, просто заперевшись дома. Он соврал Роме, что был вечером в гостях, стараясь избегать малейшего намека на провокацию. А такие провокации были весь пост. Рома часто звонил, видимо, чтобы посоветоваться, но больше у него получалось молчать, чем еще больше выводил из терпения. К тому же помимо Ромы у Олега Владимировича начались проблемы и на работе. Настя не справлялась одна и начинала жаловаться на усталость. Как обычно, когда Олег Владимирович собирался вести себя благоразумно все катилось кубарем под гору. Жизнь его превращалась не то в ад, не то в цирк. Единственное, что он не понимал, так это за что Бог наказывает его, если пост был пройден, хотя бы на тройку, но с плюсом по школьной системе. Ведь все-таки Олег Владимирович никого не трогал. Неспящий не был зол на поступок Ромы, хотя ему было очень досадно. Рома казался ему слишком упрям, чтобы признаться самому себе и, поэтому его пасынок просто действовал отчасти по обстоятельствам, как и он сам, не желая чьей-то гибели. Это можно было расценивать как несчастный случай. Тем более нельзя было цепляться за людей, ведь показывая слабости Танату, он мог еще больше найти повода для зацепок. Неспящий давно уже стал более спокойно относиться к провокации, иногда стараясь не замечать ее, как и к виду крови, которого раньше не выносил. Он очень аккуратно предупреждал своего брата, чтобы Лена поменьше общалась с малознакомыми парнями, но, видимо, тот ничего не понял. Он разговаривал с Олегом Владимировичем сухо, будто тот уже умер для него и поэтому как бы не прислушивался к совету мертвеца. В таких невесёлых мыслях Неспящий подъехал к уже знакомому дому. Он сам вошёл через знакомую калитку и подошел к знакомой двери. Он по привычке нажал на звонок. Где-то за дверью раздалось надрывистое электронное чириканье, как будто разбудили электронного воробья или скворца. Взялся за дверную ручку, чтобы опустить и к своей неожиданности ручка сама опустилась без его помощи. Дверь открылась, оттеснив Олега Владимировича. На крыльце было темно и встретившись глазами с незнакомой фигурой, Алена тут же закрыла дверь, сказав зачем-то: “простите”. Олег Владимирович уже привыкший к нестандартным ситуациям тут же снова нажал на звонок. -Кто-там? - раздался голос Алены из-за двери. -Это я, дорогая. Твой дядя. Открывай. После паузы на крыльце включился свет, и дверь вновь отворилась. -Ох, -сказала Алена, - извините. Я приняла Вас за другого человека. Как Вы тут оказались? - спросила она. - Родителей нет дома. Почему так поздно приехали? Вы один? - затараторила Алена, как бы постепенно приходя в свое прежнее состояние. -Я приехал за Ромой, - спокойно сказал Олег Владимирович. Дядя вручил взволновавшей племяннице постельный набор, который был у него в руке, поздравив в Рождеством. -Как мило, - сказала Алена, уже не смущаясь, что была поздняя ночь. - Вы знаете Рому? -Да, - ответил Олег Владимирович, он мой пасынок. Он рассказывал о стебе, - и Олег Владимирович ткнул в нос Алёны пальцем, как будто она была маленькая. Та поморщилась, улыбаясь. -Ого, - начала волноваться Алена, - это так неожиданно. Проходите, пожалуйста. Вы будете чаю? Олег Владимирович спросил, где ванна и пошел туда. Под струёй воды, он тщательно промывал чистые руки с мылом. Ему казалось, что они были запачканы. Ему виделось, что и вся раковина как будто измазана в каких-то темно-бардовых пятнах. Возможно, он бы даже начал мыть ее, если бы его не окликнула племянница. -А что, Рома? Вы не знаете где он? Я, кажется, уснула, - сказала Алена. -Пейте чай, -и она поставила перед Олегом Владимировичем кофейную кружку с темной жидкость, от которой исходил пар. И положила бутерброды с икрой и маслом перед гостем. -Не хочу, спасибо, - Олег Владимирович отодвинул чай, наблюдая за Аленой очень внимательно. Девушка показалась ему бледнее, чем обычно. Глаза ее нездорово сверкали. На секунду Неспящему почудилось, что Алена даже как-то странно оскалилась вместо улыбки. -Сама попей чаю, - предложил Олег Владимирович. -Не хочу - пожала плечами Алена. - Нет настроения. -А за Ромкой хочешь, давай заедем?! Он, я думаю, приятно удивится. Хочешь ко мне в гости? Алена сказала: “Еще бы” и неожиданно обняла Олега Владимировича и поцеловала в щеку, как своего милого дядю. *** Подъезжая к вокзалу, Олег Владимирович припарковался возле самого входа. Он договорился, что Рома будет в здании вокзала. Неспящий уже хотел выходить из машины, как из дверей вокзала появился Рома. Парень резко открыл переднюю дверь машины и сел, так же резко хлопнув ею. Рома не хотел говорить с Олегом Владимировичем и даже был обрадован, что тот ничего ему не сказал. Только видно было, что отчим как-то странно улыбается, сидя за рулем. -Опять без шапки ходишь? - спросил Олег Владимирович.- Ох, и лохматый же ты, так бы и остриг.. Не успев ничего сообразить, что можно ответить отчиму, Рома почувствовал, как ему закрыли глаза. Кто-то сзади руками положил пальцы на веки. Рома тут же схватил непрошенные руки за запястья и открыл глаза. -Ку-ку, - смешливо послышалось у него над ухом. Алена быстро вытащила свои руки из Роминых тисков и звонко рассмеялась. Олег Владимирович рассмеялся за ней. Смех отчима звучал очень ядовито на фоне наивных смешинок девушки. Только не смеялся один Рома. -Теперь вся семья в сборе! Рождество - это семейный праздник, - торжественно заговорил Олег Владимирович. Голос его при этом стал таким плотным, что его можно было резать ножом. - Теперь вы братья! Точнее сестры! А еще точнее брат и сестра! – как всегда шутил Неспящий. -Мне не хочется иметь ни брата, ни сестру, - раздосадовано сказал Рома, приходя в себя и соображая. – Везите, пожалуйста, ее домой. Вы же мне говорили, что потом придется разговаривать с ее родителями! -Дурень! - сказал Олег Владимирович. - Теперь я для нее и папа, и мама, и бабушка. Лена едет ко мне в гости, а не к тебе. В конце концов, мне придется самому договариваться со своим братом. -Олег Владимирович, - поговорила Алена капризным голосом сзади, - я хочу, чтобы Рома пересел ко мне! -Зачем!? – удивленно спросил Рома. - Мне и здесь неплохо. - Рома надулся и сложил руки на груди, вдавливаясь в сиденье, как будто готовясь, что его сейчас будут отдирать. -Конечно, дорогая, - сказал Олег Владимирович. Они ехали по пустому шоссе вдоль леса. Олег Владимирович затормозил на обочине и на возмущения Ромы строго приказал пересесть на заднее сиденье. Грачеву захотелось сказать отчиму что-нибудь обидное, как-то уколоть, и он произнес: -Если Вы так будете резко тормозить, то Вас остановят гаишники и отберут права. -Это мне не грозит. У меня нет прав! На кой они мне черт? Как ты себе представляешь с меня фото будут делать? - искренне рассмеялся Олег Владимирович. Рома, поёжившись и немного повозмущавшись, все-таки нехотя пересел. Алена тут же вцепилась ему в руку и облокотилась на его плечо рыжей головой так, что ее волосы обтерлись об его щеку. Она так крепко сжала Рому, как будто боясь, что он еще раз может убежать. -А может быть мы сходим все вместе в кино? - спросила Алена как будто, обращаясь ко всем присутствующим. -Конечно, дорогая, - сказал Олег Владимирович. -Теперь нам некуда спешить. -Я не хочу в кино, - заметил Рома. -Что мне там делать? -Нет, уж, мы сходим на фильм с оборотнями и вампирами! - ехидно заметил Олег Владимирович. - Леночку ты сводишь, чтобы показать ей как дальше жить. -А я хочу еще в дельфинарий! - продолжала Лена тереться об Ромино плечо. -Рома тебя обязательно сводит, - вещал Олег Владимирович. Несмотря на то, что Рома был вполне в благодушном настроении, присутствие Алены очень сильно огорчало его. Он ощущал, что случилось что-то неприятное, но не понимал намеков Олега Владимировича. Более всего ему не нравилось, что теперь отчим зачем-то вверял ему в обязанность ходить с Аленой, что было страшнее, чем снова оказаться в Помпеях. Когда они приехали домой Олег Владимирович очень вежливо ухаживал за Аленой, снимая с ее плеч пуховое пальто и даже подставляя тумбу, чтобы она уселась. Неспящий подал одежду Роме и приказал повесить пальто в шкаф. Тот сначала уронил пальто, а потом открыл шкаф небрежным движением, так что чуть не сломал раздвижную дверь. Затем перевернул несколько пустых вешалок в шкафу, пытаясь снять их со штанги. Рома недовольно смотрел, когда подбирал вешалки, как отчим льстиво снимал с ног девушки обувь словно ему нравилось ухаживать за Аленой. Олег Владимирович попросил Алену посмотреть кино, чтобы развеять скуку, пока Ромы с ней не будет. Та согласилась отцепиться от молодого человека только под обещание, что он придет к ней сразу после того, как с ним поговорит Олег Владимирович так сказать «по душам». Рома пошел за Олегом Владимировичем на второй этаж. Когда отчим включил свет, зайдя во внутрь комнаты, то осветилась полупустое помещение с бледными обоями и занавешенными тяжелыми шторами окнами. Там было кресло и стол, которые стояли почему-то посередине комнаты. На столе находился телефон в виде черной трубки, провод к которому тянулся от самой стены и пересекал часть комнаты. Вдоль стены стояло несколько шкафов с прозрачными стеклами, полные книг. Рома напрягся. В углу снова висела икона. Он уже начал понимать, что все-таки есть какая-то разница в изображении Богородицы, но все же не мог точно сказать какая, ведь смотреть на лик ему было стыдно. -Я не пойду, - сказал Рома Олегу Владимировичу, когда тот его хлопнул по шее, чтобы он проходил в дверь. -Отчего так? Картиночки испугался? -наигранно спросил Олег Владимирович, делая удивление на своем лице, - да проходи ты! Она тебя не укусит… Отчим впихнул Рому в комнату как котенка, который боится воды и не хочет лезть в тазик. Потом Олег Владимирович быстро захлопнул дверь и загородил собой проход. -Поздравляю причастника! - язвительно сказал Олег Владимирович, двигаясь к Роме. -Это страшное причастие не в жизнь, а в смерть. Рома встал в самый дальний угол от иконы и даже отвернулся к стене, сложив назад руки. -Да, сядь ты уже, - он взял Рому за шкирку и усадил за стол. Олег Владимирович облокотился обеими руками на стол и повис перед Ромой, словно следователь, проводивший дознание. Рома вскочил с кресла, чуть не перевернув его. -Она живая сказал, - Рома, указывая на лик Богородицы, - Вы видите? -Не знаю. Когда я пью, то вижу пустоту, черный квадрат. Жутко, короче, - сказал Олег Владимирович. - Как же ты все-таки меня достал за этот пост. Кто же тебя научил звонить и молчать в трубку? Отчим подошел к Роме и снова опустил с силой его за плечи. - Она-то живая. А вот Алена - нет. Рома недоуменно посмотрел в круглые мутные глаза Олега Владимировича. Там была грусть и недоумение. -Ты - паршивец. Не знаю, как у тебя это вышло, но, пожалуйста, больше так не делай. Ты открыл ящик Пандоры. Сам туда и полезешь. -Мне, что теперь с ней нянчиться? - спросил Рома, начиная осознавать, какую он натворил глупость. -Конечно, нянчиться, а ты как хотел? Всю жизнь был безответственным. Теперь получай подарки. -Это я-то безответственный? -возмутился Рома. - Да, вот Вы тоже не любитель обязательств. Я хотя бы сам завоевываю любовь женщины. А вот Вы сразу стремитесь к легкой победе. -Рыцарь! - проговорил с пафосом Олег Владимирович, - где ты своего Росинанта забыл?! Рома не понял язвительного намека. -Все время звали меня... Да, разве эти женщины могут любить? Рома хотел бы сказать, зачем нужна эта продажная любовь, если все равно она пустая, скучная, ничего не восполняет. Он хотел узнать, почему Олегу Владимировичу так нравится неискренность, а самому Роме гадко, когда врут в лицо. Но всего лишь выговорил: -Я итак пустой, зачем мне чужая пустота? - немного подумав, Рома дополнил, - да Вы даже когда жили с моей матерью, тоже ничего не ценили. Последний упрек даже разозлил Олега Владимировича. Тот попросил Рому замолчать в грубой форме. Сказал, что Грачев сам не знает, о чем говорит, не знает какой тяжкий выбор иногда приходится делать. Разговор мог перерасти в конфликт. Олегу Владимировичу пришлось взять себя в руки, снова натягиваю маску смешливости. Неспящий понял по-своему о чем говорил Рома. И ответ знал прекрасно, зачем нужна была Маргарита. Ведь это была ценность, которую можно было заложить или отнять у самого Олега Владимировича. Ценность заключалась именно в любви Маргариты. Более того Рома удивил тем, что правильно рассуждал, правда, не понимая того ужаса сложной победы, о которой он говорил. Эта была бы победа зла над добром. Рома еще не чувствовал, как должен Танату, считал себя слишком свободным и как показалось Олегу Владимировичу был слишком гордым, чтобы признать свою несвободу и то, что уже впал в зависимость. Но Рома был невыносимо прав, Танату нужны сложные победы над более сильными личностями. Те, кто итак вел неблагообразный образ жизни, сам уже катился под откос без лишней помощи. -Ты жил при храме. Заходил ли ты хоть раз в церковь? - спросил Олег Владимирович. -Нет. Какое это имеет значение? - сказал Рома, которого все это время не отпускало ощущение, что их в комнате трое. -Если с тобой и собаки заговорили, то самое, что ни на есть прямое. Разве тебе невдомек, что эта пустота приходит и уходит по не нами написанному расписанию. И что всему приходится учиться заново. Роме стало очень скучно, когда Олег Владимирович произнес слово “учится”. Грачев уже не так сильно испытывал неприязнь к любому учению, поскольку чувствовал себя в небезопасности, но ему было неприятно прознаваться, что отчим прав и что зная, как правильно восполнить пустоту, он сможет с ней жить. Совесть, которая обычно молчала в Роме как любящая мать уже стояла на пороге и побуждала его сделать правильный выбор. Но все же Рома не хотел прислушиваться к ее голосу и вновь замыкался. Попытка разговорить молодого человека кончилась неудачей. Входная дверь храма была уже открыта, но Рома не решался войти в эту тему и признаться себе в неверии, не хотел слушать о том, что уже пересек границу жизни, где следовало бы действовать по другим правилам. Рома пулей вылетел из комнаты Олега Владимировича. Ступая очень тихо и ожидая от каждого своего шага предательского скрипа лестницы, аккуратно держась за перила, он благополучно сошел вниз. Но пошел не налево в странную комнату, где слышно было как идет какой-то фильм, а на кухню, где поставил себе стул в самый дальний угол рядом с холодильником. Сложив руки на груди узлом, Рома выжидал в освещенной улицей комнате наступления утра. Знакомая ветка вьюнка, казалось, приветствовала Рому в свете оранжевого фонаря. Время тоже уже не обижалось на молодого человека и текло, как и прежде, не доставляя невыносимого ощущения бесконечности. Все как будто вернулось на место, но уже не в том виде в каком было. Как и в детстве Рома понимал, что так всегда бывает: прошлого, действительно не воротишь целиком. Можно рассчитывать только на утешение. Он редко вспоминал о матери, словно она была частью жизни, на возвращение которой никогда не рассчитывал, частью, которая не стремилась призывать к его совести, а лишь баловала и взращивала в нем себялюбие. Зато бабушку помнил, как ту часть, которая призывала его к совести, которая могла сказать ему как следует делать и напомнить о грузе забот. Даже, когда она уже и сама не помнила, о чем следовало бы напоминать, Рома видел, что без него бабушка не справится и следовало бы позаботиться о ней. Из соседней комнаты слышалось как работает телевизор, но Алена не искала его. Меньше всего хотелось Роме тронуть чужую жизнь. Он ощутил груз ответственности буквально, особенно с того момента, когда девушка повисла на его руке. Раньше бы, возможно, он мог просто сбросить с себя его и уйти, но теперь ему некуда было идти. Стыд, который раньше не приходил к нему, обнажая некрасивое поведение и легкомысленное поступки, теперь был внутри. Никто вслух не призывал его опомнится, но Рома не мог забыть лик с иконы. Он невидимо пронес его с собой из комнаты Олега Владимировича, и сидя на стуле возле тихо гудящего холодильника, будто искал где-то в углу образ Богоматери с младенцем, хотя углы кухни были пусты. 12. Еще не рассветало. Комнату по-прежнему освещал оранжевый свет фонаря. Послышались чьи-то тихие уверенные шаги, очевидно спускающиеся с лестницы. Лестница была другом для всех и не скрипела как крыльцо в сторожке при храме. Шаги, не останавливаясь, шли в сторону кухни. В проеме двери показалась женская фигура. Резко включился свет. Рома начал морщится и немного переменил позу: завязал еще на большей узел свои руки и прижался к холодильнику плотнее. Это была Настя. Он застыла в недоумении, глядя на молодого человека, как бы сросшегося с холодильником. Но очень быстро без приветствия прошла в дальний угол и спросив надменно: «Я Вам не помешаю?» открыла холодильник не дожидаясь ответа, как будто он ей был и не нужен. Грачев сделал вид, что не заметил девушку, хотя одним глазом начал следить за ее движениями. Рядом с его лицом мелькнул снятый фартук с вешалки, который висел тут возле холодильника. Потом дверца холодильника открылась еще раз, и Настя достала упаковку с мясом, ловко прижимая морковь большим пальцем к пачке. Затем она начала наливать в кастрюлю воду. Ромы было интересно наблюдать за телодвижениями девушки, поскольку у него самого давно были исключены многие вещи из повседневного быта за ненадобностью. Если он не пачкался, то ему не надо было мыться, поскольку он и не потел. Он не ел и не видел смысла чистить зубы, хотя даже и раньше не особо их чистил, когда был жив. Бриться и стричься тоже не имело смысла, ведь волосы совсем не отрастали. Ногти тоже. Рома как бы замер во времени. Уж тем более ему не надо было ничего готовить в сторожке. Впрочем, Федя тоже ничего не готовил, питаясь иногда в столовой, а иногда перебиваясь только сигаретами. Причем курящий сосед никогда не беспокоил Рому тем, что иногда в сторожке было невыносимо надымлено, ведь Грачев не чувствовал запаха и не дышал. Рома созерцал, как Настя режет мясо. Аккуратно будто с трапа, отправляя его ножом с доски в кипящую воду. Как трет на доске лук и морковь. Локти ее были открыты. Это напомнило об Алене. Та тоже была в фартуке и с открытыми локтями. Но на сей раз Рома был спокоен и внутри ничего не побуждало подходить и умиляться, поскольку чувство тоски больше не сосало его душу. Настя чистила картошку, и Рома наблюдал как пальцы с ярко красным лаком снимают по кругу ломти кожуры, обнажая бледную незащищенную натуру картошки. Как белое картофельное тело кромсают на крупные квадраты и так же по трапу отправляют в кипящую воду, где уже собрался шум от мяса. Настя столовой ложкой снимала пену и сливала в глубокую белую тарелку серые обрывки. Из нижнего кухонного ящика появилась свёкла. Рома видел, как окрасилась поверхность терки в ярко фиолетовый цвет. Взгляд Насти был особенно сосредоточен, когда в ее руках остался маленький огрызок, который она пыталась втереть своими тонкими белыми пальчиками. Она отбросила этот огрызок как ненужный в тарелку, где уже валялись ошметки от морковки и лука, политые шумом из кастрюли. На сковороде скворчало. Когда Настя сняла крышку, масляные брызги полетели вверх, поверхность зашипела, будто там была змея, но девушка не отошла, не отпрыгнула, казалось, вообще не испугалась. Она спокойно закрыла крышку и выключила газ. Рома вспомнил, как он в действе, когда жил с бабушкой тоже часто открывал по незнанию крышку из-под которой воняло гарью и как его обжигал оттуда горящий пар и смрад, резко взлетавший вверх. Он так несколько раз чуть не перевернулся со стула, пока не понял, что надо сначала повернуть ручку плиты и вообще не открывать крышку. Зажарка стекала по скользкой поверхности сковороды и растекалась масляным пятно в бурлящей воде, которая начала быстро окрашиваться в фиолетовый цвет. Настя солила будущий суп. Она брала столовую ложку, опускала ее в кипящую воду, а потом аккуратно преподносила нагретый металл к губкам. Чуть закрыв глаза и вытягивая губы, дула на ложку. Она морщилась: то ли было слишком горячо, то ли вкус ей не нравился. Быстрым движением Настя погасила огонь плиты, повернув ручку. Сняла фартук, повесила на крючок, где висели полотенца, почти рядом с Роминым ухом. Мешая в кастрюле суп, начала разливать его по тарелкам. Внезапно повернувшись к Роме, откровенное внимание которого девушка как будто не замечала во время приготовления, она спросила его неожиданно: -Тебе наливать супа? Тон ее не был пренебрежительным и не содержал в себе никакой шутки. Она спросила серьезно, выжидая ответа. Но Рома почему-то подумал, что Настя хочет как-то уколоть его за тот неприятный случай, который произошел по его вине несколько месяцев назад. Просто он не мог понять, как именно над ним хотели посмеяться, пытаясь уловить язвительность в тоне Насти. -Ты издеваешься надо мной? Тебе ли не знать, это я перевариваю никакие супы. Настя хмыкнула как будто обидевшись. -Мало ли, - сказала она. -Может быть ты просто хочешь посидеть как человек. Узел на груди Ромы уже давно ослабевший разжался. Ему стало неловко за то, что он решил, что Настя обижается. Девушка была гораздо более спокойней него и, видимо, не считала нужным помнить обиду. Более того, ее вначале надменный тон оказался просто шуткой, которую Рома совсем не так оценил со своей колокольни. Тарелки супа стояли на белой скатерти стола. От них шел белый пар. Настя резала черный хлеб, раскладывала столовые приборы. Рома услышал мелкие неаккуратные шаги в коридоре. В кухню зашла Алена. -Ого, как вкусно пахнет! -сказала она восторженно. Было такое ощущение, что ее настроение не закончилось прошлой ночью и даже после ночи та навязчивая улыбка не сходила с губ. - А где Олег Владимирович? Роме воспроизвёл в своей голове ситуацию, где Настя бы, прежде всего, должна была спросить пришедшую незнакомку: “Ты кто?” или “Как тебя занесло в это логово?”. Но Грачев вновь не отгадал поведение девушки. Та просто вежливо поинтересовалась: “Тебе налить супа”? -Конечно! - ответила Алена, будто была всю жизнь знакома с Настей. Настя вновь открыла крышку кастрюли, из которой повалил пар и стала наливать третью тарелку. На улице медленно начинало светлеть. Но рассвет не мог брезжить в окна, поскольку окна кухни выходили на двор с высоким серым забором. Алена будто подлетела к Роме. Тот подумал, что навряд ли он укроется в другой комнате и вновь сложил узел на груди, попытаясь уже втереться между холодильником и стеной, слиться с поверхностью обоев. Его груз ответственности снова повис, только уже над ним. Алена весело поздоровалась и спросила почему Рома такой мрачный, ведь сегодня они должны сходить в кино. Причем, Роме стало особенно неприятно, когда Алена выговорила как-то исключительно смакуя слово “мы”. Когда девушки уже сели за стол, в комнату зевая и потягиваясь лениво и совершенно еле слышно вошел Вадим, немного шаркая тапками. -Как вкусно пахнет! - не закрывая полностью рта в зевке, сказал он, глотая воздух. Отчего слова Вадима оказались им тоже проглочены. Но в целом, не сложно было догадаться, что он имел ввиду. Он бросил Роме: “Привет”, Алене, уже принявшейся за суп, небрежно сказал: “Здравствуйте”. Сел за стол и принялся есть из поставленной тарелки. Сотрапезники не ели молча. Алена делилась тем, какой фильм она был хотела посмотреть и какие смотрела в эти праздники, будто общалась со своими знакомцами. Роме было немного завидно, что он не может участвовать в этом празднике жизни. Послышались быстрые шаги, буквально скакавшие по лестнице. В кухонном проеме внезапно выросла голова Олега Владимировича. Голова оглядела всех присутствующих, ухмыляясь сказав: -Здорово, молодежь! На что получила неровный ответ присутствующих. Алена с Вадимом поприветствовали Олега Владимировича по очереди. Настя лишь кивнула и спросила: -Вам налить супчику? -Нет, спасибо, не хочу, - получила она ответ Олега Владимировича, по-прежнему повисшего где-то в косяке двери. Рома отметил про себя, что отчим, скорее всего, любил театральные действие, когда к нему относились как к обычному человеку. И, возможно, Настя, предложив Роме позавтракать, просто сама хотела мира. Он подумал, что мог вполне ошибаться, что в ее меркантильных интересах. Олег Владимирович внимательно смотрел как Алена набирает ложкой суп и кладет себе в рот, заедая при этом черным бородинским хлебом. Он фиксировал каждую съеденную ложку. Внезапно Олег Владимирович, обращаясь в дальний угол сказал: -Ромка, выходи из пещерки за мной. Они вышли в коридор. Олегу Владимировичу стоило труда загнать Грачева в комнату с иероглифами, хоть и икон там совсем не было. Уже шепотом как змея Олег Владимирович сказал Роме -Пропало, твое кино, - с наигранной горечью говорил Неспящий, положа руку на плечо молодого человека. - Скажи спасибо Богу. Олег Владимирович хлопнул себя по бедрам, будто желая присесть. -Я ошибся! Имею ли я или не имею право ошибаться? Ты вывел меня из равновесия свои поступком. Ты, балбес! – немного подумав, он продолжил, – и я балбес. Почему я не обратил внимание на ее тень? И ты где был? Рома пожал плечами, ведь он целиком доверился отчиму, как более опытному и, впрочем, ему было все равно и на тень Алены, как и на нее саму. -А что с ней могло произойти? Почему она тогда не двигалась? - спросил Рома. -Обалдела от счастья, - пояснил Олег Владимирович. - В обморок могла просто упасть. Поэтому я и говорил, что надо щупать пульс. -То есть теперь мне не надо идти на фильм с Аленой? - спросил недоуменно Рома. -Не расстраивайся, - ухмыляясь сказал Олег Владимирович, - можешь Настю позвать, я разрешаю. -А куда тогда Алену деть? -Никуда. Я отвезу ее домой обратно. Поможешь? Ведь она от тебя не отцепится. - Олег Владимирович взволнованно хлопнул себя по бедрам. –Только смотри, одевайся получше, а то козленочком не ровен час станешь, – и он по ехидному прищурился. Рома закончил разговор с отчимом на какой-то волнующей ноте. Но не было в ней ничего особенно радостного для Ромы, не за что было говорить Богу спасибо. *** Несмотря на то, что Олег Владимирович уже принял мысль, что Алена как шкатулка Пандоры будет доставлять неприятности ее владельцу, все равно это было очень грустной для него новостью. Поскольку ее как будто украли у него или он потерял ценную вещь. Но теперь Неспящий почувствовал какую-то доброту в отношении себя со стороны высшей силы. Олегу Владимировичу захотелось сделать что-то хорошее. Он уже не раз ловил себя на одной мысли. Настроение Насти удручало его в последнее время своей холодностью и будто желанием сбежать. Но она не могла сбежать, потому что была подцеплена на крючок, но пока не поймана. Вынуть ее из воды, поймать как золотую рыбку, которая уже запуталась в сетях, было тяжелее, чем обычно с другими рыбками, ведь Олег Владимирович как-то и сам запутался вместе с ней. Ее любовь к всяким ярким вещам, граничила с вульгарностью. Несмотря на то, что ей нравился достаток и уважение, которое она получала, находясь в компании с Олегом Владимировичем среди его гостей, была в Насте глубокая искренность и человеческая жалость к нему лично. Возможно, поэтому он не сильно старался по своей обычной привычке притворяясь, играть с женскими чувствами. Возможно поэтому во многом открылся ей. Ее жалость не была мимолетной и не относилась к каким-то мелким вещам, а была как будто была постоянно жалостью, связанной с невыносимо жестоким миром, где кто-то должен был играть роль тирана, а кто-то роль жертвы. Она словно согласилась на вторую роль, но играла плохо. Неспящему не хотелось признавать, что он возможно, полюбил девушку, поэтому постоянно издевался над ней, не доводя дело до конца. Олег Владимирович позвал Настю к себе в комнату и усадил в кресло, где некогда сидел Рома. Она внимательно смотрела за каждым его движением. -Настенька, - подошел Олег Владимирович сзади и начал мять ее плечи. - Нам пора прощаться. С тобой провели замечательное время. Почти полтора года общения, - с торжественно продолжал Олег Владимирович. Послышались всхлипы. Плечи девушки начали дергаться. Она стала теперь глаза руками. -Что с тобой? - спросил Неяспящий, вылезая из-за ее плеча. - Почему ты плачешь, глупышка? Настя отвернулась в другую сторону, чтоб не встречаться взглядом. -Почему ты прячешь взгляд, я же не вор? - проговорил Олег Владимирович над самым ее ухом. -Вы меня собираетесь убить? - спросила тихо девушка. -Нет! - Олег Владимирович подскочил на месте. Но то же время это была театрально. Он понял, что его последняя шутка удалась или возможно, Настя решила подыграть ему. - Я решил тебя отпустить. Можешь собираться. Но за твое долготерпение ты будешь вознаграждена я уверен, что не только мною. Ты - счастливица, не каждому дано играть в жмурки и не моргнуть. Ведь я совсем не моргаю. Со мной бесполезно играть, - сказал, ухмыльнувшись, Олег Владимирович. Насте было несмешно. Она сначала не поверила речам хозяина. Но когда он немного еще поговорил с ней и в конце сказал убираться, пока не передумал, то она уверенная в том, что Олег Владимирович сказал правду и вполне счастливая пошла собираться к себе в комнату. Теперь Олег Владимирович сам развязал эти отношения и ее больше здесь ничего не удерживало. *** С большим трудом отвязали Алену от Ромы. Когда передавали ее брату Неспящего. Это была действительно передача из рук в руки. Алена была предметом сложноудержимым, точнее даже сложнотдираемым. Из машины ее буквально вытащили за руки, когда в уже известном составе Олег Владимирович приехал обратно в Можайск. Без Ромы девушка отказалась уезжать из гостей. Он позвонил своему брату, и тот встретил их. Рома, поглубже вжавшись в спинку кресла так же помогал Олегу Владимировичу тем, что разжимал со своей руки пальцы Алены по одному. -Сеанс окончен, дорогая, кина не будет! Мы еще приедем, не переживай! -Правда приедете? - наивно спрашивала Алена, согласившись вернуться домой только с таким условием. -Несомненно, -говорил Олег Владимирович, - но если скажу, когда приедем, то могу сглазить, – и он быстро моргнул сразу двумя глазами. Грачев морщился, пока была открыта дверь машины. Солнечный свет душил его. Было слишком светло. Он теперь не ждал прихода весны, не наделся на возвращения тепла. Он остался там в тускло освещенном вагоне электрички, когда ехал к Марине, уволившись с работы. Теперь ему не нужно было звонить домой, не надо было оправдываться перед женой. Не надо было никому ни о чем врать. Порок полностью подавил его волю. Грачев понял, что теперь рассчитывать на то, чтобы найти какое-либо счастье ему не стоит. Казалось счастье это, когда ты не гонишься за ним, не ищешь его и не думаешь о нем. Счастьем можно было бы назвать то, когда ты просто радуешься, что жив. Алену благополучно передали своем отцу. Олег Владимирович довольный сел за руль. Мягко машина двинулась по хрустящей наледи. Их провожал колокольный звон, который отдавал болью в ушах Ромы. Звон пытался растормошить его, снова привести в чувства, как будто гудок электрички напоминал уснувшему пассажиру, что поезд отправляется от станции. Но Рома только еще больше вжимался в сиденье и старался его не слушать, заткнув пальцами уши. В каком-то момент Рома почувствовал, что подобие ауры эпилепсии словно вновь накрывает его, но никаких признаков этого не проявлялось: ни мурашек по телу, ни визуальных эффектов, зато все его члены тела словно парализовало. Олег Владимирович быстро обернулся на заднее сиденье и проговорил: -Вот если бы тебе раньше кто-нибудь сказал, что ты козленочком станешь, ты бы поверил? - спросил Олег Владимирович, оборачиваясь и на секунду зафиксировав внимательный взгляд на Роме. «Я что похож на козла?» - хотел спросить Рома, но у него ничего не вышло, он будто не смог произнести слов. А вырвалось некое отрывистое: «ме-е-е». Грачев чувствовал, как неотвратимо руки его покрываются шерстью, а вместо пальцев виднеются уже копыта. Лицо его тоже приобрело вытянутую козлиную форму. -Я же тебя предупреждал. Давай, говорил, оденься получше, чтобы не показываться на свет Божий. А ты, дурак, мне не поверил. Ну вот и козленочком стал. Но Рома уже не мог ничего ответит внятного. Он вспомнил того козла, которого встретил в Помпеях. Вспомнил как ему предлагали выпить, а он не соглашался. Грачев проблеял от обиды. Когда Олег Владимирович, остановили гаишники по пути домой, то они были очень удивлены козлу, который блеял на заднем сиденье. Они посоветовали перевозить животное в багажнике, на что Олег Владимирович сказал, что его козел очень придирчивый и может обидиться, если его запихнуть в багажник. -Грех может исказить человека до неузнаваемости, так, что он начнет блеять как козел или станет ослом -добавил мимоходом Олег Владимирович. Неспящий настолько был вежлив и странен, что гаишники опустили его без досмотра документов, которые он слишком долго выискивал в бардачке, задерживая всех. Рома обратился в животное прямо в одежде. Поэтому ее было бесполезно искать в салоне. Он стал натуральным козлом. Даже уменьшился в размерах до молодого белого козлика. Когда они приехали к Олегу Владимировичу, тот провел упрямое животное в дом. Еле втащил его на второй этаж. Ему помогал Вадим, подталкивая козла сзади. Олег Владимирович держал его за рога. Они вперли животное в комнату Неспящего, хотя козлу очень и не хотелось идти, он сопротивлялся как мог. Олег Владимирович тоже не очень-то хотелось тащить козла в свою комнату, но, чтобы привести Рому в прежний вид побыстрее другого варианта не оставалось. С ним надо было обращаться как с человеком и не сажать в темный погреб. Олег Владимирович зажег перед иконой лампадку и запер на несколько дней Рому в комнате, предварительно привязав к письменному столу, поскольку кресло не внушало никакой уверенности, что оно выдержит упертость ретивого козлика. После того как Рома приобрёл свой нормальный облик, он сделал выводы, что лучше совсем не пить и ничего не чувствовать, чем чувствовать угрызения совести, хотя и подозревал, что совесть могла подсказать правильные решения. Рома понял, что нет никакой свободы, счастья, которого он искал в ней. Он всегда будет рабом. Но рабом тьмы быть гораздо тяжелее и больнее, чем рабом того, кто тебя любит. Олег Владимирович предложил забрать Ромину бабушку у родственников, что они и сделали. Надежда Михайловна уже и не могла вспомнить лицо Олега Владимировича, хотя все еще помнила жизнь со своей дочерью и внуком, в которой присутствовал Неспящий. Путая Рому с ним, хотя пасынок с отчимом были очень непохожи, она называла своего внука “упырек, ты несчастный” по-женски незлобно, жалея, что прошлого не воротишь. Эпилог Личный дневник Нечаева Алексея Кирилловича. “Весьма разочарован вчерашним днем. Я, наконец, договорился о встрече с тем, кто ненавидит так же, как и я всю нечисть. Они бравировали лозунгами, что необходимо сжечь всех упырей до одного. Говорили, что давно ведут свою деятельность, выискивая кровососов. Говорили, что мир станет чище и кто-то должен его чистить. Безусловно Попросили денег на свои нужды. Сообщили, что без денег это сложно осуществимо. Сказали, что за все надо платить. Безусловно. Но не захотели, чтобы я вступил в их группу. Сначала деньги. Хорошо, я согласился. Перевел деньги в доллары. Как и просили, снял наличные. Упаковал все в сумку. Мы договорились, что встретимся в парке позади вечного огня. В два часа ночи в четверг. Я прождал до четырёх и успел замерзнуть. Телефон никто из них не брал. Ни мой координатор, ни их начальник. Пришлось даже подойти к пламени и погреться. Все как будто забыли о договоре. Ночь была прозрачной. Было тихо. Только какая -то собака лаяла на меня несколько минут. Страшная и вся волосатая, чем-то смахивающая на козла или барана. Я прогнал ее с трудом. Она все же отцепилась и побежала прочь. Внезапно кто-то вышел из-за угла плиты. Он был весь в черном. Я решил, что это мой координатор. Он всегда так выглядел: в темной куртке и капюшоне, в тяжелых кирзовых сапогах. Я сидел на корточках и грел руки возле пламени. Он тоже присел. В отсвете пламени, я понял, что это не он. У этого человека была какая-то прямо нечеловеческая морда. Но было уже поздно. Вор выхватил у меня сумку. И, кажется, когда я пытался вырвать сумку обратно, он пырнул меня ножом в грудь, но было как будто не больно. Вор был слишком ловок, он убежал за памятник, а там вылетел из сквера и метнулся через пустую дорогу. Я не смог бы его догнать. Успел только добежать до ворот калитки, когда он скрылся уже за углом. Больше мой координатор мне не звонил. Это было прошлой ночью. Очень захотелось пить. Я сходил в круглосуточный магазин и купил банку пива. Открыв ее, я начал пить. Только вот пиво было какое-то странное, слишком густое, сначала мне показалось, что оно испорчено, но слишком хотелось пить. Удивительное дело, ко мне вновь пристала страшная собака. Рядом был фонарь. И я видел ее козлиную морду с пятаком словно у свиньи. Она уже не лаяла. А просто стояла и смотрела. Разглядывая ее, я думал, до чего же у нее уродливая морда. Внезапно пес бросил мне человечьим голосом: “Сам ты - морда” и попросил отпить пива. Тут я бросил банку ему в харю, но попал рядом с нешелохнувшимся псом. Он оскалил зубы, словно посмеялся над промахом. И на мое удивление из банки начала вытекать темная жидкость, совсем не похожая на пиво, скорее на чернила, но они поглощая снежинки и кусочки льда на асфальте, окрашивали их в бордовый цвет. Я бы не хотел признаваться, но было такое ощущение, что это была кровь. Собака начала лизать лужу у своих ног, будто щурясь от удовольствия (собаки умеют щуриться?). Я был в остолбенении. На прощанье пес проговорил мне: “Иди-иди, скоро встретимся”. Я помчался домой. И что же теперь? Вторые сутки не сплю. Есть мне совсем не хочется. Сигареты стали противны и бесполезны. Но самое главное, я не смог найти рану, оставленную вором на теле. В попытках осмотреть свою грудь через зеркало я себя в нем не увидел. Я, наверное, сильно перенапрягся. Безусловно, мои убеждения верны, но я потерял тот запал, который у меня был до вчерашней встречи. Как будто его похитили вместе с долларами. Да кому нужны эти доллары, если я не могу нормально даже поесть? Меня выворачивает от еды. Даже алкоголь не помогает. Сегодня пятница, и меня колотит нервная дрожь. Я чувствую ненависть, она сжигает меня, но эта совершенно не та ненависть, которая была раньше. Теперь я стал ненавидеть людей, всех до единого, особенно этих пройдох, которые так мне и не перезвонили. Не знаю, смогу ли я перенести эту злобу сегодня, но надеюсь, что доживу до следующего дня. Пес на прощанье сказал, если что придет, когда я захочу и поможет”. 1, 2, 3 "С болью и любовью о современном человеке" автор - преподобный Паисий Святогорец