Истории Гоуста

Красивые улыбки похожи на западню, и он научился их избегать. Но в его броне есть брешь, какое-то слабое место, которое позволяет ей проскользнуть внутрь. Не в первый раз и не в последний, поэтому он расправляет плечи и начинает заделывать это место. Он набивает его всем, что найдет, он делает все, что потребуется. Но тут он видит, как она улыбается Прайсу, сияя, как гребаное солнце. Конечно, это должен быть человек, которого он уважает больше всех, человек, которому он желает только добра. И больше ничего. Капитан ей нравится, и, конечно, это так: Джон Прайс нравится всем. Скоро она будет ждать его, если уже не ждет. Улыбающаяся, влажная и сладкая, раскинувшаяся по всей постели капитана. Его ждет только работа. С рассвета до заката, с голодными руками и холодной, дохлой пиздой.

***

Первое, на что он обращает внимание, — это возбуждающий рот. Это грубо, но таковы же и большинство его мыслей, от восхода до заката. Уже много лет он даже не пытается их контролировать. Сейчас им позволено разгуляться: он долбит врагов пулями и ножами, и это уже много лет не вызывает у него кошмаров. А кроме того, это приятная мысль: одна из немногих. Женщины есть женщины, а желание чего-то большего, чем биение плоти о плоть, он отбросил много лет назад. Нет времени, нет смысла, так зачем мучить себя тем, чего никогда не будет? Но рот превращается в нечто большее, чем просто возможность траха. Это еще и улыбка. Она улыбается. И часто. Слишком часто для женщины, которая работает в таком месте, для таких, как они. Слишком мягко, когда зашивает такого, как он, только для того, чтобы снова отправить его на встречу со смертью. Милые улыбки похожи на западню, и он научился их избегать. Но в его броне есть брешь, какое-то слабое место, которое позволяет ей проскользнуть внутрь. Не в первый раз и не в последний, поэтому он расправляет плечи и начинает заделывать брешь. Он набивает его всем, что найдет, он делает все, что потребуется. Но тут он видит, как она улыбается Прайсу, сияя, как гребаное солнце. Конечно, это должен быть человек, которого он уважает больше всех, человек, которому он желает только добра. И больше ничего. Капитан ей нравится, и, конечно, это так: Джон Прайс нравится всем. Скоро она будет ждать его, если уже не ждет. Улыбающаяся, влажная и сладкая, разметавшаяся по капитанской кровати. Его ждет только работа. С рассвета до заката, с голодными руками и холодной, дохлой пиздой.

***

Когда он видит ее в гражданской среде, то понимает, что ему крышка. Большая медицинская форма на этот раз не скрывает ее фигуру. Все на подносе, не отвратительно, но все же. Она стильная, женственная и настолько чертовски великолепна, что он долго не может оторвать от нее глаз, пока она идет в паб с Прайсом. Планировалось, что там будут только он, Соуп и капитан, но Прайс, конечно же, пригласил ее какого-то медика, как будто здесь считается нормой приглашать медицинский персонал после работы. Это изменило настроение: присутствие женщины. Языки были связаны, шутки — грубые, три члена боролись за ее внимание, осознанно или нет. Видеть, как Прайс и она смеются вместе, вот без чего он мог бы обойтись. Но как ни следили парни за тем, как покачивается ее задница в пабе, они не замечали потенциального придурка, приближающегося в два часа. С его стороны было чертовски жалко разглядывать ее, пока она шла к бару, а потом испытывать вспышку ярости, когда какой-то пьяный дурак делал то же самое. Но когда начинается явная охота, никто не оставляет ему выбора, кроме как тоже подойти к стойке. Никто ничего не делает, и он слегка потрясен: даже Прайс не претендует на нее. Женщины умеют держать себя в руках и все такое, но он не собирается весь вечер наблюдать, как она пытается вежливо избавиться от парня, который, похоже, не принимает отказов. Парень маленький и настолько пьяный, что даже не заметит нож, пока тот не вонзится ему в печень. — Отвали. Он издевательски свистит разочарованно и благоговейно. — Ты только посмотри… Конечно же, ты любишь больших ебарей. Комментарий адресован женщине, стоящей позади него, и это чертовски смешно, так что его грудь вздымается, словно он горилла. Как будто он ее мужчина. Он хочет быть достаточно большим, чтобы заставить всех в этом заведении опускать глаза, когда они проходят мимо нее. Хочет, чтобы они боялись поднять глаза от земли, пока он стоит здесь с ней. В его глазах страх, как у маленького жалкого идиота. Больше ничего не нужно, только молчаливый взгляд и маска. Может быть, метр девяносто, а потом еще больше. Капюшон, чтобы скрыть все остальное, так что единственное, что он видит: это здоровенный ублюдок с взглядом, который говорит, что терять нечего. Человек ползет туда, откуда пришел, и нередко получает благодарность. Он даже ждет ее, как чертова собака, словно это какое-то лакомство, которое она предлагает из своей мягкой как шелк ладони. — Спасибо, лейтенант. От этого имени у него подрагивают губы. Она всегда называет его лейтенантом, иногда даже сэром. Никогда — Саймон. Она зовет Прайса по имени, называет его Джоном, иногда, когда проскальзывает. И Соупа тоже называет Джоном. — Я бы справилась, но спасибо. Она могла бы справиться, но так ничего и не сказала, когда он пришел прервать зрительный трах. — Без проблем. Он продолжает трахать ее глазами до конца ночи. Представляет, каково это — быть ее мужчиной, быть тем, кто отвезет ее домой. Но дома у него нет, только комната, где можно переночевать. Это не место для такой, как она. Он не место для такой, как она.

***

Она — повседневность. Порядочность. Нормальность. Но в ней нет ничего обыденного или безвкусного. Она уникальна, совершенна, возможно, потому что недостижима. Это просто очарование, не более того. На нее безопасно смотреть, потому что она никогда не будет его. Ведь он — хаос, преисподняя, безумие. Он никогда не будет бояться, что она уйдет, потому что она никогда не будет его. Она яростная и живая, в то время как он идет по жизни, словно по дну морскому. Нет никакого разнообразия, каждый день одно и то же, только повторение того, что он уже знает. Возможно, именно поэтому она причиняет столько боли: потому что она слишком яркая. Краски окружают ее, когда она идет. Ее сияние ослепляет. — Ты должен бросить. Он видит, как она приближается, но когда она наконец говорит, у него в горле застревает дым. Она снимает перчатки, вздыхает, прислоняется к стене, а он предпочитает смотреть на деревья, а не на нее. Он должен. — Старые привычки. Он надеется, что она просто оставит это, но она не оставляет. — Хм. Жаль, правда. На этот раз он выдувает дым из ноздрей, надеясь, что он скроет уродливый шрам на губе. Маска надета лишь наполовину, и он не хочет, чтобы она видела хоть часть его лица. — Что такое? — Я думала, что ты идеальный мужчина. Он опускает взгляд на асфальт, чтобы не выдать бушующей внутри него бури. — Оказывается, ты такой же смертный, как и все мы. Он слышит ее улыбку, когда она говорит. Мягко. Эта чертова улыбка… — У тебя нет недостатков? Он говорит с землей, как идиот. Он вообще не должен разговаривать, он должен просто оставить ее в покое. Оставить ее Прайсу, который лучше его — по крайней мере, в этих вещах. В том, что касается хорошего отношения к женщине, заставляющего ее улыбаться и смеяться, заставляющего ее оставаться и хотеть большего. Идеальный мужчина. — О, есть. Только ничего такого, что могло бы меня убить. Он поворачивается, чтобы посмотреть. Длинные ресницы опускаются на глаза, затем снова поднимаются, когда она набирается смелости и смотрит ему в глазницы черепа. — Я еще не умер, — хрипит он, в горле пересохло от дыма и чего-то, что по вкусу напоминает горькую, поганую тоску. — Пусть так и будет, лейтенант.

***

Когда он видит ее на пляже, день окутан солнечным светом, а он без маски. Он почти отворачивается, но тут же вспоминает, что она не может знать, как он выглядит, даже увидев половину его лица среди клубов дыма. Она может узнать его походку, может вспомнить, как приподняты его плечи, даже когда он пытается освободить их от напряжения и опустить. Но на самом деле она не замечает ничего, кроме карточной игры, в которую играет с друзьями. Все такое живое: ее волосы на ветру, то, как она заправляет их за ухо, как прижимаются друг к другу ее груди, едва прикрытые абрикосовым бикини. Пот, который собирается там, между всеми нежностями, а затем стекает по ее животу и попадает в пупок. Ее широкая улыбка портит все его старания. Набивка из дыры, которую он пытался заделать, вываливается наружу, словно дни, недели железной воли — ничто. Ветер уносит его, но никогда не уносит ее улыбку. Он должен был просто пройти мимо, но песок и пот между ее грудей заставляют его сесть на скамейку подальше. Вскоре он задыхается, как собака, желая слизать ее пот и пройтись по нему вниз и под подол абрикосового купальника, переползая через нее, чтобы сделать «шестьдесят девять». Посмотреть, сколько его она сможет принять в этот милый ротик, пока он заставляет ее забыть, что у нее вообще есть имя. И он понимает, что он гребаный урод. Неужели он и вправду стал чертовым сталкером? Неужели до этого дошло? Он оставляет их наедине с собой, с их забавами и играми на солнце. В его квартире, на его укрытой тенью территории в 20 квадратных метров, нет ничего, кроме тишины и старой пыли. Сюда никогда не проникает солнце, даже когда на дворе середина лета. Кресло старое, но оно принимает его как старого друга, когда он раздвигает ноги и вынимает себя, уже наполовину твердый, и мечтает о горячей сперме, пролитой на абрикосы.

***

Если видеть ее улыбку — плохо, то видеть ее слезы — еще хуже. Сначала он проходит мимо, притворяется, что купился на то, как она пытается сдержать слезы. Старается вести себя нормально, пытается спрятаться на виду у всех. Потом он поворачивается. — Хей. Она не замирает. Боль достаточно сильная, чтобы женщина искала утешения везде, где только можно. — Все в порядке? Она наконец поднимает взгляд, и сквозь него проступает все: боль, месяцы боли, что-то, что скрывается за этой милой улыбкой. — Мама в больнице, — шепчут ему стены, и не успевает он опомниться, как она подходит к нему и приземляется ему на грудь. Она пахнет кокосом, насыщенным кремом с оттенком пальмы: необычный аромат посреди тусклого, стерильного зала. Вся ее мягкость встречается с его серединой, и под его подбородком появляется голова, почти как воспоминание: ее или его, он не может сказать. Он вздрагивает, а затем плотина прорывается: она плачет, сильно и хорошо, пока его руки обнимают ее. Неловко, но приятно. Теперь в ней нет ничего, что можно было бы трахнуть, он просто хочет быть… рядом, быть нужным, или что-то в этом роде. Она ощущается как еще одна вредная привычка, незаконная, почти. Это чертовски опасно, и он это знает, но он такой же смертный, как и все остальные, как она и сказала. Он знает, что люди сходят с ума без физических прикосновений, без человеческой связи. Он сошел с ума много лет назад. И этого мало, от этого ему хочется разорвать ее на части, а потом похоронить себя в руинах и погрузиться там в вечный сон. — Она курит, как и ты. Это не обвинение, а лишь нежный шепот. Он хватает его за сердце и дергает так, будто вместо него железный кулак. Он поднимает руку, убирает прядь волос с ее плеча. Поглаживает ее по голове, и ее крики постепенно стихают. Его ласка способна на такое… — Я могу поговорить с Прайсом, если тебе нужно время для отдыха, — деликатно пытается он. Последний раз он был деликатен с компьютером. — Нет… в этом нет необходимости. Но спасибо. Между ними воцаряется тишина, и он чувствует себя неземным. Это покой, подобного которому не бывает. Это лучше, чем курение. Его нервы погружаются в теплый сон. — Есть ли что-нибудь еще, что я могу сделать? Ее руки хватаются за его рубашку и тянут, она держится за него, как за дрейфующую древесину, а может, и за что-то более прочное, и он в ответ прижимает ее к себе, сдавливает так, что она издает малейшее хныканье. Ее руки начинают блуждать, и его член возбуждается, она снова пригодна для траха, и он в беде. — Не мог бы ты… Он напрягается от надежды и жадности, причем не только в паху, но и в плечах. Весь его живот сжимается, как железная спираль, шея начинает потеть. Он представляет, как трахает ее у стены, заставляет плакать совсем по другой причине, целует ее шею и плечи, помечая ее, если нужно. Как свою. Ебать как свою. — Я… эм, нет. Неважно. Она отстраняется, думает, что он отказывает ей, напрягается и набирает силу, как гребаный бульдозер. Он знает, что она собиралась спросить, или, по крайней мере, надеется. — Спасибо за… объятия, — она отделяется от него, словно фрагмент его души, дарит ему небольшую улыбку, но она не достигает ее глаз. Миссия провалена, все до единого.

***

Он и сам прекрасно справится, но ему нужно увидеть ее. После таких объятий он становится наркоманом. Он даже принимает улыбки, которые она дарит другим людям, — он бы вылизал пол за крошки, если бы до этого дошло. — Лейтенант. Она улыбается ему, когда он входит в ее маленький уголок из продезинфицированной стали и резиновых перчаток. — Рада вас видеть, — она смотрит на пол и улыбается еще шире. Но это застенчивая, почти робкая улыбка. Он единственный, кого стесняется этот маленький солнечный лучик, — чем могу быть полезна? Вся эта чистота на секунду остановила его в дверях, затем он шагнул внутрь. — Нужно немного подшить. Еще одна улыбка, и при этом немного кокетливая. Возможно, его миссия все-таки не провалилась. Затем она надевает свою профессию и похлопывает по маленькой кровати, которую, как он всегда боится, может сломать своим весом. — Запрыгивайте. Перчатки надеты с такой нежностью, что кажется, будто он наблюдает за танцем, каким-то шоу специально для него. Посадка на его руку не такая нежная; она имеет хватку человека, который делал это уже сотни раз. В нос ударяет запах антисептика, но под ним он улавливает нотки летнего пляжа. Тропический, насыщенный, как целая тарелка фруктов. Он знает, что от него воняет застарелым потом и порохом. — У Прайса сегодня было хорошее настроение, — начинает болтать она, очищая рану, а затем принимается за дело. Мягкость раны прикрыта лишь тонкой вуалью резины, и ее рука выглядит неповрежденной и маленькой на фоне исцарапанной, покрытой шрамами и татуировками поверхности его руки. Он — трепещущее чудовище, пока игла пронизывает его насквозь: она могла бы прикоснуться к нему кувалдой, и он почувствовал бы лишь пульсацию удовольствия. — Этот человек всегда в хорошем настроении. — А вы когда-нибудь…? В хорошем настроении? Эта чертова женщина флиртует с ним. Мягкий тон повышается в конце ее слов, пока не начинает звучать так, будто она поет ему песенку, заставляя его член подрагивать. — Да, — лжет он, — просто ты этого не видишь. Она тихонько смеется прямо на его коже. — Было бы здорово увидеть это, — говорит она еще мягче, и его сердце бьется о грудную клетку, словно грудная клетка слишком мала для этого органа. — Осторожнее с желаниями. Неловкое молчание, покраснение, наложение швов, и ему приходится слегка наклониться, чтобы скрыть эрекцию только у такого ублюдка, как он, может быть стояк, пока его зашивает пахнущая добром женщина, он маскирует это движение под боль, и она делает свои прикосновения еще более нежными, ускоряя темп. — Вот так, — похлопывает она его по плечу, когда заканчивает. Ему даже не нужно смотреть на ее работу, чтобы понять, что все в порядке, что это то, что он будет помнить как подарок, а не нож, застигший его врасплох. Она превращает даже шрамы в благословение. — Отличная работа. Как всегда. — Ну, это моя работа. Прайс сказал бы что-нибудь теплое. Умное. Он бы уже держал девушку в своих чертовых объятиях. Почему, черт возьми, она еще не в его объятиях? — Тебе нравится капитан? — Да, думаю, да. То есть, конечно. Но он не Прайс, и он не настолько умен. У него другая тактика, и он уже знает, что она самая неправильная из всех возможных. — Ну, он не занят. Если тебе интересно.

***

Она грустит. Прайс пытается заставить ее улыбнуться; Соуп отпускает самые глупые шутки, чтобы вызвать хоть слабый смех. Возможно, он ошибается. Возможно, Прайса присвоили, и она не может его заполучить. Он — урод и крутит нож внутри себя, продолжая свою тактику: нецензурную, как и все остальное в нем. — Уже пригласила его на свидание? Ложка в ее кофе перестает мешать. Женщина любит, чтобы ее напитки были подслащены и политы водой: в ее кофе два кусочка сахара и немного сливок, даже не молока, а сливок. Как будто она и так не была достаточно сладкой и пышной. — Нет. Она возвращается к нему, потом снова останавливается. Тактика срабатывает, и она оказывается в ловушке, а его грудь наполняется давлением, которое предшествует вспышке, детонации. — Я не имела в виду… — начинает она, и самая маленькая, самая милая из бомб взрывается, — он мне не нравится. Возможно, она не может заполучить Прайса по какой-то непостижимой причине. Выбирает второго по силе. И не знает, что это худший вариант. Теперь он может уберечь ее от всех и вся, кроме себя. — Хм… Он протягивает к ней кружку, закрывает ее и прижимает к стойке. Она облегченно вздыхает, ее задница вздымается чертовски красиво. Он слегка наклоняется к ее уху и призывает самый глубокий голос, который, как он знает, попадет прямо в ее пизду. — Приятно слышать. Последовавшее за этим глотание еще более восхитительно, чем ощущение ее задницы перед его промежностью. Он сопротивляется желанию толкнуть ее бедрами вперед и вверх, чтобы вогнать в себя прямо там и тогда. Посмотреть, будет ли она стонать. Она все еще тяжело дышит, когда он наливает себе горячей воды и достает пакетик чая, ее дыхание преследует его, когда он выходит из комнаты отдыха. Он даже не ждет следующего дня, как обещал себе. Он возбужденный пес, и не только ради ее пизды: он хочет ее сладости, мягкого взгляда в ее глазах. Вкус сливок и сахара, которые он по своей глупости считал противоположностью порока. Они такой же грех, как и его сигареты. Слишком хороши, слишком вызывают привыкание; она — чистая слабость и любовь. — Тебя опять поранили? — Нет. — Ну и чем я могу помочь тебе сегодня? — Той ночью. О чем ты хотела спросить? Ее руки слегка дрожат, но она пытается скрыть это, наводя порядок на столе. — Мм… Не могу вспомнить. Попытка солгать настолько жалкая, что даже женщина это замечает, отворачивая голову в сторону. Попалась, бедняжка, которая не знает, что он допрашивал десятки людей еще до того, как ей разрешили купить пиво. У него есть талант знать, что заставляет разных людей ломаться. Для кого-то это страх перед болью, для кого-то — недостаток сна. Длительное воздействие звука или света. Он знает, потому что его заставили изучить все это до мозга костей и души. Не то чтобы он выпытывал у нее правду. Ему это и не нужно. Он не жалеет, когда видит ее слабые места. Ему становится почти жалко: наблюдать такую мягкость в существе. И именно слабость делает свое дело. В сочетании с его молчанием и пристальным взглядом это просто пытка. Она красиво прерывает его, вздрагивая. — Я хотела попросить тебя о помощи. — Так и думал. В чем тебе нужна помощь? — Ради всего святого, Райли, — она отпустила свои мелочи и облокотилась на стол. — Расскажи мне. Она поднимает глаза к потолку в поисках помощи. Кроваво-красный язык проводит по губам, а затем возвращается в маленький ротик. — Я хотела спросить, можешь ли ты доставить мне удовольствие. Она не может получить Прайса. Выбирает худшее. Его голод оглушителен, всепоглощающ, он грозит поглотить его. — Все еще нужна помощь? Она поворачивается к нему лицом и смотрит на него с чистой беспомощностью во взгляде. Это такой добродушный голод, полная противоположность его собственному. Она целомудренна, в ней нет ненависти или отчаяния. Она знает, как правильно поступать. Идеальная женщина. Впусти меня внутрь. Позволь мне почувствовать все это. Просто попробовать… — Я не знаю. — Ты не знаешь? Она боится. Не то что тела под его ножом. На этот раз это зачистка, полная взмах косы. — Я думала, я тебе не нравлюсь. Она тянется к нему глазами, но ее тело неподвижно. Он слегка наклоняет голову, почти забывая, что он больше Прайса и носит человеческие кости. Конечно, она напугана. — Какая глупая мысль. — Это…? Он сдвигается, и это заставляет ее задохнуться. Она слегка поворачивается, смотрит вниз на разложенные на столе предметы, тянется за опорой на край. Жертва, которая знает, что ее ждет, пытается притвориться мертвой. Он делает несколько шагов, осторожно, аккуратно, чтобы не спугнуть ее. Она оживает, когда он прижимается к ней сзади, крепко обхватывает за шею, тянет пальцы вверх, пока она не оказывается обнаженной и не отдается на его милость. Маленькое зеркало перед ними показывает ее страх, а он — самого дьявола, потому что это делает его твердым. — Спроси еще раз. Ее взгляд мечется между его глазами и рукой. Хорошо, что он избавился от перчаток до того, как пришел сюда. Пульс под его большим пальцем похож на хор ангелов. — Ты страшный, — шепчет она, пока ее попка тянется к его промежности, безрассудная и совсем не робкая. — В отличие от твоего капитана? Он позволяет ей увидеть его ревность в полной мере. Темный взгляд под маской: глаза безумца. Ее голова откидывается назад, горло под его рукой широко раскрывается. — Он не мой… Он ловит этот вздох кончиками пальцев, словно это сокровище, а затем выдает очередную ложь, которая, к его ужасу, на самом деле может оказаться правдой. — Тебе не нужно бояться. — И это говорит человек в маске из черепа… Это вызывает усмешку. В его мире это уже целая вспышка смеха. Первая за много-много недель. Может быть, даже за годы. — Это не самое подходящее место для этого, Райли. — Плевать на это. Он отпускает ее горло, чтобы нырнуть в ее грудь. Ее груди вздымаются: им отчаянно нужны когти. Он обеими руками разрывает ее тунику. Под ней нет даже рубашки. Впервые за все время он удивлен ее дерзостью. Непослушная девчонка. На ней снова фрукты: слива или что-то в этом роде, темные, как вино, и с таким же вкусом. Кружева, элегантность, вожделение, прямо под этим прирученным профессионализмом. Она задыхается еще быстрее, когда он оттягивает тонкую ткань ее бюстгальтера и лапает каждую грудь, пока они не уловили сырой воздух. Она мягкая и теплая, как нагретый солнцем песок. Ее голова откидывается назад к его плечу, когда он взвешивает ее, проводит большими мозолистыми пальцами по соскам, которые отвечают на его прикосновения, как солдаты, призванные к оружию. Она еще больше выгибает спину, пытаясь предложить ему себя. Женщина тает как снег в его объятиях, прижатая к жесткому столу и еще более жесткому телу. Настала его очередь глотать. Затем он прижимается бедрами к богатой попке, которая сейчас сводит его с ума. — Ты чист? Этот тихий вопрос — клинический, тупой удар в живот. Это нормальный, здоровый вопрос, но он заставляет его чувствовать себя как собака, у которой полно блох, хотя у него их нет. Он едва помнит, когда в последний раз прикасался к женщине. Всегда был под защитой. На расстоянии. Он не хочет ничего, кроме как засунуть себя внутрь, мерзкого и голого. — Да. А ты? — Да. — Нам нужно… — Я принимаю таблетки. Она задыхается от его прикосновений. Пытается все скрыть, но она падает, падает прямо ему на колени. Он уверен, что она отсосет ему, если он попросит. Но он уловил запах и просто обязан попробовать, понюхать. Ее штаны спускаются достаточно легко, и он опускается на колени позади нее. Вскоре маска оказывается у него на носу, а нос — в ее пизде. — Господи… Она не знает, на что он способен, что у него нет стыда. Он следует за запахом, просовывает туда же язык и едва не смеется, обнаружив, что она вся в сливках. — О, Боже… Кость на его маске, должно быть, холодная и зазубренная на фоне шелковистой кожи ее складок и попки. Хорошо, что язык у него толстый и горячий: он еще не умер. — Спроси еще раз, — ворчит он внутри нее, подбородок мокрый от сока. Впусти меня. Забери меня домой. — Блядь, Саймон… Она использует его имя. Значит, так надо. Его язык заставляет ее даже ругаться, и он может принять это за мольбу; это звучит почти как приказ. А она, возможно, одна из немногих, кто обладает способностью повелевать им. — Проси. Она парит, пытаясь одновременно отстраниться и сесть ему на лицо. Вкус у нее сладкий — сахар и сливки, а он задыхается в штанах. — Ты не мог бы… — она задыхается, глотая слезы, — сделать так, чтобы мне стало лучше? Пожалуйста? — Тебе нужен мой член или мой язык? — Ах… — Не можешь получить и то, и другое. По крайней мере, не одновременно, думает он с некоторой неохотой. Он бы вылизал ей задницу, если бы она ему позволила. Она снова нерешительно опускает свою пизду. Он дает ей еще один образец того, на что способен, и она тихонько стонет. — Не надо стесняться, — бормочет он где-то в ее глубине. Женщина течет по нему. — Я… хочу, чтобы тебе тоже было хорошо, — пиликает она где-то над ним. Она хочет, чтобы ему тоже было хорошо. Она, блядь… — Хорошо. Бедняжка. Его язык пострадал бы гораздо меньше. Он поднимается, наконец-то освобождаясь, толстый и уродливый, всегда больно запихивать что-то такое уродливое в кого-то такого красивого и милого. А она самая милая для его уродства… — Добрые и внимательные, не так ли? Он проталкивает свой член, он скользит между ее щеками в сюрреалистической фантазии. Она такая скользкая, что он проникает прямо в нее, плавно скользит между бедер, и сахар и сливки вскоре покрывают его по всей длине. — Воспитанные и вежливые… Ее глаза мерцают и широко раскрываются, когда она смотрит на него через зеркало. Теперь она видит шрам, видит, что он запыхался и в отчаянии. Самый отчаянный мужчина, который скоро окажется внутри нее. Он захватывает вес, сгибается, упирается бедрами, нащупывает ее и выпуклость его члена погружается прямо внутрь. Она задыхается, ее милый маленький чертов ротик приоткрыт, она выглядит так мило, как только может быть, пока он скользит в нее. — Боже, какой же ты огромный, — вздыхает она и сглатывает, пытаясь проглотить это признание обратно в горло. — Едва наполовину вошел, — не может не похвастаться он. Похвастаться. Это выдавливает из нее вопль: почти мычание, безнадежное… И это заставляет его напрячься еще сильнее, он проталкивает еще один дюйм, и она сжимается вокруг него, как тиски. — Черт возьми, ты пытаешься меня задушить? Она смеется, с зубами, улыбается ему… Он проталкивает себя до конца, пока между ними не остается воздуха, он впивается в нее, зарывается глубоко, в безопасности, дома. Она принимает его удивительно хорошо, приспосабливается к нему, словно создана для него. Она теплая, горячая, такая влажная, что он без труда может направлять себя, неохотно отстраняясь и делая новый голодный толчок. Ее рот приоткрывается еще больше, веки опускаются, чтобы прикрыть по крайней мере половину этих ласковых глаз. Она чувствует все, кроме боли. Все эмоции проникают в нее, и все закончится гораздо слаще, чем кровь. Что-то гремит на столе, когда он прижимает ее к нему с каждым возвращением домой. У него нет проблем с этим: ему приходится сгибать колени, чтобы вытащить, а затем рывком подниматься, чтобы снова зарыться, но у него есть выносливость. Это не проблема, даже если у него перехватывает дыхание. Но она дрожит, ее бедра уже трясутся, гораздо меньшее тело пытается принять его и удержаться в вертикальном положении, хочет тоже поддаться удовольствию, ему приходится обхватить ее за талию, чтобы держать ее ровно и поддерживать, а его бедра и грудь делают все остальное. Бедра к бедрам: она не должна бояться упасть. Он здесь. Навсегда, с того самого дня, как увидел ее. Тогда он этого не знал, но теперь знает. — От тебя хорошо пахнет… Сладко, — пытается он сказать что-то приятное, пока трахает ее до потери сознания. Она вздыхает с каждым толчком, плачет на его глазах. Его член заставляет ее плакать. — Саймон, — умоляет она, мяукая, как кошка. Женщина умоляет, и от этого у него кружится голова, — я думала, я тебе не нравлюсь… Она повторяется, как божественная куча беспорядка. И она… она не хочет Прайса. Она не хочет Прайса. Она любит больших трахарей. Черт возьми. Крошечная рука поднимается, чтобы обхватить его шею, и она смотрит на него так, словно это самое чудесное, что она когда-либо видела. Он отплевывается от шока, а потом вспоминает, что находится внутри нее. — Подумай еще раз, — ворчит он ей на ухо, нежно ругая. Он вгоняет себя внутрь с еще большей целью, с еще большим голодом. Она всхлипывает, обхватывает его за шею и за руку, держащую ее за талию, от этого его член пульсирует, сердце заходится и едва не лопается в груди. Женщина прижимается к нему, словно он какой-то спаситель. Ее груди подпрыгивают при каждом толчке, но его взгляд прикован к ее глазам и маленькому мягкому ротику. Горячий пот и сок пизды стекают по их бедрам, влага поет вокруг них, а холодные, полые стены комнаты эхом отдаются в его ушах и вызывают желание зарычать. Но он нежен с ней, должен быть нежен и он хочет, чтобы она сказала ему, рассказала, что чувствует от его члена… — Как ощущения? Он говорит резче, чем хотел, наслаждаясь каждым дюймом своей толщины, проникающей в нее. Она смотрит на его отражение, глаза добрые, влажные и любящие. Женщина мягкая и мокрая, она заглатывает его, как волна. — Тебе нравится…? Его голос тоже становится мягким и любящим. Она милая крошка, отчаянно нуждающаяся в его члене и заботе. Она не хочет Прайса… — Да, — это сладко, отчаяние в ее надломленном голосе, — люблю, люблю… Она поет ему о любви. Он бьет так глубоко, что она вздрагивает в его объятиях, и он принимает более широкую позицию, задыхается и возобновляет… — Может, это и не заставит тебя улыбаться, — ворчит он, продолжая пытку, — но уж точно заставит тебя чувствовать себя лучше. Он трахает ее медленно, но сладко, и теперь она вздрагивает от каждого толчка. Он притягивает ее к себе еще крепче: она не собирается вырываться ни из его члена, ни из его объятий. Она обхватывает его и пиздой, и руками, так крепко, что его голова погружается куда-то в ее шею. Его первый поцелуй ложится на ее пульс, следующий за ухом, и сочащийся мед ее стонов и просьб волнами накатывает на него. — Саймон… Ей нравятся его поцелуи, его ритм тоже, она предлагает свою пизду с такой щедростью, что ему хочется плакать. Она всасывает все глубже, один толчок за другим, пока не возникает ощущение, что она пытается поглотить его целиком. Она звучит так, будто его член подвергается медленной пытке, и он стискивает зубы, не сбавляя темпа, стонет на ее коже, когда каждый мускул его тела напрягается. — Саймон… Господи Боже… Она сжимается вокруг него в последний раз, сильная, голодная тяга, от которой у него белеют глаза. Сдавленный крик окрашивает воздух, женщина стонет и пульсирует, а затем разрывается на части. Его яйца напряжены, они выстреливают в небо, если только не были выстрелены в ее мокрую пизду, и от вырвавшейся струи он на секунду почти слепнет. Не могу блядь поверить… Это сон, галлюцинация, похожая на пар, осознание того, что они кончают вместе. Некоторое время он не может даже пошевелиться, первый рывок кажется вечностью, пока второй не требует действий, и ему приходится отпустить ее и взять за бедра, чтобы трахнуть их обоих сквозь сон. Она рушится на стол, как тряпичная кукла, потерявшая ниточки. Он не проливал слез уже целую вечность, но дает ей все, что может дать: голодные звуки и груз, который заставил бы покраснеть оплачиваемых женщин. Он трахает ее до третьего струи, до четвертого, а потом теряет счет — его уже нет. — О…боже… Его член все еще плавает в ее пизде, когда от него ничего не осталось. Женщина кайфует от этого, раскачивается взад-вперед на столе, слабая и хрупкая, когда он не поддерживает ее. Это больно, и он останавливается, как и положено джентльмену. Он задыхается, потом закрывает рот, чтобы не захлебнуться слюной. С любовью он пробирается под ее тунику, вверх по спине, а затем снова опускается на ее бедро. Он проголодался еще больше, чем до того, как оказался здесь. Она — опиум или морфий, который вкалывают ему в поле, если дела пошли не так, как надо. Это может привести к привыканию, к последующей дымке, к ощущению, что все в мире вроде как хорошо. Но это даже лучше, это чертов рай. Шангри-ла, где солнце никогда не заходит. Он не хочет вырываться, даже когда его член погружается в дремоту, словно удовлетворенный. Именно так. Он хочет схватить ее обеими руками и унести… куда-нибудь, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Но такие женщины, как она, не станут унижаться. Может, она и не хочет Прайса, но это не значит, что она хочет, чтобы он остался. В конце концов ему приходится отвести бедра назад и наблюдать, как из нее ускользает единственная часть, способная доставить ей удовольствие. Его уход сопровождается жалким хныканьем и отчаянным количеством спермы. Недельная порция, если не больше — последний раз он кончил после того, как увидел ее на пляже. Его рука все еще задерживается на ней, дрейфует где-то между бедрами и талией, призраком проходит по нежной линии позвоночника. — Помог ли я тебе? — спрашивает он, и она отталкивается от стола, шатаясь и сладко причмокивая так чертовски сладко, черт возьми. Она смеется, как будто это не его гибель, не яма, из которой он уже никогда не сможет выбраться. — Да, — ее смех пронзает его насквозь, — спасибо, лейтенант. Черт. Его звание на ее губах звучит мерзко; оно звучит так неправильно, как только может быть. — У меня есть имя, — говорит он, не в силах сдержать желчь. Она медленно поворачивается, нелегкая задача, когда она все еще зажата между столом и ревнивым гигантом, который только и делает, что хочет большего. — Извини. Спасибо, Саймон. Влажные лужи любви смотрят на него с преданностью. Она поднимает руки, они обхватывают его шею. Грудь, которую он так грубо обнажил, теперь прижимается к нему, и он проклинает себя за то, что на нем маска, что он вообще носит одежду или снаряжение. — Ты не мог бы остаться ненадолго? Ты мне очень нужен. Она под кайфом от спермы и гормонов, которые заставляют женщин стремиться к близости. Он хочет продлить свой прием еще долго после того, как они выветрятся. Но остаться… — Ты всегда спешишь, — вздыхает она и прижимается к его шее. Устраивает там гнездо, как птица. — Не спешу. Она снова смеется, певучим смехом. — Нет, спешишь. Всегда убегаешь от меня, — она устраивается над его сердцем, теперь уже более торжественно, — жаль, что ты не можешь остаться на некоторое время. Черт. Черт, если это не его желание. — Ты мне очень нравишься, — шепчет она. — Да? — он сглатывает, — ты мне тоже нравишься. Похоже, ей нравятся объятия, близость, и это разрывает его грудь, впивается в горло. Его рука снова находит ее волосы, и он прижимает ее к себе. — Не волнуйся. Я останусь. Она сжимает его, как будто это сделка. Он принадлежит ей, и она может делать с ним все, что пожелает. — Когда-нибудь мы могли бы поехать на пляж, — счастливо поет она, — ты когда-нибудь был на пляже? — Нет, — лжет он. — Я могу сводить тебя туда, — обещает она, улыбаясь, на его коже. Он не заслуживает таких нежных поцелуев, но тем не менее она их дарит, — в ответ ты можешь заставить меня улыбаться. — Я не знаю, как это сделать. — Нет, умеешь. Она приподнимается, чтобы поцеловать его губы. Маленькие ручки обхватывают его челюсть, нежно и крепко прижимая к себе, а кончики пальцев пробираются дальше под маску; они прослеживают кожу, которую он не брил уже несколько дней. Он снова инстинктивно прижимает ее к столу и она улыбается ему во все губы. — Вот. Видишь? Улыбка тянется и к уголкам его губ. Черт возьми… — Да, — дышит он ей в рот, и ни один из них еще не натянул штаны, он наполовину твердый и липкий у нее на животе, и она не отпускает его, не отпускает… — Ты глупый мужчина, — шепчет она. Глаза у нее сонные, и ему хочется, чтобы они были где-нибудь в другом месте, хотя бы у него дома, чтобы он мог положить ее на себя и заснуть, обнимая ее. — Меня много раз называли по-разному, но никогда глупым. — Ну, ты такой и есть. Не видишь того, что прямо перед тобой. Я думала, ты должен быть экспертом в области разведки. Он пытается отдышаться. Внезапная потребность тянет его, ужас и напряжение, которые можно снять только дымом, но он не хочет никуда уходить из ее маленькой хватки. Ты мне тоже нужна. Черт, ты мне нужна… Отверстие в его защитном снаряжении шириной с кулак. Она пропускает всевозможные вещи, которые разрывают его на части. Он с радостью отдается смерти, предлагает ей свои руины в качестве убежища. Забытое птичье гнездо, которое она сможет занять. — Моя ошибка, — бормочет он. -Тогда исправьте ее, лейтенант. — Я же говорил, что у меня есть… — Заткнись, Райли, — она смеется прямо ему в рот, как ангел, и успокаивает глубокую рану, прежде чем молча поцеловать его. Он слышит шум волн, разбивающихся о берег, о пляж, где никогда не заходит солнце. И подумать только, что она отвезет его туда.