Истории Гоуста

Ее вкус приятен после привкуса крови, дыма и металла поля. Она похожа на теплую воду каскада после мрачной, мертвой тяжести пистолета, от отдачи которого пульсируют руки. Ее кожа хранит воспоминания о Рае, пока они не перекрывают все остальное. Она — мягкое цветение для чувств. А его — широкие, разодранные тела, полные шума. Там, где должна быть конечность, остался ампутированный, обгоревший обрубок и немного мягкой кожи. Но все же взрыв, сжигающий плоть с костей, не так уж отличается от ее тихого шепота, способного сравнять его с землей, как ядерный ветер.

***

Это своего рода секрет, хотя он и не знает, почему именно. Возможно, потому, что она знает достаточно. Она знает, что он мертвец. Призрак. А такие женщины, как она, не встречаются с призраками. Они заслуживают не только костей и призраков: они заслуживают плоти, крови и твердой земли. Она заслуживает гораздо большего, чем обещания, которые он не имеет ни власти, ни права давать. У него нет права на жизнь. Его жизнь — это полураспад, причем украденный, он живет в долг. Она не только защищает его фантом, но и ограждает себя от разговоров и слухов. Это вполне объяснимо. Он берет все, что она ему дает, и это больше, чем он заслуживает. Он трахает ее до потери сознания на столе для совещаний, который люди делят между собой. Он заставляет ее течь по всему столу в тихие послеобеденные часы в его офисе, он заставляет ее кончить ему на язык в гребаном ангаре после долгого дня, просто чтобы убрать вкус сухого песка пустыни с его рта. После этого она перестает жаловаться на приличия. В конце концов, это она пришла по его зову и позволила ему спустить с себя штаны, когда в тихом коридоре их сопровождала только оседающая пыль. Не сразу понимаешь, что на самом деле женщина вовсе не жалуется. Ей чертовски нравится, когда он врывается и просто берет ее. И он погружается в нее так, словно она база. Его дом после миссии, его место назначения после службы. Она позволяет ему трахать ее практически везде, кроме пола. Это его место. И он не против поваляться в грязи, особенно если это означает, что он сможет наблюдать, как она насаживается на его член, пока ее милое личико не исказится от удовольствия, похожего на боль. Его полевые штаны и темно-синие брюки в пятнах от спермы после его визитов, в то время как она в мгновение ока приводит себя в порядок, поправляет волосы и выглядит так же невинно, как всегда. Его маска пахнет пиздой, когда он пытается сосредоточиться на задании, а запах ее сока заставляет его напрягаться, в то время как он должен пускать медь в тела. Он курит сигареты, только чтобы прогнать с языка ее сводящий с ума вкус. Когда-нибудь его убьют. Ирония судьбы не ускользает от него: его заберет не пуля или граната, а сладкое, туманное воспоминание о ее пизде. Она одержимость. Он накачивает себя ею, как самый жалкий наркоман. Пока однажды она не говорит, что так больше не может продолжаться. Она говорит, что не может так продолжаться, пока запах безумного секса не пропитает комнату, в которой она должна зашивать и сшивать людей. Это вызывает небольшую панику, пока она не приглашает его к себе в гости. В ее дом. Звучит серьезно: похоже, ей нужен не только его член. И он чертовски напуган. Женщины думают, надеть ли на свидание это платье или то: он думает, надеть ли маску или нет, он размышляет над этим целых два часа. Все остальное чистота и порядок, он выглядит как человек, а не как солдат. Но он не может избавиться от скелета. Когда он добирается до ее дома, начинается гроза. Она электризует воздух до тех пор, пока его позвоночник не наполняется громом. Она, кажется, удивлена, к счастью, когда обнаруживает его в дверях, вполне приличного. Он улыбается одной из тех невинных улыбок, под которыми скрывается чистый грех. — Ты пришел. — Конечно. Она не спрашивает, почему он всегда носит маску. Она берет то, что он может дать все, что у него есть, чего, как он боится, никогда не будет достаточно. — Там есть еда… Она издает восхищенный возглас, когда он подхватывает ее на руки и несет к самой большой и мягкой кровати, на которую он когда-либо укладывал женщину, да и себя тоже. Значит, она любит роскошь. Или, по крайней мере, комфорт. Мягкость. Объятия… Поддержка. И поцелуи, видимо, потому что его маска снята без разрешения. Не то чтобы она в нем нуждалась. — Саймон, я приготовила тебе ужин, — смеется она ему в губы, и он улыбается, она единственная, кто заставляет его улыбаться, черт возьми. — Позже, — хрипит он с болью в горле — он тоже стал мягким, и это ее вина. Он весь день лает приказы, но с ней его голос всегда звучит тихо и спокойно. Если на работе ее владения это яркий свет и стерильная холодность, то дома темнота и тепло, как в утробе матери. Его чувства наполнены ароматом лимона и тимьяна, она приготовила то, чего он никогда раньше не пробовал, что-то… средиземноморское, наверное. Кулинарная амброзия для того, кто жил на собачьем корме и пытался процветать на нем. Жаль, что он варвар и пришел за десертом. Как бы ему ни нравилось то лакомство, которое она приготовила специально для него, ему недостаточно хитрости, чтобы не разорвать его в клочья. Сначала она протестует, издавая шикарные вздохи, но затем раздвигает ноги, словно сейчас открытый сезон, а он VIP-клиент. Кружево, жалкая крошка лежит в обломках вокруг всей этой мягкости, сливочной только для него, и его рот наполняется водой. Ощущения от нее лучше, чем от ножа, вонзенного между двумя ребрами. Она бархатом покрывает его шрам и грубую щетину, и впервые в жизни он проклинает маску. Она стонет вокруг него, пытается схватить его за волосы, все еще скрытые под черной тканью. Ему хочется сорвать маску и позволить ей дёргать и дергать себя за волосы, хватать его за волосы и заталкивать его лицо так глубоко в свою пизду. Он пытается поместиться в ее квартире, безмятежном пространстве, наполненном ароматическими свечами, чистыми коврами и маленькими занавесками, которые колышет беспокойный ночной ветер. Он пытается поместиться в ней. Попытка всегда вызывает у нее стоны, дрожь и вздохи. Трудно сосредоточиться на выполнении поставленной задачи, когда он хочет застыть на том моменте, когда ее ресницы дрогнут и она на секунду перестанет дышать, когда она примет его в себя с изяществом и голодом. — О, черт… Она ругается в этот раз, смотрит с беспомощностью и открытым ртом, как его член медленно исчезает внутри нее. Затем она поднимает на него глаза, словно… Словно соскучилась по нему. — Ты грубиян, — шепчет она, глаза блестят. — Я думал, тебе нравятся грубияны. — Я приготовила тебе ужин, а ты… А… Он приходит домой, тяжелый и переполненный тоской. Прошла неделя, а у него не было времени, чтобы унять боль, некуда было пойти и подрочить на то, что гноится внутри него каждую секунду их разлуки. И только она может излечить его от этой болезни. Но он чувствует себя скотиной, не позволяя ей кормить его. Когда в последний раз кто-нибудь готовил ему что-нибудь? За окном, которое она оставила открытым, шумит море. На этот раз они трахаются не на базе, не в углу комнаты с наспех запертым замком. Он трахает ее среди тусклых огней и морского бриза, ласкающего их кожу через открытое окно. Он на пляже, даже когда нет солнца. Пески становятся еще более потрясающими из-за надвигающегося шторма. Он трахает ее, как собаку, а она смотрит на него со слабой любовью в глазах. Она смотрит на него большими влажными глазами, словно он самый лучший командир на свете, словно она рассчитывает на него. Как люди под его командованием, те, кто спрашивает его совета, просит сделать следующий шаг. Это сводит его с ума. Это даже лучше, чем хороший секс: этот взгляд, полный обожания. Его маска — плохая защита от всего этого. Она проскальзывает сквозь нее, словно она эксперт в тайной войне. И внезапно ему больше не нужны никакие секреты. Их и так много, он носит их в своей душе. Он всегда был и остается неудачником, но он также и гончая, которая в ту ночь присвоила ее себе. После того как он оттрахал ее до беспамятства, он спускается вниз. Она оживает в его объятиях, как от вспышки света, когда он целует ее, а затем посасывает нежную кожу ее шеи. Это увидят все, и он убеждается в этом, используя самые мелкие зубы, чтобы окончательно пометить ее. Она стонет так же сильно, как и тогда, когда сжимает его член. — Ты только что сделал мне засос? — спросила она, задыхаясь, когда он закончил. — Самое время, ты не считаешь, — пробормотал он. Эта женщина будет выглядеть великолепно на пляже и крайне неуместно на работе. Ложится с собаками, встает с блохами… — Ты невероятен, — она только смеется над его одержимостью. Женщина совсем не боится, даже когда оказывается лицом к лицу с монстром. Солнечный свет ее улыбки прекрасно сочетается с раскатами грома за окном. — Хочешь пива? Он слишком пьян, чтобы ответить чем-то еще, кроме удивленного, сонного моргания. Она снова смеется и воспринимает это как «да», что так и есть. Он в изумлении смотрит, как женщина подходит к холодильнику, вся голая и расслабленная после его лечения, достает бутылку, открывает ее и приносит ему. Она не берет себе ни капли; она только обслуживает его, словно он какой-то король. Когда он делает глоток, она снова улыбается: где-то неподалеку вспыхивает свет, и на секунду ее озаряет ореол ангела. — Я пойду приму душ, — подмигнув ему, она дает понять, что не против, чтобы он присоединился к ней. Но когда она проходит мимо зеркала, вид его клейма останавливает ее. — Саймон… Он выругался, и от этого уголки его рта только подрагивают. — Никакой корректор это не скроет. — В том-то и дело, — делает он еще один глоток, лежа на ее слишком мягкой кровати. Она качает головой и идет в душ. Глаз шторма находится над ним, и все молчит, словно он погружается в сон. Бутылка в его руке потеет холодным конденсатом, и, как всегда с ней, он оказывается в настоящем моменте. Он выпивает пиво меньше чем за десять секунд, затем снимает маску и оставляет ее где-то среди испачканных потом и спермой простыней. Она впервые видит его без маски, впервые видит его тело в полном свете. Каждый выступ белого шрама, каждый участок неровной кожи, каждый след от двух и трехэтапных ожогов виден, как будто он находится на хорошо освещенной сцене. — Что ж. Приятно познакомиться. Улыбка, которой он встречает ее, завеса удивления, которая отходит в сторону, показывая чистый восторг и изумление, более чем стоят риска. Она застыла во времени с флаконом геля для душа в руках, слишком озабоченная доверием, которым он решил ее вооружить. Теперь она имеет над ним власть, но он продолжает делать то, ради чего сюда пришел. А именно заставить ее петь во второй раз. — Чем же я обязана этому удовольствию… Бутылка с тихим звоном падает на кафель, когда он делает шаг между ее ног и прижимает ее к стене. Она не только целует его, но и берет его губы между своими и сосет. Теплая вода ничто по сравнению с ее руками, которые проводят по его спине вверх и вниз и снимают многолетнее напряжение. Она хнычет, когда он делает лишь неглубокие толчки, а потом пытается вцепиться в его спину, чтобы получить больше члена. Это заставляет его хихикать. — Ненасытная, — комментирует он столь восхитительный голод, и она издает самый раздраженный, разочарованный звук, который он когда-либо слышал от нее. — Хватит дразнить, Райли… Она склонна использовать его фамилию, когда он ей надоедает. Казалось бы, это должно создавать дистанцию, но это лишь заставляет его еще сильнее прижиматься к ней. Он мог бы помучить ее, заглянуть поглубже, выудить из нее еще больше разочарованных звуков, но это уже поиски для другого раза. Он исполняет ее желание вместе со своим собственным и полностью входит в нее. Она целует его на протяжении всего траха, и ему кажется, что он находится в кипящей воде, которая варится, пока сырое мясо не станет нежным и готовым. И он понимает, что на самом деле не трахает ее, а занимается с ней любовью. Он даже не знал, что способен на такое. Когда они насытились, вода забирает его дар. Это неправильно, что то, что должно было быть внутри нее, утекает в какую-то грязную канализацию. Это как свидетельство, иллюстрация всей его жизни: его сущности, его ценности место в канализации. — Ты прекрасный мужчина, — шепчет она ему, поглаживая спину, покрытую муками прошлого. У него сводит желудок, ему хочется одновременно блевать и засыпать. Странное ощущение. Она держит его изуродованный труп под струями воды и вдыхает в него жизнь. Рвота не наступает. Он выдыхает историю на ее кожу, а взамен вдыхает покой. Утром раскаты грома сменяются пением множества птиц.

***

Он не собирался приводить ее сюда, но сегодня на пляже слишком сильный ветер, и она замерзла. Было бы не по-джентльменски не принести ей куртку из его квартиры, которая находится всего в нескольких сотнях метров. — Сказать, что это место нуждается в женском прикосновении, было бы преуменьшением, Райли. Здесь нет ничего, кроме телевизора и холодильника. Ни то, ни другое ему не нужно, но они напоминают ему о том, как должен выглядеть дом. Она принимает оглушительную тишину и бесплодную пустошь гораздо лучше, чем он мог себе представить. — Ты можешь трогать все, что захочешь. Она поворачивается и поднимает бровь — он уже знает этот взгляд. Сейчас он готов к этому. — Плавно… Очень плавно, — она подходит к нему и толкает его к креслу. Не с силой, потому что ей это не нужно. Он падает на старую провисшую мебель, как будто это девятое облако, а не его старое смертное ложе. Он ждет, когда она заберется к нему на колени и будет кататься на нем, пока кресло не сломается под тяжестью их любви. В любом случае ему не помешает новое кресло. Но она этого не делает. Она дает ему то, чего так не хватало этому месту. Женских прикосновений. Ее рот горячий, как ад, влажный, как заливы, в которых столетия назад топили мужчин. Она — сирена со своими песнями, но на этот раз она тихая. А вот в комнате нет: смертельная тишина внезапно наполняется влажными и небрежными звуками обожания. Все его наваждения отступают в тень, будто минет это целый экзорцизм. Его голова откидывается назад, и первый истошный стон окутывает воздух, словно он хранился в нем десятилетиями. Так оно и есть. Она воодушевляется этим звуком, и язык, проведенный по нижней стороне его члена, заставляет его вздрогнуть и подняться из могилы. Господи, мать твою… — Черт… — он пытается отогнать слезы или смерть, глядя на осыпающуюся краску на потолке. Он чувствует себя таким же измученным на ее языке: старый, много работы, но прикосновение женщины похоже на волшебство. — М-м-м… — она осмеливается стонать на его члене, как будто это лучшее, что было у нее во рту за последние десятилетия. Она даже проводит кончиками пальцев по его яйцам, словно это какое-то новое сокровище. Они напрягаются под ее прикосновениями, одурманенные внезапным вниманием. Он чувствует надвигающийся взрыв. Оно собирается у основания его позвоночника, его член становится кирпично-тяжелым в ее рту, а она не останавливается, блядь она берет еще глубже… — Черт возьми, любимая… Его бедра сжимаются и раздвигаются, вырывается испепеляющий стон, словно он не мужчина, а вулкан. Она долго, мучительно сосет его член, и он отключается, нет ни времени, ни пространства, кроме ее горячего бархатного рта, который окружает его, как горячее ядро звезды. Она прикладывает руку к его основанию, и он взрывается с такой силой, что у него почти не остается мозговых клеток, чтобы беспокоиться о том, не захлебнется ли она. Но она даже не захлебывается, хотя первые струи должны быть более чем щедрыми. Блядь, эта женщина… Он плавится в кресле, пока она досасывает остатки, берет все, что он может дать, как она всегда делает. Они странная пара: ангел и демон, а он чувствует, что наконец-то спасен, воскрешен: эта комната, это кресло никогда не видели ничего подобного. С ней все по-другому: пустота, которая наступает после. Она наполнена не горем, а освобождением. Он хочет, чтобы она поняла, что только что сделала, но он знает, в чем он хорош, а в чем нет. Слова — одна из таких вещей. Она стонет и умоляет, разрывается и раздувается в его объятиях, она принимает на себя вулкан и воскрешает давно умершие трупы, а он все еще не знает, как сказать ей. Что он ее, что он хочет сделать ей так хорошо, как только может, черт возьми. Его можно пытать несколько дней, а он все равно не найдет нужных слов. Он пытается сказать ей об этом другими способами и смотрит, как она отреагирует. Он бы скорее убил все человечество на этой земле, чем увидел, как она согласится на что-то. Так что он заставляет себя произнести эти странные слова, набивает их на язык и проталкивает сквозь зубы, чтобы они витали в затхлом воздухе его квартиры, никогда прежде не видевшей такой любви. — Я скучал по тебе. Конечно, это звучит так странно, что она смеется. И тоже горько. — Ты скучал по моему языку. — Нет. Я скучал по тебе. Она наконец поднимает глаза на него, не пытаясь смахнуть акварель. Эти глаза сияют, они манят. — Я тоже по тебе скучала, — говорит она, а затем кладет голову ему на бедро, словно она всего лишь покорная служанка, молящая о пощаде. Это фарс. Он — скелет, упырь, бесполезный хлам, а она — богиня, она — лето, гребаная императрица. У него разрывается грудь от того, что она стоит на коленях на грязном полу, что она утешает его в кресле, которое должно было стать местом его смерти. Кожа должна была быть разрисована кусочками костей и лужами розово-белого мозга, эта комната должна была отзываться эхом выстрела, а не хрупкой любви. Его бы нашли довольно быстро, соседям не пришлось бы жаловаться на запах: в конце концов, военные заботятся о своих. Отсутствие лейтенанта не осталось бы незамеченным, даже если бы все остальное в нем было никому не нужным. Он расчесывает ей волосы, и она вздыхает, не обращая внимания на его прошлый ад. Девять кругов ада, в адском пекле, о котором не стыдились бы и поэты. И она не знает, что вытащила его из глубины, просто улыбнувшись.

***

— Обещай вернуться. — Да, обещаю. Он не может этого обещать. Блядь, как он этого хочет. Каждая пуля обретает звук, как пение птиц из ее маленького окна. Пули набирают вес, они начинают нести смерть. Раньше это была его сила: нести разрушение. Он был создан на этой земле для жатвы. Теперь он жив. Он вдруг стал человеком, которого можно убить. Обостренные инстинкты никогда не были его друзьями. Раньше это был простой танец: нож вынул, нож воткнул. Бросить их. Выставить прицел и убить. Идти как призрак, пока таран не объявит о приближении смерти. Теперь все вокруг яркое, словно он новорожденный, пытающийся привыкнуть к миру, полному боли. Свет и звук, время и пространство, смертность. Он не сразу понимает, где таится колдовство. Оно в чувствах. Она чувствительна. — Саймон… Он слышит ее в тенистой расщелине скал, улавливает призрачные нотки ванили в сухом воздухе пустыни, пытающемся пробиться сквозь грязную ткань его маски. Она оказывается рядом с ним перед самым открытием люка, и впервые в жизни он колеблется перед прыжком. Ее вкус приятен после привкуса крови, дыма и металла поля. Она похожа на теплую воду каскада после мрачной, мертвой тяжести пистолета, от отдачи которого пульсируют руки. Ее кожа хранит воспоминания о Рае, пока они не перекрывают все остальное. А его — широкие, разодранные тела, полные шума. Там, где должна быть конечность, остался ампутированный, обгоревший обрубок и немного мягкой кожи. Но все же взрыв, сжигающий плоть с костей, не так уж отличается от ее тихого шепота, способного сравнять его с землей, как ядерный ветер. Он должен научиться приходить в себя. Такая шутка заставляет его жалеть о том, что он не может проливать слезы. К счастью, она — лучший учитель, который только может у него быть. — Черт, Саймон… Он пытается бросить курить, чтобы лучше чувствовать ее вкус. Обгоревший язык — это проклятие, когда мужчина не может насытиться сливками и шёлком. — Ты мне нужен. Так сильно нуждаюсь. Ты даже не знаешь… Он знает. Он знает, что глубина его потребности превосходит ее; так было всегда и так будет всегда. В последний раз он видел ее не на базе, а когда проснулся от того, что она, надев его толстовку, искала апельсиновый сок в холодильнике. Она сочетала кружево и обнаженную гладкую кожу со старой черной толстовкой. И он поглотил ее. Вся его тьма. Она выглядела сонной и довольной, пока ее душил этот темный хлопок. — Я готовлю завтрак, — объявила она, увидев, что он проснулся, — ты любишь яичницу с беконом? Чем я заслужил тебя, блядь? Она прекрасно знает, что могла бы предложить ему сундук, набитый золотом, и это не было бы и вполовину так соблазнительно, как ее маленький американский завтрак. — Сойдет. Он собирался пойти в душ, но вместо этого ноги сами привели его обратно к ней. Она приятно хмыкает, когда его руки ложатся ей на плечи и начинают растирать напряжение. Он знает, что это заставит ее застонать, как и сейчас. Она слегка прислоняется к нему, отдаваясь его заботе. — Саймон… Ты приходишь сюда только ради секса? Шипение жарящегося бекона почти заглушает вопрос. На один слог меньше, и вопрос был бы таким, каким она его задумала изначально. Приходит ли он к ней только ради секса. — Нет. Она поворачивается и смотрит на него с застенчивой улыбкой. Ему хочется прижать ее к прилавку, пока губы не сомкнутся в бессильном звуке. — Мне нравится твоя стряпня. — Ты… засранец, — смеется она и легонько пихает его. Он относится к каждому дню так, будто это его последний день с ней, и терпеливо ждет, когда она поймет, что он не тот мужчина, за которого она его принимает. Под его одеждой только кости, и ничего больше. Она может кормить его сколько угодно, но от этого он станет только голоднее; и наступит день, когда она увидит, что на самом деле он вовсе не мужчина, а лишь зияющая шестифутовая могила. Черный хлопок обнимает ее и создает фальшивое ощущение, что эта женщина принадлежит ему. Это еще одна пытка смотреть, как она снимает с него рубашку, берет его член, играет с тем единственным, что он может дать ей на какое-то время или два. Она надевает свитер, даря ему самую мягкую прощальную улыбку. Она добавляет несколько слов, несколько деталей к своей просьбе. По правде говоря, это его новый протокол. — Обещай вернуться ко мне. Он не просит вернуть толстовку. Она остается с ним и с его обещанием.

***

— Бедняжка всегда грустит, когда ты отправляешься на самостоятельные задания. Он понимает, что Прайс уже может знать о них. Но если знает Соуп, то знают все. А ему все равно: в конце концов, эта женщина даже не пытается скрыть соблазнительные взгляды и мечтательные улыбки, которые она дарит ему независимо от того, присутствуют ли при этом другие люди или нет. Они больше не являются секретом. Возможно, она сама этого хочет. Но информация, которую сообщает ему Соуп, — новая. — Она? Он идет к ней сразу после приземления самолета. И плевать ему на этот самодовольный взгляд парня. Она слегка удивлена, когда он просто заходит к ней: она видит, что он грязный. У него грязные руки, перчатки без пальцев, в которых легче работать с оружием, когда нет опасности вспотеть. От него пахнет дымом и разрухой, бензином и табаком — паршивая компенсация для нее, нелепая замена для того, чтобы успокоить его нервы, когда он знает, что задание предстоит непростое. Его уже бесит, что ее сливки снова будут смешаны с дымом и болезнью. Он знает свои слабости, которых не так уж много. Но с ней он понял, что дело не в количестве. Грусть ненадолго скрывается от него. Это достойно восхищения: то, как она пытается скрыть даже самые простые вещи. Он уже знает ее, знает, что солнце тоже отбрасывает тени. Она должна знать, что он тот, с кем она может смело отбрасывать тени. Горлышко между плеч, загруженное работой и заботами, выглядит хрупким в его руках. Птичья шея, которую он мог бы свернуть, не вспотев. — Ммх. Я люблю твои руки. — Только мои руки? Он не должен прикасаться к ней своей грязью, но ничего не может с собой поделать. Если ей это нравится, кто он такой, чтобы возражать? Я тоже люблю твои руки. Черт, я люблю твою улыбку. Твои сиськи, твои губы. Твои губы, когда ты не получаешь желаемого сразу. Я люблю… Она вздыхает. Затем она выгибает свою прекрасную шею и цепляется за него одной крошечной рукой, — почему ты здесь, Саймон? — Слышал, ты грустишь, — пробормотал он ей в волосы. — Что…? — она смеется. Она смеется, но не счастливо, — о чем ты говоришь? Она застенчива. Сдержанная. Прячется за стеной юмора, солнечного света и улыбок. Его темнота проникает сквозь нее. — Слышал, что ты переживаешь, когда меня нет, — пытается он сказать еще мягче. Она может принять это за надменность. Одна из его паршивых шуток. Но ей лучше знать, что это не так. — Да, — наконец говорит она, ангельски мягко. Когда она поворачивается, в ее глазах наконец-то появляется печаль. Она смотрит на него, вверх, вверх, вверх, снова вверх, тем взглядом, который говорит: я твоя. На грани слез: слез, с которыми он хочет сразиться с бездной. Но его мускулы здесь бессильны. Ее губы дрожат, совсем чуть-чуть, когда он проводит костяшками пальцев по ее щеке. — Мы не можем этого позволить. — Не можем? — Нет. — И что же ты собираешься с этим делать? Ее голос мягкий, умоляющий. Это не требовательный вопрос: женщина находится вне себя. Ей нужна помощь, уверенность. Каков ваш приказ, сэр? Она слишком много беспокоится. До сих пор он думал, что это просто потому, что она послушная, ответственная, одна из лучших сотрудниц. Но она не напрягается на работе. И дело не только в том, что она шепчет «скучаю по тебе», когда его кожа становится совсем тонкой. Она боится его потерять. В его работе требуется стопроцентный реализм; никакая хитроумная магия не поможет ему, когда он сталкивается с неизбежным. Если миссия невыполнима, он за нее не берется. Потому что он не может изменить неизменного, не может бороться с неизбежным. Они оба знают, что он не может ничего обещать. Они оба знают, что он сделает все возможное, чтобы вернуться. А ведь когда-то он считал это благословением. Смерть была для него единственным билетом к покою. Она дает ему невыполнимое задание, и он не может отказаться. Лидерство это забота о людях. О его людях. А она больше, чем просто подчиненная. Он берет ее за талию и поднимает на прилавок, наслаждаясь тем, как она тяжело дышит. Она ничего не весит в его руках после холодных, тяжелых пушек. Она словно обретает крылья и перелетает на столешницу, предназначенную для того, чтобы он взял ее. Это идеальная высота для того, чтобы он мог просто расстегнуть штаны и облегчить ее боль. — Буду трахать тебя, пока ты не заплачешь. Она вздыхает, — не все проблемы можно решить с помощью пистолета или члена, Райли. Женщина тоже знает, как проникнуть к нему. Колющие ощущения не прекращаются даже тогда, когда ее бедра медленно раздвигаются — она знает, так же как и он, что это лучший способ напомнить ей, насколько он живой. Это единственное, что он может ей дать, и он, черт возьми, собирается дать. Его рука охватывает половину ее бедра, и он проводит большим пальцем по чувствительной внутренней стороне. — Ты уверена в этом? Этот взгляд отчаяния уже делает его твердым. Ее руки обхватывают его шею, создавая идеальный парадокс с тем, что она шепчет дальше. — Милый… Не здесь. Она называет его милым. Как будто это черное как смоль безумие — всего лишь золотой нектар для нее. — Не здесь? Это не только колдовство, но и некромантия: как она вернула его из могилы. Неудивительно, что подобные искусства считаются опасными. Это запрещено, и все же он не может остановиться. — Хочешь, чтобы я остановился? — …Нет. Он не снимает с нее почти всю форму, потому что слишком торопится оказаться у нее между ног. Женщина прижимается к нему, как только его кончик касается ее складок. — Боже, как ты хорош, — вздыхает она, когда он проникает внутрь. Это похоже на молитву: и ее слова, и его возвращение на базу. Живой. — Так чертовски хорошо… Блядь, расскажи мне об этом. Она хнычет и прижимается к нему, как маленькая пиявка. Уже почти плачет. — Вот так. Просто держись за меня. Если бы кто-нибудь услышал, как он воркует ей на ухо, то решил бы, что он неженка. А ему плевать. Ее стоны звучат в его голове, как самая мягкая, самая красивая опера. Он никогда не был человеком высокой культуры. Вся цивилизация может катиться к чертям, лишь бы его это волновало. Но она поет ему так красиво, что даже такой мужчина, как он, наконец-то видит ее очарование. Ноги обхватывают его еще крепче, чем эти маленькие руки, и он уже не знает, кто кого держит. — Тебе приятно? — Да… Не останавливайся, просто не останавливайся. Она почти обмякла в его руках. Хорошо. Ему уже удалось снять напряжение. Он проникает глубже, глубже, и крошечная рука, которая спасает людей, а не убивает их, хватает его за рубашку, вероятно, инстинктивно пытаясь ухватить немного кожи. Он не видит ее лица, но тело, прижатое к нему, дрожит и содрогается, когда он широко раздвигает ее и вливает в нее любовь. — Не стоит унывать, милая. Я позабочусь о тебе. Она плачет, или смеется, или и то, и другое. Конечно, ей нравятся ласковые имена в сочетании с поддержкой. Он добавляет это в список вещей, которые любит женщина, и того, что он может ей дать. Он надеется, наполовину рассчитывает, что она прольет несколько слезинок после того, как обмякнет вокруг его члена. Она должна хорошенько выплакаться, как и он. И ничто так не радует быть нужным ей. Когда она кончает, выгнув спину и издавая крик, который, как он боится и надеется, донесется до каждого офицера здесь, он понимает, что тоже может выпуститься. Он выполнил свой долг: теперь пришло время получить награду. Это не сделка, она не работа, но она все равно его ответственность. Зарплата этой женщины больше, чем все, что он когда-либо мог получить от своего работодателя. Он внутри нее, но это не значит, что она не внутри него тоже. Она встроена в него так, что грозит проглотить его и оставить на берегу, как белые кости на пляже. Он остается в ней еще долго после того, как стихают волны. Она опускает голову ему на плечо, и он не решается пошевелиться. — У меня все еще есть твоя толстовка, — вздыхает она, обнимая его. — Хорошо. На тебе смотрится лучше. — Я иногда сплю в ней, — шепчет она и обхватывает его так крепко, что он жалеет, что не может быть рядом каждую ночь, чтобы отправить ее спать. Теперь у нее есть только воспоминания о нем, как о компании, о какой-то темноте, слишком большой для нее, — вообще-то я сплю в ней. Его разум похож на колесо, которое вращается вокруг пустоты. Держаться не за что, он падает сквозь космическое пространство без звезд. В голове раздается жуткий звук выстрела, он думает о брызгах мозгового вещества на кресле, о том, что в этом мире есть хотя бы один человек, который заплачет, услышав эту новость. И не просто человек, а она — целое лето в одной женщине. Летнее солнце, скучающее по забытым, потрепанным погодой костям на пляже, когда вокруг полно флоры и фауны. — Если ты когда-нибудь нарушишь свое обещание… Она уткнулась ему в шею, и его объятия мгновенно сжались. — Я скорее умру, чем нарушу его. Его обещание не имеет никакого смысла. Или, может быть, оно имеет смысл. Наконец она плачет, как и должна была. — Шшш. Я уже здесь. Я не умер. Я не умер.