Истории Гоуста

— Вы не можете приходить сюда, лейтенант. Только если вы не ранены. Никто никогда не ругал его. Он тот, кто приводит людей в порядок, кто заставляет их вспомнить, кто и где они находятся, что оперативная группа 141 — не место для ерунды. А теперь ему самому напоминают о его месте. Приносить ей цветы перед ужином это еще ладно, но с тех пор как он стал приносить ей кофе, чтобы получить повод увидеться с ней на работе, она стала замыкаться. Он может трахать ее по-собачьи у нее дома, но стоит ему только приподнять маску, чтобы поцеловать ее в шею в офисе, она отгоняет его, как назойливую муху. И он ни черта не понимает. Он думал, что поступает правильно. Он думал, что женщинам нравится, когда за ними ухаживают. А теперь он стоит посреди ее квартиры и ждет… он даже не знает чего. Возможно, прощения. — Почему ты всегда называешь меня лейтенантом? — Ну не могу же я называть тебя Саймоном на работе, верно? Она целомудренна и порядочна. И так было уже некоторое время, отступая назад к своей роли отстраненного специалиста. Ее что-то беспокоит, и он пытается докопаться до сути. Изо всех сил старается развеселить ее, хотя это и абсурдно, что кто-то вроде него пытается это сделать. — Ты могла бы использовать псевдоним. — Я не собираюсь тебя так называть. Она читает Верджила, давая понять, что он довольно нелеп. Призрак. Наверное, он напоминает ей детскую книжку, а не что-то скрытное и смертоносное, для нее это жалкая попытка взрослого мужчины сыграть супергероя. — Ты сам придумал имя? — в ее голосе звучит ирония, когда она, наконец, оторвала взгляд от своей поэзии в твердом переплете. — …Нет, — лжет он, слишком рано. Слишком рано. Она ловит его на этом. — Ты глупый, глупый мужчина, — она медленно качает головой и возвращается к своей книге. На прошлой неделе она читала Данте, который мог предложить получше, гораздо лучше, по сравнению с ним такие, как более поэтичное изображение ада. Но даже сквозь далекую ауру, которую он не может пробить, она дает ему представление о том, каково это — иметь дом. Настоящий дом, где не нужно бояться вечера и всего того, что он пробуждает в людях. Даже когда он исполнял танец фанатов SAS и ложился на холодную землю, чтобы в обязательном порядке поспать два часа, он никогда не скучал по дому. Потрепанная непогодой дорога и хлипкий брезент* все равно были более уютным местом, чем то, что он оставил позади. Ближе всего к настоящему дому всегда было одиночество. Несколько дней без рутины. Холодный душ по утрам, чтобы разбудить его, но не настолько холодный, чтобы убить эрекцию. Хороший, неторопливый процесс, и немного слюны, стекающей в канализацию. Никто не бросает на него жалостливые взгляды за то, что он выбрасывает в мусорное ведро старую еду на вынос, а открыв шкаф, обнаруживает там одни консервы и поваренную соль. Теперь первым делом по утрам он чувствует ее. Кончики пальцев пробираются под его руку и прощупывают живот, будоража его так нежно, что он не знает, попал ли он в рай. Дом — это сонное гнездышко и медленные поцелуи, сопровождаемые звуками заваривающегося кофе. Дом превратился в место рутинных дел: помогать ей поливать растения и проверять, достаточно ли сахара в ванильном пудинге, который она приготовила. Вместе менять простыни, слушать, как море разбивается о берег. Наблюдать за тем, как она читает о Троянской войне. Когда он просто стоит и любуется тем, как ее наманикюренные ногти скользят по страницам, она снова заговаривает с ним, не поднимая ресниц от книги. — Тебе что-нибудь нужно? …Ты. Вся ты. Сейчас и навсегда. — Хочешь пойти поесть сегодня вечером? Наконец-то он привлек ее внимание. Расстояние между ними сокращается так быстро, что даже такой придурок, как он, может понять, что наконец-то сделал правильный, мать его, шаг. — А как же твоя… маска? Он пожимает плечами. — Я думала, тебе нравится моя стряпня, — улыбается она. Хитрая… Лисичка. — Нравится. Но давай я тебя накормлю для разнообразия. По ее пристальному взгляду и по тому, как она поджимает губы, он видит, что она пытается не допустить, чтобы из ее милого ротика вырвалась грязная шутка. Как бы он ни ценил этот хитрый взгляд, как бы ни любил, когда этот рот становится немного грязным, сейчас он настроен более чем серьезно. — Пойдем. Давай я тебя развлеку. — Хорошо. Если настаиваешь, — улыбается она, закрывает книгу и летит к своему шкафу, чтобы достать потрясающее платье.

***

Кончики ее пальцев всегда заставляли его член возбуждаться. Они должны были лечь спать редкое явление, чтобы не погрузиться в нее после приятного вечера. К его удивлению, она начинает перебирать немногочисленные волоски на его животе, проводя по ним пальцами, пока они утолщаются внизу. Он чувствует, как она напрягается, видя, что он твердый и тяжелый еще до того, как она до него доберется. Но она напряглась не от предвкушения. — Я подслушала, как некоторые парни говорили о нас. Ну, или обо мне. Его член подрагивает, но она все равно не прикасается к нему. — О том, что я твоя роскошная шлюха. Занавеска колышется, ветер играет с ней: мягко, пока он вырывается из темной безопасности утробы. — Роскошная… — она смеется, но смех горький и густой, — разве это не смешно? Сейчас он тверд, в основном из-за поднимающейся ярости. Ярость пульсирует в его груди и стягивает живот. — Это был новобранец? Он слышит свой голос издалека, из-под воды, но, к счастью, ее рука возвращает его обратно. Она снова кладет руку на него, на этот раз еще выше. Ей нравится обследовать впадинку между его грудями, гладить волосы, которые она там находит. Иногда она зарывается туда лицом и вдыхает его пот, а потом использует это место как подушку. Именно в этот момент он обретает покой, если еще не обрел его к тому времени. — Ты не обязан защищать мою честь, — тихо произносит ночь. Значит, это был новобранец. Не кто иной, как мальчишка, младше Соупа и самоувереннее, чем он был, когда покидал Манчестер с одним лишь рюкзаком на плече. Не кто иной, как мальчишка, а она знает, какими бывают мальчишки. Она знает, как мальчишки разговаривают. Она не была бы в армии, если бы воспринимала грязные словечки всерьез. Но это, черт возьми, совсем другое дело. Фантазии о том, что он сделает с этим ублюдком, когда вернется, с каждой секундой становились все тошнотворнее и прекраснее. — Просто… не приходи туда больше, если ты не ранен. Хорошо? Он не слышит ее, потому что мерзкое слово перекрывает даже великолепные видения пыток. Желчь подкатывает к горлу, и он едва успевает сделать глубокий вдох, чтобы сдержать ее, пока не стало слишком поздно. — Я пойду приму душ. — В такой час…? — Все равно не могу уснуть. Он добирается до ванной как раз вовремя, пока не началась рвота. Сила рвоты заставляет его встать на колени, ухватиться за косяк двери. Все, чем он ее кормил, вырывается наружу, словно это был лишь сон, что он мог сделать ее счастливой. …Ты здесь только ради секса? Ее робкий вопрос эхом отражается от кафеля, когда очередной приступ рвоты вытягивает из него остатки любви. Он потеет сильнее, чем в тот раз, когда его оперировали в полевых условиях, когда пуля проделала свой путь через голое место между ремнями его бронежилета. Душ смывает часть пота, но вонь остается, нецензурные слова и наглость, все те мерзости, которыми он ее одарил, покрывают внутренности его рта, сколько бы он ни пытался их выплюнуть. Воды хватает, и к тому времени, как он возвращается к ней, она все еще не спит. Роскошь ждет его, шелковистая и сладкая. Даже мокрая, если он захочет. — Детка… Милый? Детка. Детка. Он снова чувствует, как кишки застревают в горле, но сглатывает их. Она прекрасна, даже когда грустит и сожалеет. Сожалеет, и о чем? За него, а не за себя и за то, как ее называли, за ту злобу, которую ей пришлось вынести только за то, что она легла с ним в грязь. — Ты в порядке…? — Да. Он подходит к ней, обнимает ее и надеется, что от него не пахнет блевотиной. — Это всего лишь слова. Верно? Я больше, чем просто твоя шлюха, верно? Ее рука не стесняется пота, проступившего на его спине. Она не боится его, даже когда он монстр, которого она никогда не просила. Он уважает такое бесстрашие. — Ты ужасно тихий, — пытается она. Детка, пожалуйста, не сходи с ума, — вот что он слышит. — Засыпай, любимая, — произносит он своим самым мягким голосом, с облегчением замечая, что это больше похоже на колыбельную, чем на приказ. Он позволяет ей поцеловать себя, гадая, чувствует ли она вкус могилы. — Да, сэр, — с мягкой улыбкой произносит она ему в губы. Затем она поворачивается и обхватывает себя его рукой. Должно быть, рука кажется ей тяжелой, но она лишь счастливо вздыхает, — с тобой мне всегда лучше спится. Ты такой хороший… надёжный. Он удивляется, как странно, что любовь иногда ощущается как боль. Ее слова похожи на нож, который медленно вонзается в его внутренности. Они все еще горят, когда она, уже полусонная в его объятиях, бормочет последнее важное слово. — Это всего лишь слова, Саймон…

***

Он не слишком разбирается в поэзии, но, возможно, Данте был прав. Сердце ада — это не огненное озеро мучений, а ледяное, холодное, застоявшееся место. Там нет ничего. Все замерло: крики, мысли, даже сны. Он ходил по серым руинам и залитому водой асфальту, по переулкам, полным хаоса и обломков, пробирался через безлюдные леса и болота. Он бежит по жизни так, словно это ежедневная гонка, чтобы не погибнуть, но самое страшное это не пули, не холод, не ветер и не дождь. Это бессонные ночи, бездействие. Его душа в цепях. В эти ночи он хотел, чтобы его убили. И все же он не единственный, кому выпало несчастье быть протащенным через все круги ада. Он не первый, кто прошел через эту воронку, и не последний. В обществе, где он должен иметь кредитную карту и дом, это выглядит плохо. Вкус дерьма чувствуется только тогда, когда кто-то спрашивает: «как ты себя чувствуешь?». Такие люди, как он, вообще не должны ходить на терапию. Его решение было в том, чтобы перестать играть современного человека в ту минуту, когда он понял, что больше не подходит на эту роль. Он просто мертвое тело, оживленное, чтобы служить своей цели. Он — острый инструмент, оружие. (Зомби). Он служит высшему благу, но все знают, что высшее благо — это тоже пропаганда. Нет никакой великой борьбы между светом и тьмой. Добро и зло лишь определяют выбор людей: даже его старик, должно быть, думал, что он делает мир лучше, играя в бунтаря. Он говорил ему, что служит королеве только для того, чтобы взбесить этого проклятого ублюдка, но на самом деле он никогда никому не служил. Даже самому себе. Теперь у него появилась странная цель. Теперь каждая клеточка его тела наполнена чувством жизни. Возможно, он и есть оживший труп, но они забыли похоронить ярость. — Где новобранец? — Сшивают. — Где? В какой комнате? В какой, блядь, комнате? Он не прислушивается к указаниям. Они ему не нужны, инстинкт подсказывает ему достаточно. Он даже не удосуживается постучать, просто врывается внутрь и видит, что мальчик сидит на кровати, на которой сидел он сам, в точно такой же позе, как и он. И он понимает, что не только из-за потери крови этот ублюдок выглядит таким вялым и самодовольным. Ярость пронзает его ледяным мечом, когда он видит ее нежные прикосновения, она ухаживает за ранами неблагодарного ребенка с тем же состраданием, что и за всеми своими пациентами, и первое, что приходит ему в голову это то, что она была бы хорошей матерью. — Что ты здесь делаешь? Его голос пропитан пеплом, но мальчик лишь поднимает взгляд от кровати с чистой, ищущей проблем желчью. — Что вы здесь делаете…? Сэр. Она тоже смотрит на него. Она умоляюще смотрит на него. Безмолвно, отчаянно. — Вы не можете приходить сюда, лейтенант. Только если вы не ранены. Ее просьба обретает смысл только сейчас, когда он видит, как мальчик осматривает его с ног до головы и убеждается, что на нем нет ни царапины. Ему незачем находиться здесь, кроме как для того, чтобы облегчить боль в пояснице. — Ну… Развлекаюсь, — новобранец вскакивает от стола, и ярость грозит утянуть его под воду, как прилив. Ему никогда не требовалось ничего, кроме голоса, чтобы остановить человека на его пути. Не размер, не звание, даже не репутация, только голос. — Мой кабинет. Пять минут. Мальчик осмеливается бросить на него еще один недовольный взгляд. — Вам нужно только это? Всего пять минут? Он даже чувствует восхищение в этом взгляде — как будто он какой-то жеребец, старый жеребец, который получает прекрасных кобыл для спаривания. Как будто небесная женщина, стоящая за спиной этого… мальчика, всего лишь какой-то хлам, брошенный ему, как бросали гладиаторам в древности. Его роскошная шлюха. Новобранец наконец уловил надвигающийся на него ярость, которая бурлит и кипит, как море, в глазницах черепа. Да, мальчик. Смерть приближается. — Сэр, — с трудом сглатывает мальчик и выходит из владений богини, наконец-то смирившись. Пытки уже начались, и они насыщают его сладким адреналином. Он пытается скрыть от нее нарастающую войну, но она видит все, прежде чем он покидает и ее. Ее слова следуют за ним, но не могут пробить плащ ярости, окутывающий его, пока он готовится к расправе. — Саймон. Я только что зашила его…

***

На этот раз он решает проблему не с помощью пистолета или члена. Он использует кулаки и нож. Ему должно быть отвратительно, как сильно он этим наслаждается. Это один из тех редких случаев, когда он почти теряет себя в потоке крови. То, что он себе представляет, гораздо хуже того, что он в конце концов позволяет себе сделать. Когда у мальчика разбита губа и половина лица распухла настолько, что он даже не видит из-за синяка, когда мокрое пятно намокло в области промежности и грозит испачкать ковер, он отпускает его. — Убирайся. Он совсем другой человек, когда встает рядом с этим сломанным мальчиком, рядом с ножом, который он опустил на пол в дюйме от его лица, чтобы дать понять свои намерения. Мальчик лишился всякого высокомерия и, вероятно, сожалеет о том дне, когда ему пришла в голову великолепная идея оскорбить женщину. Ему не нужно лезть в бумажную волокиту, чтобы перевести новичка, мальчик делает это за него. Он покидает базу тихо, как тень, и с лицом, которое выглядит так, будто его пропустили через вафельницу. После этого все отдают ему честь на расстоянии вытянутой руки. Его приказы выполняются беспрекословно, ни на секунду не задерживаясь на заданиях. Он никогда не стремился к тому, чтобы его любили, но и не работал над тем, чтобы люди его боялись. Теперь он не только источник загадок и интриг, но и страха и удивления. Соуп не боится до смерти, как все остальные, но и не так дружелюбен, как раньше. Прайс ничего не говорит, но получает несколько взглядов, которые говорят ему, что он зашел слишком далеко. — Не стоило, — шепчет она, когда они остаются одни, останавливая его в тихом коридоре. Она единственная, в чьем взгляде нет страха и избегания. Наоборот, обожание в ее глазах стало еще глубже. Он строго избегает ее, на этот раз повинуясь ее просьбе не приходить к ней, если у него нет никаких дел. Он не защищает себя, у него нет роскоши решать, что следует или не следует делать. Он не святой и не судья. Зато он территориален. — Ты, наверное, самый сумасшедший человек, которого я когда-либо встречала. Она говорит с его тенью, стоящей в нескольких футах от нее и не имеющей возможности прикоснуться к ней. — Хорошо. — …и самый невероятный. Его резкий вдох воздуха с шипением проносится между ними, пока освещение отбрасывает тени в электрический синий цвет. Она пытается поблагодарить его за разбитое лицо, забыв все свои благородные клятвы Гиппократа. Она делает шаг всего один, чтобы дать понять, что тоже хочет до него дотронуться. — Ты грубиян, Саймон. В глазах женщины глубокое море благодарности. Он гадает, мокро ли у нее между ног. Ее голос говорит сам за себя: ей нравятся грубияны. Поклонение в ее взгляде заставляет его понять, почему велись войны, вот причина, по которой крестоносцы проливали реки багровой крови, почему были уничтожены целые цивилизации. Вот почему ковались мечи и стреляли пушки. Он делает еще один вдох, чтобы принести клятву верности, клятву, скрепленную кровью. — Никто не назовет тебя… Она пересекает последнюю грань воздуха между ними и поднимает его маску.

***

Волны разбиваются о берег, как часы. Для него это звук забвения. Море тянуло его к себе, как манящая яма, особенно по ночам, во время бессонных смен, когда он шел на пляж, а компанию ему составляли лишь призраки всех тех, кого он потерял. Он наблюдал, как будущее и то, что должно быть, медленно тонет в море. Теперь он здесь, с живым существом, и холодное, мертвое море превратилось в цветущий фейерверк малиновых и коралловых цветов. Амнезия превратилась в счастье: все сокровища, затерянные в глубине, вдруг выплывают на берег, как затонувший клад. Она снимает туфли, как только они достигают берега, а затем со смехом спускается на песок. Она могла бы быть из кино или журнала: скользит по выбеленному золоту с солнечными лучами в волосах, сандалии болтаются в пальцах, вереск* целует ее ноги, когда она ныряет вниз по тропинке. Ее улыбка затмевает даже заходящее солнце, и впервые в жизни он думает, что, возможно, это была глупая идея — завербоваться в армию. Если и есть противоположность льду и инерции, то это она. Это она. — Ты солгал мне, — она поворачивается, но не прекращает идти, — ты был на пляже. Она наклоняет голову, словно отчитывая его, но он знает, что она просто смеется над ним. Она смеется над его именем… Она смеется над его задумчивостью, смеется над его тенью и высокомерием. — Кто-нибудь еще знает об этом месте? — Нет. Здесь нет ни души, кроме них, даже чайки улетели отдыхать. Она останавливается, чтобы полюбоваться солнцем, и черты ее лица становятся мягкими, когда она рассматривает своего коллегу. Очевидно, ей нравится его скромная дань, скудость, которую он может предложить. Какие-то пустые кости, его мнение о пляже. И пустота… День подходит к концу. — У меня нет слов для этого. — Это просто пляж, — предлагает он и сглатывает, когда она отворачивается. Когда, черт возьми, он хоть раз чувствовал себя неловко? Его маска исчезла, и она видит, как он снова сглатывает, когда она приближается. Странно, как она до сих пор может заставлять его сердце колотиться в груди. Он привык бросаться под град пуль, пробивать стену грузовиком, ждать последнего неосознанного шага, чтобы сделать выпад и перерезать человеку горло. Ее глаза вглядываются в каждый его изъян и шрам, в гнилую работу на его коже, прежде чем она обхватывает его шею руками. — Нет. Нет, это не так. Это рай. Ей приходится приподняться на носочки, чтобы поцеловать его, и он рад, что избавился от маски. Между ним и вкусом лета больше нет ничего — она напоминает ему какой-то яркий тропический напиток, что-то чистое, сладкое и невинное, сплошное гребаное веселье, то, что он понял и определил только по фильмам и телевизору. И теперь он знает, почему всегда возвращается к ней. Потому что он был ранен. Тяжело, серьезно, опасно для жизни: нет, он уже был мертв. Она вернула его в мир: солнце, пение птиц, простая, хорошая жизнь. Каково это иметь занавески, или выпекать только потому, что сегодня четверг, или ходить босиком по пляжу, чтобы почувствовать на коже обжигающий песок. Что это за медик, способный воскрешать мертвых? — Саймон, — дрожащим голосом произносит она ему в губы, — прости меня. Я не хотела, чтобы люди думали, что… Что мы просто… — Любимая. Я знаю. — Они сказали, что ты не заводишь отношений. Годы инстинктов и тренировок заставляют его позвоночник покалывать. Он держит в руках еще одно будущее и надеется, что море не сможет проглотить солнце. — Они? — Ну, Джон. Капитан. Ее ресницы скрывают то, что происходит в ее голове, но он может сказать, что она чувствует себя смущенной, судя по тому, как она извивается в его объятиях. — Я спрашивала о тебе. Весной. Вдруг кто-то… ждет тебя. Он сдерживает горький смех. Единственная возлюбленная, которая когда-либо ждала его была пустотой в том кресле, единственная жена, к которой он возвращался домой была тенью, полумраком и пылью. Но он начинает понимать, что она хочет сказать. Как, даже не задумываясь об этом, он только что самым решительным образом заявил, что не находится здесь только ради секса. Он не мог громче заявить о своих чувствах с помощью того мальчика. Ведь не только Джонатан Прайс знает, что она его. Соуп тоже знает. Газ тоже знает. Все, кто работает в 141-й оперативной группе, знают, даже гребаные уборщицы и бухгалтеры знают, что происходит. Все знают, что Гоуст настоящий, и живой, и занят своими отношениями. — Я мечтала о тебе, знаешь, — ее ресницы распахиваются, и перед ним предстает идеальный пример полной покорности. Она более чем довольна результатом, и почему, черт возьми, она не должна быть довольна? Действия говорят громче слов. Он, как никто другой, должен это знать. — Любимая… — Ты помнишь тот день, когда я узнала, что ты куришь? — …Конечно. Она смеется, возвращая его к той странной встрече во дворе, когда она снимала свои удушающие латексные перчатки, а он пытался найти утешение в сигарете, потому что не мог обладать ею. — Я была так зла на тебя. Играешь со смертью на каждом шагу… — Да. Не идеальный мужчина. — Но ты был им. Ты и так идеальный. — Любимая. Если кто-то и идеален, то это ты. — Нет… Я лицемерка. Я хотела, чтобы ты просто… просто прижал меня к стене. После своего дурацкого перекура. Он всегда думал, не задыхается ли и она. В своих перчатках, в своей красоте, в своей стерильной, медицинской, профессиональной целомудренности. Но он понятия не имел, что она… — Или во время, мне все равно… Даже мысль о том, что она хочет, чтобы он разрушил ее фасад, разбила последнюю здравую мысль в его голове. Он пытался быть вежливым, пытался задушить тоску, но, видимо, ему это не нужно. Образ того, как он зарывается в ее пизду, затягиваясь тем, что она презирает даже больше, чем его имя, его маску или его оружие, чересчур охуенен. Тот факт, что она считает такого пса, как он, идеальным мужчиной, заставляет его член отвечать на ее призыв, как хороший, крепкий солдат. — Неужели? Она на мгновение перестает дышать, когда он делает затяжку. Она — сырой виски прямо на голодный желудок, и его сознание отключается, когда он скользит ртом по ее горлу. Она имеет вкус моря, и это не притягивает его, а затягивает под себя. Она замирает от поцелуев с открытым ртом, и он даже издает пару стонов: они набухают у него между ног. — Тебе это нравится…? Она отвечает ему тихим хныканьем. Мягкое поглаживание ее уха, и ее бедра отвечают на это покачиванием. Женщина пытается прижаться к нему, вцепившись в его рубашку, угрожая испортить ткань. — Здесь нет стен, любимая. Придется взять тебя на песке, — ворчит он ей в ухо, член тверд и готов от ее тяжелого дыхания. Он готов поспорить на половину своих денег, что внизу она мокрее, чем ноябрь. Он мог бы провести головкой члена по ее пизде, и звук был бы божественным. — Саймон… — Сначала я закурю сигарету. — Хватит дразнить, — смеется она, голос густой и голодный. — …Понял. Его рука оказывается на поясе раньше, чем он успевает это понять. Жалко, сколько у него терпения, если приходится приседать под ливнем и ждать убийства, но при виде, запахе и вкусе ее он не может удержаться от того, чтобы не расстегнуть ремень и штаны, как голодная собака. Это порыв, рожденный страхом — что любой момент может стать последним. Кажется, она вздрагивает от его взгляда, только когда ложится на теплый песок, обнаженная до пояса. Она словно видение на этом пляже: опирается на локти, бедра медленно раздвигаются, обнажая блестящий секс между ног. И с нее, блядь, капает, как с перезрелого персика. Он мог смело поставить на нее все свои деньги. — Как ты хочешь меня? Твою мать… Он словно во сне: самая прекрасная женщина в мире лежит перед его ногами обнаженная, купается в золоте и спрашивает, как бы он предпочел ее взять. Он даже не удосуживается снять с себя одежду: просто стягивает штаны и проползает между ее ног, наслаждаясь сдавленным вздохом, который он получает от такой грубости. Ее глаза расширяются при виде того, как он находится там, так близко к ее сердцевине, член тяжело болтается всего в дюйме от этой тугой пизды. Она изо всех сил старается выглядеть спокойной, пока лежит под его тенью, чтобы не выдать, что она хочет эту уродливую штуку внутри. И действительно, грех не раздвинуть ноги и не войти в нее, особенно когда его пальцы встречаются с ее шелком и обнаруживают, что она уже пульсирует. — Хочу тебя вот так, любимая, — хрипит он, проводя подушечкой большого пальца по ее клитору. Ее спина выгибается на песке, заставляя его пальцы глубже проникнуть в капающий плод. Это совсем другое, ее влажность, не густая и полупрозрачная, а стекающая, вытекающая, хорошо пропитывающая. Киска настолько гладкая, что при первой же попытке ввести палец он соскальзывает. Ее стенки стискивают его, как только он глубоко входит, давая понять, насколько она ценит то, что он здесь не только ради секса. — Кто-то жадный, — грубо дышит он, и она хнычет — он вошел только двумя пальцами, прежде чем она потребовала, чтобы он уже трахал ее. — Хочу твой… мне нужен твой член… Она умоляет, бедняжка, почти плачет на песке, и ему ничего не остается, как убрать пальцы и взять в руки свой член. — Придется действовать медленно, любимая. — Райли, ради всего святого, сейчас же. — Блядь… — он подается вперед, почти грациозно, и как можно нежнее надавливает кончиком на ее мокрую пизду, а затем проталкивается внутрь. Она вскрикивает, пальцы впиваются в песок: тщетная попытка принять его в себя и не потерять сознание. — Я же пытался предупредить тебя… — Не смей останавливаться, — задыхается она, глаза полны любви. Как всегда, ее желание — его приказ, а теснота превращает его в бесконечное путешествие к блаженству. Самые мерзкие его части думают о смерти: сердечном приступе на том же пляже, где он чуть не утонул, о прекращении существовать только для того, чтобы знать, что ничего не может быть лучше, чем это. Он так глубоко, как только может быть, и этого все равно недостаточно — никогда не достаточно. Он с недовольным ворчанием заключает ее в свои объятия, и только когда она наконец-то оказывается в безопасности и уютно устроилась в его объятиях, член напрягается. От этих крепких объятий у обоих перехватывает дыхание. — Держи меня крепче… Это мягкий приказ, но он не может быть ближе: грудь прижата к ее коже, яйца прижаты к ее заднице, песок скрежещет по ее спине, пока он занимается с ней любовью. Она не из веток, но он намного больше ее и уже грозит раздавить ее своим весом. — Крепче… — умоляет она его губами, пытаясь всем своим существом притянуть его ближе. — Любимая, я не хочу причинять тебе боль. — Ты не причинишь, — поет она, совершенно беззащитная. Что-то предупреждает его об опасности, об опасности гораздо худшей, чем утонуть, быть похороненным заживо или застрелиться в одинокой квартире. Он пытается успокоить ее поцелуем: он знает, что она любит поцелуи, — но в ее глазах стоят слезы, а его сердце бьется, бьется… — Саймон, ты любишь меня…? Она задает этот вопрос прямо ему в губы, и первое, что приходит в его собачью голову это то, что глупо спрашивать об этом, когда он находится в ней по самые яйца и все еще пытается приблизиться. — Да, — почти задыхается он, зная, что это мог бы быть день их свадьбы, и он все равно задохнулся бы, потому что на вкус это не соль, не металл и не могила. — Я люблю тебя, — шепчет она, — ты понимаешь? Нет. Нет… Я, блядь, не… — И я всегда буду рядом с тобой. К его шоку, в легких нет морской воды, во рту — грязи. Он ничем не захлебывается, он вообще не умирает: он плывет, где-то между солнцем, песком и морем. Ему больше некуда спешить, смерть не щелкает челюстями. Он даже больше не тоскует по раю. Не сейчас, когда есть рай на земле. — Любимая, мне нужно, чтобы ты… нужно, чтобы ты сосредоточилась, — заикаясь, произносит он, пока она обещает ему себя. Конечно же, она только смеется над ним: его охватывает сладкое тепло. — Ты такой глупый… — Да? Я знаю. Он тоже смеется. Это всего лишь несколько нот, которые уносит шум волн. Это всего лишь вздох из глубин души, и все же… Ее взгляд падает на его рот, трепет смахивает слезы. — Я люблю, когда ты смеешься… — ее глаза сияют ярче солнца, оседлав морские волны, когда по ее щеке скатывается одна прекрасная слеза, — люблю… Солнце уходит в мандариновый цвет, его новый любимый цвет. В небе расцветает целый цветок, когда она кончает в его объятиях, быстро и ярко. Он кончает сразу после этого, просто от желания остаться в ее тепле, глубоко внутри нее, вокруг нее, и она говорит это, снова, и снова, и снова… Пока он дышит.

***

— Помнишь, я говорила, что справилась бы? Без тебя, — спрашивает она, когда они лежат на песке, кожа к коже, и смотрят, как солнце садится за ониксовое море. Волны вздымаются и разбиваются, но вокруг них воздух неподвижен. Он все еще внутри нее, когда она тянет его руку к своему сердцу, переплетая их пальцы вместе: это самый нежный маленький захват, но ее сжатие не лишено силы. — Я тоже лгала. — Я знаю. Она тихонько хихикает, — есть что-то, чего ты не знаешь? — …Да. Почему ты здесь из всех мест. Она поворачивает голову от заката к его опадающей темноте, и он задается вопросом, не для этого ли она здесь… Чтобы быть с его ночью. Она говорила, что люди всегда неправильно понимают темноту: она вовсе не должна быть страшной. Что цель темноты — безопасность, защита, что есть сказки, в которых день гонится за ночью, а ночь — за днем. Она сказала, что это потому, что они любят друг друга. — Ты правда не знаешь…? — До нашей встречи ты улыбалась, а теперь все время плачешь. Она смотрит на него с доверием и преданностью, его дневной свет, его солнце. На небе его больше нет, но это неважно. Оно живет в ее глазах. — Люди тоже плачут от счастья, Саймон.