Light On

В первый раз Саймон встречает тебя на крыше жилого дома в середине утра. Он поднялся сюда, чтобы покурить, впервые за несколько часов, его тело жаждет никотина после долгого сидения в тесном поезде после последнего совещания. Мышцы болят, швы на ноге беспокоят, разум измотан, и все, чего он хочет это выкурить сигарету и рухнуть на кровать в квартире, которую он не видел уже несколько месяцев. Когда он добирается до крыши, преодолев четыре лестничных пролета, потому что чертов лифт сломался, его встречают два сюрприза. Во-первых, здесь уже есть сад: несколько грядок, огороженных прочными досками два на шесть, а во-вторых… ты стоишь на коленях на кирпиче между ними. Ты стоишь на коленях, копаешься, грязь размазана по твоей одежде, фиолетовые садовые перчатки испачканы землей. Ты разговариваешь вслух, копаясь в растениях и произнося названия овощей и соответствующие им цвета, время от времени отрывая что-то зеленое и запихивая в пакет. Он растерянно оглядывает крышу, но никого не видит, кроме тебя, и твой голос доносится ветром до того места, где он стоит у громоздкой металлической двери. Подойдя ближе, он понимает, что ты разговариваешь вовсе не с собой, а с ребенком. Крошечный ребенок, укутанный в переноску, широко раскрытыми глазами следит за движениями твоих рук, указывающих на предметы на садовой грядке, в небе, на земле. — А это пастернак*, — говоришь ты, счищая с корня немного земли цвета ржавчины и поворачивая его в руке. — Они не очень вкусны в сыром виде, но не ужасны в готовом, — ребенок наблюдает за тобой с благоговением, маленькие ножки и ручки брыкаются и раскачиваются, а ты улыбаешься и киваешь, словно думаешь, что он понимает все, что ты только что сказала. — Да! Пастернак! — ты улыбаешься, твое лицо чертовски сияет, когда ты киваешь ребенку, одна из твоих рук стирает грязь с кожи на брюки, прежде чем ты протягиваешь руку, чтобы взять тряпку с коленей ребенка и вытереть что-то на его подбородке. От этого действия ты смещаешься, поворачиваешь голову так, что он оказывается в поле твоего зрения, тело напрягается, словно ты застыла, плечи поднимаются под ушами, прежде чем ты ослабеваешь и расслабляешься, щурясь на него в лучах солнца. — Привет, — ты моргаешь и опускаешь взгляд на него, — Я не знала, что здесь есть кто-то еще, — он сглатывает, пытаясь что-то ответить, мозг трещит по швам, когда он судорожно пытается вспомнить слова, гражданские слова, такие как «привет», «здравствуйте» или «извините». Это трудно, потому что он немного отвлекается на свет, преломляющийся в твоих глазах, на то, как он переливается на твоей коже и волосах, купая тебя в сиянии раннего утра, словно ты какой-то ангел. Он все еще находится в нескольких футах от тебя, но ему кажется, что он видит в твоей радужке целую вселенную, все цвета, которые только можно себе представить, переливающиеся в лучах солнца. Его мозг, наконец, начинает соображать, а рот, к счастью, вспоминает, как составлять слова. — Извини, не хотел вас беспокоить, — он вежлив, и ты пожимаешь плечами, кивая своему маленькому спутнику. — Ты нам не мешаешь. Мы просто собирали овощи, — ты ярко улыбаешься, небрежно снимая перчатки и поднимаясь с колен в стоячее положение. Если маска и беспокоит тебя, ты не показываешь этого, и твоя поза расслаблена, когда ты стоишь перед ним. — Правда, Эммалина? — ты воркуешь, обращаясь к малышке, которая в ответ покачивается в своей переноске, а ее лицо озаряется при звуке твоего голоса или ее имени. Он не уверен. Ты живешь здесь? Ты… ее мама? Няня? Кто ты? Ты окидываешь его коротким взглядом, и он наблюдает, как твоя улыбка превращается из искренней в принужденную, когда твой взгляд падает на его руки. Сигареты. В одной руке он держит пачку сигарет, и ты прочищаешь горло, смахивая грязь с одежды. — Вообще-то мы как раз таки заканчивали, — согнувшись в талии, ты прижимаешь переноску к локтю, поддерживая ее вес бедром, и закидываешь ручки сумки, набитой зелеными вещами, на противоположное плечо, — Крыша в твоем распоряжении. Он чувствует сожаление, словно не хочет, чтобы ты уходила, и это чувство неестественно для него, тревожное. Очевидно, что ты живешь в этом здании, думает он. Но где? Неужели ты все время таскаешь эту переноску вверх-вниз по ступенькам, только чтобы подняться сюда? Он хмурится. — Я могу подождать, — он пытается остановить тебя, чувство вины бурлит в его жилах, но ты качаешь головой. — В любом случае, сейчас время обеда, — ты наклоняешь голову к маленькой Эммалине, лицо которой немного скривилось, как будто она расстроена, и он сглатывает. — Ну ладно, — ты еще раз киваешь ему и направляешься к двери. Он стискивает зубы, пальцы напрягаются вокруг тонкого картона в его руке, маленькая коробочка безопасно удерживает его спасение, но его взгляд скользит к тому месту, откуда ты уходишь, и он не может не заметить, как переноска слегка ударяется о твои бедра, когда они покачиваются. Твою мать.