Light On

Почти трое суток он спит как мертвый, то и дело проваливаясь в сон. Непрерывно, без помех, уткнувшись лицом в подушку, телевизор включен так громко, как только можно. Этот шум единственное, что способно убаюкать его, когда он не на операции или не в зоне активных боевых действий. Он встает, чтобы поесть, сходить в туалет или душ, подняться на четыре этажа на крышу, чтобы покурить, но в остальном он спит. Он ест, спит и повторяет этот простой распорядок дня, как всегда, когда он здесь, пока однажды ночью его не прерывает нерешительный стук в дверь. Этот звук леденит кровь, каждое нервное окончание в его теле загорается в тревоге, мышцы готовятся к наступлению. Он нащупывает один из многих пистолетов, спрятанных в квартире, когда идет открывать дверь, натягивает маску на лицо, аккуратно придерживая оружие за спиной, и смотрит в глазок, чтобы найти… тебя. Девушка с крыши, малышка Эммалина у тебя на руках, твои глаза нервно бегают по коридору, а затем с нетерпением возвращаются к его двери. Черт. — Извини, — ты сразу же бросаешься к нему, когда он открывает дверь, и смотришь на него измученными глазами. Эмма прижимается к твоей груди, и одна твоя рука обнимает ее голову, а другая лежит под ее попой, а ты покачиваешь ее вверх-вниз, одновременно раскачиваясь взад-вперед. — Я не хочу быть душной, но могу я как-нибудь попросить тебя немного уменьшить громкость телевизора? — ты пытаешься улыбнуться, но улыбка превращается в гримасу, а затем твои глаза опускаются на пол, прежде чем снова посмотреть на него. — У нас общая стена, — ты наклоняешь голову влево, к соседнему блоку, и его глаза расширяются, — Мне жаль. Я не хочу тебя беспокоить, я не пытаюсь быть такой соседкой, но… Господи Боже. У тебя с ним общая стена? В его голове проносится образ тебя, спящей в своей постели, укрытой одеялом, с ресницами, нежно лежащими на щеках. — Конечно. Это не проблема, — малышка плачет в ответ, прерывистый плач заставляет дрожать ее нижнюю губу, и ты успокаивающе поглаживаешь ее по спине, пока она не затихает, из ее рта вырываются маленькие икоты, а сама она утыкается лицом в твою рубашку. — Спасибо, — ты все еще подпрыгиваешь, все еще раскачиваешься, а он в недоумении смотрит, как ты нежно поглаживаешь пальцем ее мелкие кудряшки. Она сонно зевает, прижавшись к тебе, и напряжение понемногу уходит из твоего тела, позвоночник слегка опускается, плечи расслабляются. Ты смотришь на нее сверху вниз, ища что-то, чего он не понимает, а затем снова поднимаешь свое сияющее, усталое лицо к нему. Ему очень, очень хочется, чтобы сейчас у него за спиной не было пистолета. — Они сказали мне, когда я снимала квартиру… что ты нечасто бываешь здесь. Я подумала, что это подходящий вариант, так как… — жестом указываешь бровью на Эммалину, и он кивает. — Я путешествую по работе, — его голос звучит более хрипло, чем обычно, что является следствием недосыпания, за которое ты, похоже, готова убить. Блядь. Он врубил свой телевизор, а ты уже два чертовых дня не спишь с кричащим ребенком. — Надеюсь, мы не будем слишком шумными для тебя, когда ты дома, — на третьем этаже над вами захлопывается дверь, звук слишком громкий, и ты напрягаешься, что-то мрачное мелькает на твоем лице, но тут же сменяется полупринужденной улыбкой, — В любом случае… спасибо, еще раз. — Конечно, — он повторяет это, а затем, когда ты отворачиваешься, он вспоминает. — Я Саймон, — ты оглядываешься на него, робкая улыбка тянется к твоим губам, твое собственное имя срывается с губ, словно ты даришь ему подарок. — О, и ты уже знаком с Эммалиной, — ты слегка поддразниваешь, и он кивает, его собственные губы приподнимаются почти в улыбке за маской в ответ.