Light On

Аквариум — это зоопарк. Когда-то толпы людей, массы детей и родителей, мечущихся вокруг, кричащих, бегающих и прыгающих повсюду, вызывали у него беспокойство, тревогу, заставляли возвращаться в квартиру, в тьму. Когда-то. Теперь он прекрасно справляется с этим. С уверенностью. Он здесь со своей семьей, со своими девочками. Он даже наслаждается этим, рассматривая все аквариумы, рыб, скатов, акул, и гордится, когда Эмме удается выкрикнуть слово «рыба». Он подбадривает ее, сдвигая вниз тряпочную маску, чтобы поцеловать ее в макушку. Он поддерживает тебя одной рукой за спину, а другой толкает пустую коляску. То, что ты рядом, на расстоянии вытянутой руки, заглушает тревогу, постоянно бурлящую в глубине его сознания, и он прижимает тебя к себе каждый раз, когда ты ему это позволяешь. Эммалина иногда заглядывает к нему через твое плечо или, если он не сразу попадает в поле ее зрения, мотает головой туда-сюда, пытаясь понять, куда он делся. — Я здесь, — он успокаивает ее, поглаживая по спине, — Я здесь, малышка. Закатив глаза, ты мило улыбаешься ему и ей и наклоняешься вперед, чмокнув ее в щеку, а затем указываешь на изогнутое стекло аквариума. — Смотри, Эмма! — группа медуз дрейфует в центре помещения, и он подталкивает вас двоих вперед, чтобы она могла посмотреть, не обращая внимания на пяти и шестилетних детей, которые толкаются вокруг его ног. Она визжит от радости, хихикает как сумасшедшая, изо всех сил шлепая рукой по стеклу, за что немедленно получает от тебя мягкий укор. — Нежнее, детка. Нежнее, — ее маленькая бровь нахмуривается от недовольства, и она брыкается в твоих руках, снова поворачиваясь, чтобы найти его. Он уже собирается потянуться к ней, чтобы дать твоей спине передышку, когда она начинает лепетать, высокие звуки превращаются в смесь слов и… — Папа, — твои глаза округлились, — Папапапа… Сердце Саймона разрывается в груди, поток эмоций обрушивается на него, смывая его с лица земли. Ладонь закрывает твой рот, разинутый в шоке, и он видит радость в твоих глазах, радость и боль, присутствие призрака, который все еще преследует твое счастье, как и его. — Вот…эм… — ты поднимаешь ее на руки, и он смотрит на ее милое, детское личико, щечки, раздувающиеся от почти беззубой улыбки, крошечные пальчики, тянущиеся к его маске. — Папа! — он не отвечает, его молчание расстраивает, и она становится все более требовательной, счастливая мелодия сменяется недовольным рыком, — Папа, папа! — Шшшш, эй. Все в порядке, — он наклоняется, прижимая ее к себе, — Я здесь. Ты отходишь назад, выражение лица тяжелое от горя и светлое от счастья, а он смотрит тебе в глаза. Ему не нужно говорить, не нужно спрашивать. Ты в порядке? Тебе нравится это? Твои руки смыкаются, и ты киваешь. Через некоторое время он прочищает горло, — Как она… — Наверное, я называла тебя папой, дома, когда обращалась к тебе, знаешь? На тебе маска из миллиона эмоций, смущения и стыда, печали и восторга. Все они смешиваются вместе, и на глаза наворачиваются слезы, вытирая, ты смущенно смеешься. — Я… мне очень жаль. Я не знаю, как относиться к тому, что она сказала это, да и тебя я не спрашивала. Это… это, я… — Я знаю, милая. Я знаю. Все в порядке, — он подходит ближе, Эммалина жует край его маски, зарывшись лицом в его грудь. Его лоб касается твоего, и он закрывает глаза. Он не знает, как поблагодарить тебя за этот подарок, за эту любовь, за эту жизнь, которую ты ему подарила, поэтому все, что он может сказать — это три слова, которые он говорит все время, три слова, которые он шепчет тебе на кожу по ночам, три слова, которые он дает Эмме, когда укладывает ее в постель — «Я люблю тебя». Твои пальцы крепко сжимают его пальцы, водянистая улыбка озаряет всю комнату. — Мы тоже тебя любим.